Текст книги "Попаданка на минималках (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 21. Дорожные приключения

Мы вышли на рассвете.

Не из кондитерской (она осталась с Нессой; я доверила ей ключи, рецепт кексов и фразу: «Если придёт Милдред – улыбайся и корми кексами. Это отвлекает.»). А из дома Кэла – того самого каменного дома с книгами и гномом-копиром, который стал для меня первым пристанищем в Элларии.

Команда собралась у крыльца. Семеро: я, Кэл, Графит, Дракоша, Ганс, Марта и Элвин. Плюс – припасы (мука, яйца, масло, сахар, формы; кондитер без инструментов – как рыцарь без меча), вода (три фляги), еда (хлеб, сыр, сушёное мясо), и – кристалл. Осколок барьера. Тёплый, пульсирующий, живой. В моём кармане. Рядом с меткой.

Ганс выглядел так, будто его вели на казнь. Большой, красный, с мечом за спиной (он终于 достал его из ножен; пыль стряхнул; меч оказался – красивым; стальным, с гравировкой, которую я не могла прочитать, но чувствовала: древней, тёплой, защитной). Его лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами (он не спал; «я не могу спать перед походом,» сказал он; «это – ритуал»; на самом деле – страх).

– Ты в порядке? – спросила я.

– Нет, – сказал он честно. – Я иду к точке соединения. С драконом. С котом, который говорит. С музыкантом, который останавливает время. И с кондитером, которая спасает мир тортом. Я – не в порядке.

– Но ты – идёшь.

– Иду. Потому что обещал. И потому что... – он посмотрел на тарелку с кексами, которые я взяла с собой (три штуки; «на дорогу»), – ...кекс.

– Кекс – это мотиватор?

– Кекс – это единственное, что делает этот поход терпимым.

Марта пришла с рюкзаком. Огромным, кожаным, с множеством карманов, из которых торчали свёртки, склянки и перья. В руке – блокнот. На голове – шляпа (широкополая, с пером; «я – художник; художники носят шляпы; это – закон»).

– Готова? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Но рисунок готов.

Она показала блокнот. На первой странице – карта. Не географическая (она не умела рисовать географические), а – эмоциональная. Линия маршрута – красная, извилистая, с пометками: «тоска» (у подъёма в горы), «надежда» (у поляны), «страх» (у границы леса), «дом» (у точки соединения).

– Почему «дом»? – спросила я, указывая на последнюю пометку.

– Потому что точка соединения – это место, где два мира – дома, – сказала Марта. – Каждый – в своём. Но – рядом. Это – как соседи, которые живут за стеной. Разные – но вместе.

– Мост, – сказала я.

– Мост, – подтвердила она.

Элвин пришёл последним. Без вещей. Без рюкзака. Без запасов. Только – флейта. Деревянная, тонкая, с шестью отверстиями и звуком, который я слышала в парке: тихий, далёкий, как шёпот.

– Ты не взял еду? – спросил Ганс.

– Еда – в пути, – сказал Элвин.

– Где?!

– В лесу. Ягоды. Орехи. Грибы. Я знаю, где растут.

– А если не найдёшь?

– Тогда – флейта. Сыграю – и деревья дадут.

– Деревья... дают еду?

– Деревья дают всё. Если попросить вежливо.

Ганс посмотрел на него так, будто хотел сказать: «Вы – все сумасшедшие,» но сдержался. Потому что Элвин – старик. А стариков в Элларии не обижают. Даже если они разговаривают с деревьями.

Мы тронулись.

Путь к точке соединения, по словам Марты, занимал три дня. Первый – через лес. Второй – через горы. Третий – через... нечто, что она не могла описать («там – другое; не лес, не горы; что-то третье; я рисовала, но не вышло»).

Первый день – лес. Знакомый. Тот самый, в котором я появилась две недели назад. Деревья – высокие, с кронами, сквозь которые просачивался золотой свет. Тропинка – узкая, мшистая, с корнями, за которые цеплялись ноги.

Я шла впереди (Графит указывал путь; «налево, направо, прямо, остановка – здесь мыши; обходите»). Кэл – рядом, молча, с лицом, которое стало... другим. Не усталым – сосредоточенным. Как лицо человека, который идёт к месту, которое знает и которого боится.

– Ты в порядке? – спросила я шёпотом.

– Нет, – сказал он. – Но иду.

– Почему?

– Потому что... – он помолчал, – ...потому что я начал это. Три года назад. Пробоина – моя вина. Не Гримвальда – моя. Я нажал кнопку. Я произнёс заклинание. Я... – его голос дрогнул.

– Ты был инструментом, – сказала я. – Графит рассказал.

– Инструмент тоже виноват, – сказал Кэл. – Нож не виноват, что режет. Но если нож знал – он виноват.

– Ты не знал.

– Не знал – но почувствовал. Перед взрывом – я чувствовал, что что-то не так. Мана – не текла. Она – рвалась. Как... – он подобрал слово, – ...как тесто, которое перекисло. Оно рвёт форму. Ты чувствуешь – но не останавливаешь. Потому что веришь: получится.

– Ты верил?

– Верил. Безумно. Как ты веришь в торт.

– Я верю в торт, потому что торт – не подводит.

– А я верил в магию, потому что магия – подводит. Редко. Но – метко.

Мы шли молча. Час, два, три. Лес становился гуще. Деревья – выше. Воздух – плотнее, с запахом мха, грибов и маны (здесь мана была гуще, чем в городе; я чувствовала её кожей, как тёплый душ).

Ганс шёл сзади. Большой, тяжёлый, с мечом за спиной и лицом, которое выражало одно: «Я хочу домой.» Но он шёл. Не отставал. Не жаловался (почти). И – что удивительно – помогал: прокладывал тропу (его меч работал как мачете; он рубил ветви с ловкостью, которая говорила: «Я – не только трус; я – бывший рыцарь.»), переносил рюкзак Марты (она несла его на спине, но уставала; Ганс взял без вопросов), и – один раз – спас Графита.

Графит шёл по тропинке (он отказался от переноски; «Стражи не носятся; они – идут») и не заметил корень. Запнулся. Полетел вперёд (кот + скорость + корень = катастрофа). Ганс поймал его – одной рукой, инстинктивно, как ловят мяч.

– Спасибо, – сказал Графит, вися в руке Ганса.

– Не за что, – сказал Ганс.

– Я – Страж. Стражей не носят.

– Ты – кот. Котов носят.

– Я – и то, и другое.

– Тогда – спасибо за доверие.

Графит моргнул. Потом – замурлыкал. Тихо, робко, как мурлыкает кот, которого взяли на руки впервые.

– Ты мурлычешь, – сказала я.

– Я всегда мурлычу, – сказал он. – Это не новость.

– Но сейчас – по-другому.

– Как?

– Теплее.

Он не ответил. Но мурлыканье стало громче.

Марта шла с блокнотом и рисовала. Всё. Деревья. Тропинку. Ганса с мечом. Кэла с лицом. Меня с Дракошей на плече. Графита, который делал вид, что не позирует (но позировал; его хвост – торчком; это – поза).

– Зачем рисуешь? – спросила я.

– Чтобы помнить, – сказала Марта. – Я потеряла год. Потому что не записала. Не нарисовала. Не запомнила. Теперь – рисую всё. Каждый момент. Каждое лицо. Каждую... – она посмотрела на Дракошу, который фыркнул и оставил искру на ветке, – ...искру.

– Искры тоже?

– Всё, – сказала она. – Даже искры.

Элвин шёл тихо. Не впереди, не сзади – рядом, чуть в стороне, как идут тени или духи: незаметно, но – присутственно. Его флейта была в руке. Он не играл – но держал. Как солдат держит оружие. Не для атаки – для защиты.

К полудню мы вышли к реке.

Нет, не реке – ручью. Узкому, быстрому, с водой, которая была... необычной. Не прозрачной (как вода в московских ручьях) и не мутной (как вода в лужах). А – золотистой. Светящейся. С маной.

– Ручей Маналай, – сказал Элвин, останавливаясь. – Он течёт из точки соединения. Мана – в каждой капле. Пейте – не бойтесь. Это – чистая энергия.

– Чистая? – спросил Ганс настороженно.

– Чистая, – подтвердил Элвин. – Без примесей. Без магии. Без... Гримвальда.

– Откуда вы знаете про Гримвальда? – спросил Ганс.

– Деревья рассказали.

– Деревья... – Ганс покачал головой. – Я не привык.

– Привыкнете, – сказал Элвин. – Или нет. Это – не важно. Важно – пить. И – идти.

Мы пили. Вода – золотистая, тёплая, сладковатая, с тем самым привкусом маны, который я чувствовала с первого дня. От неё – теплело внутри. Не тело – душа. Как от кекса с маной. Как от объятия. Как от... дома.

– Вкусно, – сказала я.

– Конечно, – сказал Элвин. – Ручей – из точки соединения. Там – два мира. Вода – несёт в себе оба. Ваш – и наш.

– Я чувствую... Москву? – удивилась я.

– Нет, – сказал Элвин. – Вы чувствуете – память. Москву – вы помните. Ручей – активирует память. Не конкретную – эмоциональную. То, что вы чувствовали дома.

– Что я чувствовала?

– Вы знаете лучше меня.

Я закрыла глаза. Пила. И – чувствовала. Не Москву. Не квартиру. Не работу. А – что-то другое. Мамину кухню. Запах пирога. Голос бабушки: «Алиса, иди, попробуй.» Тепло плиты. Холод миски с тестом. И – кота. Графита. Который сидел на кухонном столе и смотрел на пирог с выражением «это моё».

– Дом, – сказала я, открывая глаза.

– Дом, – подтвердил Элвин. – Не место – чувство. Вы носите его в себе. Всегда.

– Ты – философ? – спросил Ганс.

– Я – музыкант, – сказал Элвин. – Музыканты – философы. Не по образованию – по профессии.

– Я думал, музыканты – просто играют.

– Игра – это философия. Каждая нота – мысль. Каждая пауза – вопрос. Каждая мелодия – ответ.

– На что?

– На жизнь.

Ганс замолчал. Не потому что согласился – потому что не знал, что ответить.

Мы перешли ручей (мост – каменный, древний, с рунами, которые светились при прикосновении). И пошли дальше – в горы.

Горы в Элларии оказались... не такими, как я ожидала. Не высокими, не скалистыми, не снежными. А – зелёными. Пологими. С лесом на склонах и тропами между ними. Как холмы, но больше. Как горы, но мягче.

– Это – предгорья, – сказал Кэл. – Настоящие горы – дальше. Но мы туда не пойдём.

– Почему?

– Потому что точка соединения – не в горах. Она – между. Между лесом и горами. Между низом и верхом. Между... – он посмотрел на небо, – ...небом и землёй.

– Между небом и землёй?

– Точка соединения – висит, – сказал он. – Не на земле. Не в воздухе. А – между. Как... капля, которая вот-вот упадёт, но не падает.

– Как тесто на ложке, – сказала я. – Которое висит и не падает.

– Именно, – сказал Кэл. – Тесто на ложке. Между мукой и формой. Между потенциалом и результатом.

– Ты сравниваешь точку соединения с тестом?

– Я перенимаю твои сравнения. Они – работают.

Я улыбнулась. Он – тоже. Маленькой, едва заметной улыбкой, которая меняла его лицо.

К вечеру – привал. На поляне. Маленькой, тихой, с мхом и ручьём (другим, не золотистым; обычным, холодным, с запахом камня). Ганс разжёг костёр (быстро, ловко; «я – охранник; костёр – мой профиль»). Марта расстелила одеяло (из рюкзака; тёплое, шерстяное, с запахом чернил). Элвин сел у костра и достал флейту.

Не заиграл. Просто – держал. Смотрел на огонь. Молчал.

– Элвин, – сказала я.

– Что?

– Ты не играешь?

– Не сейчас. Сейчас – слушаю.

– Что слушаешь?

– Лес, – сказал он. – Он шепчет.

– Что говорит?

– Говорит: «Идите. Не бойтесь. Мы – рядом.»

– Лес... поддерживает?

– Лес – всегда поддерживает. Просто люди – не слышат.

Ганс посмотрел на деревья вокруг поляны. На высокие стволы, на тёмные кроны, на тени, которые падали от костра.

– Я не слышу, – сказал он.

– Ты – не слушаешь, – поправил Элвин. – Разница.

– Какая?

– Слышать – это физика. Звук попадает в ухо. А слушать – это душа. Звук попадает в сердце.

– Я... не умею слушать сердцем.

– Научишься. Все учатся. Некоторые – за жизнь. Некоторые – за миг. Зависит от... – он посмотрел на костёр, – ...от того, готов ли ты.

– К чему готов?

– К тому, чтобы слышать не ушами.

Я села рядом с Элвином. Костёр горел – тихо, жёлто, с треском веток. Вокруг – ночь, деревья, тишина. Команда – у костра: Ганс лежал (он устал; «я – большой; большой – тяжело»), Марта рисовала (она всегда рисовала; «я – художник; художники рисуют; это – как дышать»), Кэл – сидел с книгой (или делал вид), Графит – на моём коленях (он запрыгнул, не спрашивая; «я – Страж; Стражи имеют право на колени»), Дракоша – у костра, фыркал на огонь (он, кажется, думал, что костёр – родственник; они обменивались искрами).

– Элвин, – сказала я. – Точка соединения. Ты – был там?

– Был, – сказал он. – Давно. Очень давно.

– Когда?

– Когда миры ещё были связаны. Тысячу лет назад.

– Тысячу?!

– Я – стар, – сказал он просто. – Не как люди считают возраст. А – по-настоящему. Я помню времена, когда миры были связаны. Когда врата стояли. Когда люди ходили туда-сюда. Без страха. Без пробоин. Без... Гримвальда.

– Ты помнишь Гримвальда?

– Нет. Гримвальд – молодой. Сравнительно. Но я помню тех, кто был до него. Магов, которые разрушили связь. Они – боялись. Не миры – неизвестности. Они не знали, что будет, если миры останутся связанными. И – решили: лучше разрушить, чем рисковать.

– Это... трусливо, – сказала я.

– Это – человечески, – поправил Элвин. – Люди боятся того, чего не понимают. Это – нормально. Ненормально – другое: они не попытались понять. Не задали вопросов. Не... – он посмотрел на флейту, – ...не послушали.

– Не послушали?

– Миры – говорят. Тысячу лет – говорят. Но люди – не слышат. Потому что не умеют слушать.

– А ты?

– Я – слышу. Через флейту. Через деревья. Через... – он коснулся груди, – ...здесь. Место, которое люди забыли.

– Сердце?

– Не сердце – интуицию. То, что чувствуешь, но не можешь объяснить. То, что знаешь, но не можешь доказать. То, что... – он замолчал, – ...называют «безумием», когда не понимают.

– Безумие и гений...

– Не соседи, – перебил Элвин. – Одно и то же. Просто люди делят на «нормальное» и «ненормальное». А мир – не делит. Мир – целый.

Я молчала. Смотрела на костёр. На огонь. На искры, которые поднимались вверх – маленькие, золотые, как манакапли – и гасли в темноте.

– Завтра, – сказала я наконец.

– Завтра, – подтвердил Элвин. – Второй день. Горы. И – граница.

– Граница?

– Граница между лесом и точкой соединения. Она – охраняется. Не магически – естественно. Там – нестабильно. Время – течёт иначе. Пространство – гнётся. Реальность – дрожит.

– И мы пройдём?

– С флейтой – пройдём. Без флейты – нет.

– Три секунды?

– Три секунды, – подтвердил он. – Не больше. Не меньше. Ровно три.

– Почему три?

– Три – число моста. Два берега – плюс связь. Три.

– Это... нумерология?

– Это – математика, – сказал Элвин. – Простая. Как рецепт: мука, яйца, масло. Три. Без одного – не получится.

– Ты сравниваешь магию с рецептом?

– Я сравниваю всё с рецептом, – сказал он. – Мир – это рецепт. Который кто-то написал. И который все пытаются испортить.

– Кто написал?

– Не знаю. Но – хорошо написал. Два мира. Два вкуса. И – мост между ними. Который – вы.

– Я – мост.

– Вы – мост, – подтвердил он. – Не потому что хотите. А потому что – так задумано. Кем-то. Давно. Который знал, что придёт кондитер. И что кондитер – спасёт.

– Кондитер спасёт мир, – повторила я. – Это звучит... нелепо.

– Нелепое – часто бывает правдой, – сказал Элвин. – Правда – не красива. Красиво – ложь. А правда – нелепа. Как кот, который говорит. Как дракон, который не летает. Как кондитер, которая спасает вселенную.

– Фырок, – сказал Дракоша из-за костра, подтверждая.

– Не обижайся, – сказала я. – Ты – летаешь. Потихоньку.

– Фырок-фырок.

– Хорошо. Не летаешь. Но – прыгаешь. Это – начало.

– Фырок, – сказал Дракоша с надеждой.

Ночь на поляне оказалась тихой. Не такой, как в доме Кэла (с ш-ш-ш гнома-копира и мурлыканьем Графита). А – настоящей. Лесной. С криками ночных птиц, шелестом листьев и далёким рокотом, который я не могла определить.

– Что это? – спросила я, прислушиваясь.

– Горы, – сказал Кэл из-за спины. – Они дышат.

– Горы... дышат?

– Магические горы – живые. Как деревья. Как реки. Как... – он помолчал, – ...как всё в этом мире.

– В моём мире горы не дышат.

– В вашем мире – многое не дышит. Потому что мана – слабая. Мана – это дыхание мира. Без неё – мир мёртв.

– Мёртв?

– Не буквально. Но – нечувствительный. Не слышит. Не видит. Не... дышит.

– А я?

– Ты – чувствуешь. Потому что метка. Потому что пробоина. Потому что... – он замолчал дольше, – ...потому что ты – особенная.

– Ты уже говорил.

– Буду говорить, пока это правда.

Я легла на одеяло (Марта одолжила второе; «у меня два; я всегда беру два; на случай, если первое потеряется»). Графит – рядом (он устроился на моём животе; «я – Страж; Стражи спят на постах; твой живот – мой пост»). Дракоша – у костра, рядом с головёшками, которые тлели золотым.

Кэл сидел у костра. Не ложился. Не спал. Смотрел на огонь – молча, с лицом, которое я видела только один раз: в первый вечер, когда он рассказал о пробоине. Лицо человека, который несёт на себе больше, чем может.

– Кэл, – позвала я тихо.

– Что?

– Ложись спать.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что... завтра.

– Завтра – граница.

– Граница – место, где я... – он замолчал, – ...где я взорвался. Три года назад. Эксперимент был здесь. На границе. Я стоял там – и мана взорвалась. Я помню. Всё. Запах. Свет. Боль. И – пробоину, которая открылась, как рана.

– Ты боишься?

– Не боюсь... возвращаться. Боюсь – повторить.

– Повторить?

– Взрыв. Если я... подойду слишком близко – мана может активироваться. Та, что во мне. Остаток взрыва. Она – внутри. Три года. Ждёт.

– Ждёт чего?

– Разрешения, – сказал он тихо. – Мана – не злая. Она – не хочет взрываться. Но если её спровоцировать...

– Кто спровоцирует?

– Гримвальд, – сказал Кэл. – Если он будет там. Если он активирует пробоину. Если... – его голос дрогнул, – ...если он решит использовать меня снова.

– Он не использует, – сказала я.

– Откуда знаешь?

– Потому что я буду рядом.

Он молчал. Долго. Потом сказал – тихо, почти шёпотом, с голосом, который звучал так, будто каждое слово было мостом между ним и пропастью:

– Ты... обещаешь?

– Обещаю, – сказала я. – Я – кондитер. Кондитеры не бросают своих.

– Своих?

– Своих. Ты – мой. Как Графит. Как Дракоша. Как Несса. Как... – я замолчала, – ...как все, кто рядом.

– Ты... считаешь меня своим?

– Считаю.

– Почему?

– Потому что ты варишь мне кашу каждое утро. Потому что купил фартук. Потому что не спишь, когда я в опасности. Потому что... – я подобрала слово, – ...потому что ты – не шум. Ты – аромат.

Он молчал. Долго. Потом – лёг. На землю, рядом с костром, с книгой под головой вместо подушки и с лицом, которое было... спокойным. Не усталым. Не напряжённым. А – спокойным. Как лицо человека, который нашёл то, что искал, и наконец-то может уснуть.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной, – ответила я.

– И... спасибо.

– Не за что.

– За многое. За... – он замолчал, – ...за то, что ты – не шум.

– А ты – не пустота.

Он замолчал. Я замолчала. Графит замурлыкал. Дракоша фыркнул. Костёр потрескивал. Лес шелестел. Горы дышали.

И – мы уснули. Все семеро. На поляне, в лесу, под двумя месяцами, с костром и флейтой, с мечом и блокнотом, с котом-Стражем и драконом, который не умеет летать.

Завтра – горы. Граница. Три секунды Элвина. И – точка соединения, где два мира ждут моста.

Моста из торта. Моста из доверия. Моста из... нас.

«Кондитерская,» подумала я на грани сна. «Я просто хотела открыть кондитерскую.»

Но, как оказалось, «просто» – это было больше. Гораздо больше. Чем два мира. Чем магия. Чем тысяча лет.

Это – была жизнь. И я – не отступлю.

Глава 22. Через границу

Границу я узнала раньше, чем её увидела.

Не глазами – кожей. На расстоянии ста шагов от неё воздух изменился. Не температурой (было тепло, как и вчера). Не запахом (пахло лесом, мхом, маной). А – плотностью. Воздух стал... гуще. Как будто кто-то добавил в атмосферу сахар – много, непомерно много – и теперь каждый вдох давался с усилием, как глоток густого сиропа.

– Мы близко, – сказал Графит. Он шёл впереди и остановился – резко, как останавливаются кошки, которые чувствуют опасность раньше, чем видят.

– Я чувствую, – сказала я.

– Ты чувствуешь раньше всех, – сказал он. – Это – метка. Она реагирует на границу. Как компас.

Я посмотрела на ладонь. Метка горела – ярко, зелёно, с пульсацией, которая ускорялась по мере приближения. Не просто горела – пульсировала в такт чему-то, чего я не слышала, но чувствовала: сердцебиению земли.

Мы вышли на поляну.

И я остановилась.

Перед нами – граница.

Не стена (хотя так и хотелось сказать). Не забор. Не барьер в привычном смысле. А – линия. Тонкая, мерцающая, идущая через поляну, как трещина в стекле. По одну сторону – лес. Привычный, зелёный, живой. По другую – нечто, что я не могла назвать.

Нет, не тьма. Не пустота. Не хаос. А – серебристая дымка, которая стояла стеной, высотой – от земли до неба, шириной – от горизонта до горизонта. В дымке – мелькали образы. Не чёткие, не ясные – как отражения в кривом зеркале. Москва. Крыши домов. Фонари. Машины. Люди. И – Эллария. Башни. Флаги. Драконы. Мана.

Два мира. Рядом. Разделённые тонкой линией, которая трещала – тихо, настойчиво, как трескается лёд весной.

– Граница, – сказал Кэл. Его голос был... странным. Не усталым. Не злым. А – таким, каким я его слышала только один раз: в первый вечер, когда он рассказал о пробоине. Голосом человека, который видит рану, которую сам нанёс.

– Она... красива, – сказала я.

– Она – больна, – сказал Кэл. – Три года назад она была целой. Сейчас – трескается. Каждый день – больше. Каждый час – глубже.

– Ты это видишь?

– Вижу. Маги видят. Трещины – как шрамы. Большие, маленькие, глубокие, поверхностные. Их – сотни. Может, тысячи.

– Их можно залечить?

– Можно. Кристаллом. – Он посмотрел на мою руку, в которой лежал осколок. – Если подойти достаточно близко.

– Насколько близко?

– Ровно настолько, чтобы коснуться.

– Там – нестабильно, – сказал Элвин. Он стоял рядом, с флейтой в руке, и смотрел на границу с выражением человека, который видит старого знакомого. – Время течёт иначе. Пространство гнётся. Реальность – дрожит.

– Я знаю, – сказал Кэл. – Я – был здесь.

– Ты был здесь три года назад, – поправил Элвин. – Три года – многое меняет. Граница стала слабее. Нестабильнее. Опаснее.

– Три секунды – достаточно?

– Достаточно, – сказал Элвин. – Но – ровно три. Не две. Не четыре. Ровно три. Если меньше – мы не пройдём. Если больше – застрянем.

– Ты уверен?

– Я – музыкант. Я знаю время. Как вы знаете тесто.

– Тесто не останавливается.

– Время – тоже. Оно – замедляется. Не останавливается. Это – разница.

Ганс стоял позади и молчал. Его лицо было белым. Руки – дрожали. Меч – в ножнах (он снова спрятал его; видимо, перед границей меч казался ему бесполезным).

– Ганс, – сказала я.

– Что? – его голос был тихим, сиплым, как у человека, который хочет убежать, но держится.

– Ты – идёшь?

Он молчал. Долго. Смотрел на границу. На серебристую дымку. На образы, которые мелькали: Москва, Эллария, два мира, переплетённые, как нити в ткани.

– Иду, – сказал он наконец.

– Почему?

– Потому что... – он посмотрел на меня, потом на Дракошу (который сидел у меня на плече и смотрел на границу с выражением существа, которое чувствует родное), – ...потому что дракон не боится. А я – больше дракона.

– Ты – больше дракона?

– В размерах – да. В храбрости... – он помолчал, – ...нет. Но я – иду. Потому что обещал. И потому что... кекс.

– Кекс опять?

– Кекс – всегда. Он – мой якорь. Пока есть обещание кекса – есть причина идти.

Я улыбнулась. Он – тоже. Робко, неловко, с лицом человека, который не привык улыбаться, но пытается.

– Марта, – сказала я. – Ты готова?

Марта стояла с блокнотом и рисовала границу. Её руки дрожали – не от страха, а от... эмоции. На листе появлялась линия – тонкая, извилистая, с пометкой: «Боль. Надежда. Время.»

– Я... готова, – сказала она. – Не к тому, что там. А – к тому, что я вернусь.

– Вернёшься, – сказала я. – Обещаю.

– Ты обещала много, – сказала Марта. – Но я верю. Потому что ты... – она посмотрела на мой фартук, – ...ты в фартуке. А человек в фартуке – не врёт.

– Почему?

– Потому что фартук – это рабочая одежда. Рабочие – не врут. Они – делают.

– Графит говорил то же самое.

– Графит – мудрый.

– Графит – кот, – сказал Графит с поляны. – И – Страж. И – голодный. Если мы собираемся идти – давайте идти. Пока я не съел кого-нибудь.

– Ты не ешь людей, – сказала я.

– Обычно – нет. Но в стрессовых ситуациях – аппетит обостряется.

– Это угроза?

– Это констатация.

Я подошла к границе. Ближе. На десять шагов. На пять. На три.

Воздух – густой. Мана – плотная. Метка на ладони – горела так ярко, что зелёный свет отбрасывал тень на траву.

И – я услышала.

Не ушами – кожей. Не звук – вибрацию. Граница дрожала. Тихо, ровно, как дрожит струна после удара. Вибрация проникала в тело – в кости, в кровь, в мысли. И – говорила.

Не словами. Не образами. А – чувством. Чувством, которое я узнала с первого дня в Элларии: дом. Тепло. Присутствие. И – боль. Острую, ледяную, от которой хотелось отступить.

– Она... болит, – прошептала я.

– Она болит тысячу лет, – сказал Элвин позади. – С тех пор, как её сломали. Она – живая. И она – страдает.

– Можно помочь?

– Можно. Кристаллом. Ты – чувствуешь, что делать?

Я закрыла глаза. Держала кристалл в ладони. Чувствовала его пульсацию – ровную, тихую, как сердцебиение. И – чувствовала границу. Её дрожь. Её боль. Её... надежду.

– Она хочет, чтобы её починили, – сказала я.

– Она хочет, – подтвердил Элвин. – Не закрыли – починили. Не уничтожили – восстановили. Разница.

– Гримвальд хочет уничтожить, – сказала я.

– Гримвальд не слышит, – сказал Элвин. – Он – маг. Маги слушают ману. Не границу. Для него граница – препятствие. Для меня – существо.

– Для меня – тоже, – сказала я.

– Знаю. Поэтому ты – здесь. А не он.

Я открыла глаза. Посмотрела на команду. На Кэла – мага, который три года нёс вину. На Графита – Стража, который тысячу лет охранял границу. На Дракошу – дракона с метками, который был частью пробоины. На Ганса – рыцаря, который боялся, но шёл. На Марту – картографа, которая потеряла год и хотела его вернуть. На Элвина – музыканта, который слушал деревья и знал время.

– Идём, – сказала я.

– Идём, – подтвердили все. Не хором (как вчера) – по одному. Каждый – своим голосом. Своей интонацией. Своим страхом. Но – вместе.

Элвин вышел вперёд. Поднял флейту к губам. Закрыл глаза. Сделал вдох.

И – заиграл.

Мелодия была... не такой, как в парке. Не тихой. Не далёкой. Не шёпотом. А – ясной, чистой, с нотами, которые резали воздух, как нож режет тесто. Каждая нота – удар. Каждая пауза – вдох. Каждый такт – шаг вперёд.

– Сейчас, – сказал Элвин между нотами. – Когда я сыграю третью фразу – бегите. Не оглядывайтесь. Не останавливайтесь. Просто – бегите.

– Куда? – спросил Ганс.

– Вперёд. Через линию. Туда, где серебристая дымка.

– В ДЫМКУ?!

– В дымку. Она – не опасна. Она – граница. Мы пройдём через неё – как через занавес.

– Занавес?!

– Как через дверь, – поправил Элвин. – Дверь – между комнатами. Граница – между мирами. Мы – гости. Нас – пустят.

– Ты уверен?

– Нет. Но я – играю. А флейта – знает.

Первая фраза. Ноты – низкие, глубокие, как дыхание земли. Воздух вокруг нас сгустился – стал плотным, упругим, как тесто. Деревья на поляне наклонились – к нам, к флейте, к Элвину.

Вторая фраза. Ноты – выше, ярче, как крик птицы. Граница дрогнула – вся, от земли до неба, как дрожит занавес на ветру. Серебристая дымка заколыхалась. Образы внутри – Москва, Эллария – замелькали быстрее.

Третья фраза.

– БЕГИТЕ! – крикнул Элвин.

Мы побежали.

Я – впереди. С кристаллом в руке. С Дракошей на плече (он вцепился в мою куртку когтями и фыркал – испуганно, тихо, без огня). С Графитом у ноги (он бежал рядом – быстро, бесшумно, с хвостом, прижатым к телу). За мной – Кэл (его лицо – белое, руки – сжаты, мана – синяя, плотная, как щит). За Кэлом – Ганс (он бежал тяжело, громко, с мечом, который бился о спину). За Гансом – Марта (она держала блокнот в зубах; руки – свободны; ноги – работали). И – Элвин (он бежал и играл одновременно; флейта не замолкала ни на секунду; мелодия – сопровождали наши шаги, как барабанная дробь).

Граница – перед нами. Серебристая дымка – стена. Образы – мелькают. Москва – дом – мама – кухня – пирог – Графит на столе...

Я врезалась в дымку.

И – мир исчез.

Не темнота. Не пустота. А – отсутствие. Отсутствие звука, цвета, запаха, вкуса, осязания. Пять чувств – выключились. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки (ирония: в Элларии нет розеток).

Я бежала – но не чувствовала ног. Дышала – но не чувствовала воздуха. Кричала – но не слышала голоса.

И – считала. Внутри. Про себя. Одна секунда. Две. Три.

На третьей – мир вернулся.

Резко, как включается свет после отключения. Звук – хлынул. Цвет – залил. Запах – ударил. Вкус – заполнил рот (мана; густая, сладкая, с привкусом золота). Осязание – вернулось: под ногами – земля, но не та. Мягче. Теплее. Другая.

Я остановилась. Обернулась.

Команда – позади. Все – здесь. Все – целы. Кэл – стоит, дышит тяжело, лицо – белое, но живое. Ганс – лежит (он упал при выходе из дымки; «ноги подкосились,» сказал он потом; «это – нормально»). Марта – стоит с блокнотом (она рисовала ВО ВРЕМЯ бега; на листе – линия, извилистая, с пометкой «тьма, тишина, страх, свет»). Элвин – стоит с флейтой. Замолчал. Мелодия – закончилась.

– Три секунды? – спросила я.

– Три, – подтвердил Элвин. – Ровно. Мы – прошли.

– Все?

– Все.

Я огляделась.

Мы стояли... нигде. Не в лесу. Не в горах. Не в городе. А – в пространстве, которое не походило ни на что, что я видела.

Над нами – небо. Но не земное (голубое, с облаками) и не элларийское (тёмное, с месяцами). А – серебристое. Ровное, чистое, без звёзд, без солнца, без облаков. Просто – свет. Рассеянный, тёплый, как свет утреннего солнца, но без источника.

Под ногами – земля. Но не земляная (коричневая, влажная) и не каменная (серая, твёрдая). А – мягкая. Упругая. Как мох. Зелёная, тёплая, с пульсацией, которая была слышна не ушами – телом.

Вокруг – ничто. Не пустота (пустота – это отсутствие). А – потенциал. Как тесто до выпечки: оно – есть, но ещё не стало тем, чем должно стать. Оно – ждёт.

– Точка соединения, – сказал Элвин. Его голос звучал иначе – яснее, чище, как звучит голос в храме. – Между мирами. Ни там – ни здесь. Между.

– Здесь... красиво, – сказала Марта.

– Здесь – пусто, – сказал Ганс.

– Здесь – возможно, – сказал Кэл.

– Здесь – пахнет рыбой, – сказал Графит.

– Откуда?! – вырвалось у меня.

– Не знаю, – сказал Графит. – Но пахнет. Слабо. Далеко. Но – пахнет.

– Ты серьёзно?

– Я – всегда серьёзно, когда дело касается запахов.

Я не стала спорить с котом о рыбных запахах в точке соединения между мирами. У меня были дела поважнее.

– Кристалл, – сказала я, доставая осколок из кармана. – Где точка? Где ставить?

– В центре, – сказал Элвин. – Здесь – нет центра. Но он – чувствуется. Как сердцебиение. Земля пульсирует. Самое сильное пульсация – центр.

Я присела. Прикоснулась к земле. Закрыла глаза.

Пульсация – тихая, ровная, как метроном. Но – неравномерная. Слева – слабее. Справа – сильнее. Впереди – сильнее всего.

– Туда, – сказала я, указывая вперёд. – Метров... двадцать. Может, тридцать.

– Тридцать, – уточнил Графит. – Я чувствую тоже.

– Ты чувствуешь землю?

– Я – Страж. Я чувствую всё. Особенно – то, что связано с границей.

Мы пошли. Тридцать шагов по мягкой, пульсирующей земле, под серебристым небом, в пространстве, которое было одновременно ничем и всем.