Текст книги "Курсант Сенька. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ангор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Кто-то знал о твоём маршруте. У тебя есть враги?

Самир усмехнулся горько и устало.

– В наши времена враги есть у каждого, кто хоть что-то делает.

И они быстро перегрузили ящики в турецкий грузовик. Мехмет осторожно осмотрел каждый предмет, задержавшись у саркофага.

– Это что, правда настолько древний?

– Три тысячи лет, – тихо сказал Самир. – Царь Ахирама из Библоса спит здесь.

Турок присвистнул, качая головой.

– И всё это ты отдаёшь какому-то шотландцу?

– У него музей в Эдинбурге. Там вещи будут в безопасности, лучше чем у нас.

– Может и так. Только грустно это всё, брат. Наша история снова уплывает на Запад, – Мехмет пожал плечами и вздохнул тяжело, – и ответом ему был лишь тягостный вздох.

Они ехали всю ночь по тёмным турецким дорогам, петляя среди холмов и сонных деревушек. Самир пытался задремать в кабине, но сон не шёл. Перед глазами стоял Фарид, оставшийся в Бейруте с фигуркой Астарты. Думалось также о детях, которых накормят деньги от продажи диадемы, о древней царице Библоса, чья корона спустя три тысячи лет снова отправляется в изгнание…

У Омара же в этот момент дела тоже понемногу продвигались. В Кувейте его встретил местный посредник – палестинец Абу Сами. Худой и нервный человек с пронзительным взглядом пересчитал ящики и недовольно поднял бровь.

– Где остальное?

– Самир везёт самое ценное через горы, – объяснил Омар.

– Хорошо, – Абу Сами коротко кивнул. – Эти ящики завтра уйдут морем в Марсель – французы уже ждут.

Но вот только Омар не знал главного – Абу Сами уже договорился с другими покупателями. Часть груза – древние монеты и ювелирные украшения – исчезнет ещё до отправки во Францию и тихо осядет в частных коллекциях богатых кувейтских торговцев…

* * *

Спустя несколько дней Самир прибыл в Стамбул и встретился со Стерлингом в отеле «Пера Палас». Шотландец выглядел усталым – долгий перелёт из Эдинбурга через Лондон дался ему нелегко. Самир заметил под глазами британца глубокие тени и нервную дрожь пальцев.

– Вы привезли? – спросил Стерлинг вместо приветствия.

Самир молча кивнул и внимательно посмотрел на собеседника.

– Всё как договаривались.

Шотландец облегчённо вздохнул и едва заметно улыбнулся уголками губ.

– Отлично… отлично… Вы даже не представляете, как это важно для музея.

Самир помолчал секунду и тихо добавил.

– Я знаю только одно – за каждую такую вещь кто-то платит цену выше золота.

Стерлинг опустил взгляд и отвёл глаза в сторону окна, за которым шумел вечерний Стамбул – город контрастов, контрабандистов и тайных сделок, где прошлое слишком легко превращалось в товар.

– А где остальное? – резко спросил Стерлинг, нервно оглядывая привезённые ящики.

Самир устало пожал плечами, избегая взгляда шотландца.

– Были проблемы на дороге. Часть груза пришлось бросить.

Стерлинг нахмурился, сжав кулаки, но стоило ему узнать о диадеме царицы Библоса, как гнев сменился восторгом. Глаза археолога вспыхнули жадным огнём.

– Невероятно… – прошептал он, осторожно касаясь пальцами драгоценностей. – Она даже прекраснее, чем я мог себе представить.

Диадема переливалась в свете старой настольной лампы, словно оживая после тысячелетнего сна. Каждый завиток золота, каждый сверкающий самоцвет шептал свою древнюю историю – о славе и величии забытого города, о царице, правившей три тысячи лет назад.

– А саркофаг Ахирама? – голос Стерлинга звучал напряжённо.

– Цел, – кивнул Самир. Он помолчал и добавил с тревогой, – но люди говорят, надпись на нём несёт проклятие…

– Я археолог, мистер аль-Хури, – а Стерлинг коротко усмехнулся, скрывая беспокойство. – Проклятия для меня – сказки для суеверных бедуинов.

Однако стоило ему увидеть древние финикийские письмена на крышке саркофага, как что-то холодное и тревожное кольнуло его сердце. Эти знаки были старше Библии, старше Гомера и всего того, что он привык считать началом цивилизации.

Деньги же перешли из рук в руки быстро и молча. Самир принял свою долю – пачку хрустящих британских фунтов, достаточную, чтобы накормить сотни голодных детей в разорённом войной Бейруте. Но в душе он чувствовал горечь – цена казалась слишком высокой.

– Вы действительно сохраните их? – тихо спросил он Стерлинга, не отрывая взгляда от древних сокровищ.

– Обещаю, – твёрдо ответил шотландец. – В моём музее они будут в полной безопасности.

И спустя неделю Самир вернулся в Бейрут. Фарид встретил его всё в том же тёмном подвале старого караван-сарая, где и началась эта опасная история. Он нервно курил сигарету «Cedars», выпуская сизые клубы дыма.

– Ну что там? – спросил Фарид хриплым голосом.

– Потеряли треть груза по дороге, – устало ответил Самир. – Главное довёз.

– Всё думаю… Правильно ли мы поступили?

– Не знаю… – Самир тяжело вздохнул и покачал головой. – Но другого выхода у нас не было.

Они замолчали, прислушиваясь к грохоту артиллерийских залпов за окном. Гражданская война продолжалась уже десять лет, разрывая Ливан на части. А где-то далеко отсюда, в холодном шотландском замке, древние сокровища обрели новый дом – чужой и холодный, но зато надёжный и спокойный. Теперь они были в безопасности от огня и человеческого безумия.

Глава 3

Вот и второй курс позади… А лето разлилось по Берёзовке густым, липким зноем, будто кто-то забыл выключить солнце. Я вернулся домой не тем мальчишкой, что уезжал два года назад, а человеком, которому будто век на плечи навалился. Дорога же к дому была вся в пыли, шаг сделаешь – облако поднимается, как призрак прошлого.

Но что-то в родной деревне было не так. В воздухе – тревога, в каждом взгляде – скрытая паника. Соседи шепчутся у калиток, будто вражеские самолёты над селом кружат.

Но уже на второй день здесь я понял – по району идут облавы – милицейские машины рыщут по дворам, арестовывают мужиков за самогон. Милиция работает чётко, без суеты – сегодня Ивана Кузьмича увели, вчера – Степана.

Отец же мой как-то сидел на крыльце, курил, да смотрел в сторону леса так, будто там прячется ответ на все его вопросы. Я знал этот взгляд – он всегда так смотрел перед грозой.

– Пап, – я сел рядом, чувствуя, как в груди сжимается что-то ледяное. – Что происходит? Деревня на ушах стоит.

Он затянулся дымом, молчал долго, будто слова застряли где-то в горле. Потом глянул исподлобья.

– А что должно происходить? Живём, как жили.

– Не ври мне, – я с трудом сдерживал дрожь в голосе. – Я же вижу, что творится вокруг. Кузьмича забрали вчера, Степана позавчера. За что, как думаешь?

– Ты что, совсем дуренем стал в своём училище? – отец резко повернулся. – Не понимаешь, что делается? Водку не достать так просто, народ звереет. А тут эти проверки…

– Пап, ты же не… – слова застряли в горле.

– Что – не? – голос его стал жёстким, будто топором рубанул. – Не кормлю семью? Не рву жилы ради вас?

У меня внутри всё вскипело. Я поднялся и посмотрел ему прямо в глаза.

– Хватит этим заниматься! Слышишь⁈ Завязывай немедленно! Ты понимаешь, чем это может закончиться? Посадят тебя – что с нами будет? С мамой? Со мной?

– Ты мне еще тут указывать будешь, щенок⁈ – отец вскочил, лицо налилось злостью. – Я тебя на ноги поставил, в люди вывел! А теперь ты мне советы даёшь?

– Щенок? – у меня кровь стучала в висках. – Я уже не тот мальчишка! Я вижу, чем ты рискуешь ради копеек! Если не понимаешь этого – ты слепой! У тебя ведь есть нормальная работа. Зачем еще и самогоном дополнительно торговать?

Отец вскинул руку, но тут из дома выскочила мама – вся бледная, руки дрожат.

– Пётр! Одумайся! Сын прав! – она стала между нами, а голос сорвался на плач. – Я каждую ночь не сплю! Думаю – когда за тобой придут? Хватит! Хватит рисковать!

– Зина, не лезь не в своё дело! – рявкнул отец.

– Как не в своё⁈ Это моя семья! Мой муж! Мой сын! Я не хочу остаться одна! Сенька учится – человеком станет… А ты…

Отец стоял тяжело дыша, кулаки сжал так, что костяшки побелели. Потом вдруг опустился на крыльцо и выдохнул.

– Что же делается…

Я сел рядом, а голос мой стал тише.

– Пап… Я не хочу с тобой ругаться. Я просто боюсь за тебя. За нас всех. Ты ведь умелый, руки золотые – неужели только самогон спасает?

Он долго молчал, а потом глухо сказал.

– Может, ты и прав… Завяжу. Только как жить-то дальше будем? Самогон неплохо приносил сверху…

Я посмотрел на него и впервые увидел – отец мой стал маленьким и усталым. Как будто весь мир вдруг навалился ему на плечи.

– Проживём, – я крепко обнял отца за плечи. – Главное – вместе держаться.

– Вот и хорошо. Вот и славно, – мама подошла, обняла нас обоих.

А затем… Затем пролетели дни, Берёзовка же все также томилась в зное и пыль висела в воздухе, будто занавеска. Я встретился с друзьями у ДК. Первым появился Макс загорелый, повзрослевший, в новой ситцевой рубашке.

– Максим! – я кинулся к нему, хлопнул по плечу. – Ну как ты? Как учёба?

– Да нормально всё, – улыбнулся он, сбросив с плеча сумку. – Практику новую прохожу в магазине, на складе. Интересно, но тяжко. Спина от ящиков болит правда.

Мы уселись с ним на завалинке у ДК. Но я помнил, как Макс когда-то влип в долги и чуть не попал под раздачу.

– Слушай, а с деньгами как? Не берёшь больше в долг?

– Сенька, я же зарёкся, – Макс сразу посерьёзнел. – Никогда больше не влезу в это дерьмо. Долги – это петля на горле. Лучше уж картошку есть без масла, чем потом по ночам прятаться. Сейчас подрабатываю грузчиком по вечерам. Тяжело, но зато сплю спокойно.

– Молодец, правильно, – я сжал ему руку. – Сам так живи и другим советуй.

Вскоре же подъехал Борька – приехал из города на автобусе.

– Борян! – я подскочил к нему. – Как жизнь?

– Да нормально! – засмеялся он хрипло. – Учусь хорошо.

А вскоре вдали заревел мотор мотоцикла. Мишка подлетел к ДК – весь в дорожной пыли, глаза горят.

– Пацаны! – заорал он с ходу, заглушая двигатель. – Отпросился на два дня! Начальник ворчал, но отпустил! Давайте гулять!

Мы обнялись все четверо. Когда-то вместе бегали по этим улицам босиком, а теперь каждый по-своему взрослел.

– Ну что? К речке? – предложил Макс. – Искупаемся?

И я только собрался встать, как подкатила телега. На ней парни из Ольховки – местные забияки. Вперёд выставился Стас Орешкин – здоровенный детина с наглой ухмылкой и бритым затылком.

– О-о-о! – заорал он на всю улицу. – Смотрите-ка! Берёзовские интеллигенты собрались! Один в торговом, другой в сельхозе… Чего ждёте? Медалей?

– Проезжайте мимо, Стасян, – спокойно сказал я и поднялся навстречу. – Не нарывайтесь.

– А мы и не нарываемся, Сеня! Мы ищем справедливость! – ухмыльнулся Орешкин и спрыгнул с телеги. За ним ещё шестеро таких же гоголей.

– Слышал я, у вас тут самогонщиков ловят… Твой батя тоже варит? Или только чужие?

У меня внутри всё вскипело. Борька сжал кулаки, а Макс побледнел.

– Повтори! – тихо бросил я и шагнул к нему.

– А что повторить? Что твой отец самогонщик? Или что вы тут все…

Он не успел договорить – мой кулак встретил его челюсть так быстро, что даже мухи не успели жужжать. Орешкин пошатнулся, но устоял. А дальше всё смешалось – крики, удары, пыль столбом… Их было семеро против нас четверых. Но мы дрались не за победу – за честь.

– Пацаны! К сараю! Там палки! – выкрикнул я сквозь грохот и бросился к деревянному сараю за ДК.

Мы рванули туда гурьбой – хватали что попало – доски, палки, черенки. Я первым делом урвал черенок от лопаты, остальные тоже не зевали.

– Борька, бери слева! Мишка, справа! Макс, тыл держи! – рявкнул я.

Ольховские лезли напором, но теперь силы были почти равны. Не просто кулаками – теперь у каждого в руках весомый аргумент. Первого я встретил тычком в живот – коротко, точно. Второго поддел ногой – тот рухнул в пыль. Длинная палка – это тебе не кулак. Борька же, хоть и неуклюжий, дрался как ломовой конь. А Мишка вертелся юрко, будто уж на сковороде. Макс, хоть и не боец, махал палкой отчаянно – так и ударил кого-то по плечу.

– В кольцо их! – орал Стас, но его дружки уже пятятся. Не до геройства.

Я понял – сейчас или никогда. Рванул вперед, полоснул Орешкина по ногам – он рухнул на землю. Навис над ним и черенок прижал к его груди.

– Еще раз про моего отца заикнёшься?

– Не… не скажу! – прохрипел он.

– И в Берёзовку больше ни ногой?

– Не сунемся…

– Тогда катитесь отсюда! Чтобы духу вашего не было!

Ольховские поднялись, кое-как залезли в телегу и укатили прочь, даже не оглянулись. Мы стояли посреди двора – мокрые, злые и счастливые. Макс вытирал кровь с разбитой губы. У Мишки на костяшках кожа лоскутами.

– Вот это да… – выдохнул Борька. – Думал, нас порвут.

– А я знал, что выстоим, – усмехнулся я.

– С чего вдруг? – удивился Макс.

– Потому что мы за своё стояли, а они просто хулиганы.

Вечером же мы уже сидели в лодке посреди реки. Солнце клонится к лесу, вода золотится. Борька лениво грёб веслом. Мишка болтал ногами за бортом. А Макс растянулся на досках и глаза прикрыл.

– Хорошо всё-таки, что мы разные, – сказал я негромко. – Каждый своё ищет. Но когда надо – вместе держимся.

– Да, – отозвался Макс. – И хорошо, что ты с батей поговорил. Мужик ты!

– Время сейчас такое… – я вздохнул. – Всё меняется. Главное себя не потерять.

Лодка покачивалась на воде, а где-то вдали кричали птицы. Я же смотрел на закат и все думал – жизнь это не только учёба да строевая на плацу. Это когда можешь защитить своих. И когда знаешь, за что дерёшься, то обязательно выстоишь.

Тем временем

Яркое солнце беспощадно плавило асфальт, когда поезд с протяжным, будто уставшим, свистом подкатывал к перрону. Коля Овечкин, подтянув ремень и поправив потертый вещмешок на плече, шагнул на знакомые бетонные плиты вокзала. Два года в военном училище не прошли даром – спина у него стала прямой, походка – уверенной, но в глазах все еще плясал тот самый мальчишеский огонёк, что когда-то зажигался по возвращении из пионерского лагеря.

У выхода его ждала мать. Лилия Борисовна теребила в пальцах тонкий ситцевый платочек, будто пыталась унять тревогу. За эти месяцы она заметно постарела – серебро в волосах стало гуще, морщинки у глаз прорезались глубже. Но улыбка – та самая, домашняя, тёплая, как свежий хлеб, – осталась прежней.

– Коленька! – всхлипнула она и бросилась к сыну, забыв обо всём на свете.

Коля крепко прижал мать к себе. Она дрожала от волнения, а от неё пахло родным запахом пирога – значит готовила.

– Мам, ну ты чего… – пробормотал он вполголоса, смущённо оглядываясь по сторонам. – Люди ведь смотрят.

– Пусть смотрят! – сдавленно выдохнула Лилия Борисовна и только крепче вцепилась в сына.

– Пойдём домой, мам. Я с дороги устал, – Коля взял её под руку.

Но по пути Лилия Борисовна не умолкала ни на минуту – словно боялась, что если замолчит, сын снова исчезнет. Рассказывала про соседей, про работу, про то, как Марья Ивановна с третьего этажа интересовалась его успехами.

– А помнишь, как ты в детстве с вокзала всегда бегом бежал? Всё тебе автобус был ни к чему! – засмеялась она. – А теперь вон какой взрослый…

Коля молчал, слушал родной голос и ловил запахи детства – пыль от тополей, горячий асфальт, дым заводских труб. Город не изменился – всё те же пятиэтажки с облупленной штукатуркой, те же дворы с песочницами и турниками. А когда вошли в дом, пахло наваристым супом и свежими огурцами. Лилия Борисовна суетилась на кухне, накрывая стол.

– Садись скорей, Коленька. Твой любимый суп сварила – с мясом! Не то что у вас в столовой наверняка…

– Да нормально кормят, мам, – усмехнулся Коля, развязывая шнурки. – Не жалуюсь.

За столом разговор лился неспешно. Мать расспрашивала про учёбу, про товарищей по курсу, про командиров. Коля отвечал коротко, но в каждом слове сквозила радость – он дома.

– Знаешь что, Коленька… – сказала Лилия Борисовна и налила ему стакан компота из вишни. – Может, завтра сходим в кино? Как раньше.

– Конечно, мам. А что ещё новенького в городе?

– Да что тут… – вздохнула она. – В парке новый аттракцион поставили – «Колесо обозрения». Вся молодёжь туда ходит. А ещё кафе-мороженое открыли на площади – теперь там всегда очередь.

Коля улыбнулся – дома всё было по-прежнему и всё чуть-чуть по-новому. Следующие же дни промчались, как электричка на перегоне – не успел оглянуться, а уже вечер. Коля с матерью ходили в кино, в зале пахло свежим лаком и чужими пирожками. Потом гуляли по Центральному парку. Коля, будто мальчишка, задерживался у каруселей, смотрел на сверкающие качели – сердце щемило от воспоминаний – вот здесь когда-то отец катал его на плечах, а рядом мать смеялась до слёз.

А затем в книжном магазине Коля выбрал для Лилии Борисовны книгу. У полки оба замолчали – вспомнили, как отец вечерами читал вслух, а потом спорил с соседями о прочитанном. Но молчание не было тяжёлым – скорее тёплым, родным.

– Пойдём, мам, – Коля легко взял мать под руку.

– Идём, сынок, – она улыбнулась так, что морщинки у глаз затанцевали.

И уже вечером дома – традиционное «Время» по телевизору. Диктор с каменным лицом, новости про урожай и фестиваль молодёжи в Москве. Лилия Борисовна вдруг отложила спицы и посмотрела на сына пристально.

– Коленька, а когда на дачу поедем? Картошку окучивать надо, грядки запустила без тебя совсем…

Коля едва заметно скривился. Дача для матери – святое – шесть соток за городом, где она сажала всё подряд и летом жила почти безвылазно.

– Поедем завтра, мам. Только не гони меня на рассвете, ладно?

– Да какой там рассвет! – всплеснула руками Лилия Борисовна. – В семь встанем, в восемь уже на автобусе будем. Пока не жарко – работать легче.

И утро выдалось бодрым – солнце только выглянуло из-за крыш, а Коля уже тащил на остановку увесистые сумки – в одной тяпка и лопата, в другой рассада в банках из-под майонеза. Мать всю дорогу что-то бормотала про колорадских жуков и соседку с её помидорами-гигантами.

Дача встретила запахом мокрой земли и свежей травы. Соседи уже копошились на своих участках – кто-то косил траву, кто-то ругался на воробьёв в клубнике.

– Ну что, сынок, за дело! – бодро скомандовала Лилия Борисовна и повязала платок.

Коля молча схватил тяпку и принялся за картошку. Спина быстро взмокла под майкой, но руки помнили каждое движение. Раз-два – сорняк прочь, три-четыре – земля рыхлая. В детстве он ненавидел эту работу, а теперь вдруг почувствовал странное спокойствие – здесь всё просто и понятно. И к обеду они справились с половиной огорода. Мать сварила картошку с укропом, открыла банку огурцов из запасов.

– Коленька, а давай шашлыки устроим? Мясо вчера достала по знакомству – свежее! Давно мы так не сидели…

– Отличная мысль, мам! Где мангал?

– В сарае найдёшь. Только почисти хорошенько!

Коля с энтузиазмом занялся делом – разжёг угли, замариновал мясо в луке с чёрным перцем и лавровым листом – как учил отец. А запах дыма пополз по всему садовому товариществу. Не прошло и получаса, как к забору подошли соседи – Олег Семёнович с женой Валентиной Николаевной. Олег Семёнович был в своей неизменной кепке и с газетой под мышкой.

– Ого, Коля приехал! – радостно крикнул он через плетень. – Слышу – шашлычком пахнет! Как служба?

– Здравствуйте, Олег Семёнович! Проходите к столу!

– Да ну что ты… Мы так, посмотреть зашли… – засуетилась Валентина Николаевна, но глаза её светились радостью.

Они присели на лавку у яблони. Коля ловил взгляд матери – она улыбалась по-настоящему счастливо. Шашлык же потрескивал на шампурах, над садом плыли облака дыма и смеха. В тот момент казалось – вот он настоящий дом и всё остальное подождёт.

– Мам, тащи тарелки! – гаркнул Коля с крыльца. – Сейчас весь двор за стол соберёмся!

Стол ломился от еды – дымящийся шашлык, картошка с укропом, маринованные огурцы из трёхлитровой банки. Соседи подтянулись быстро – на запах шашлыка в садовых товариществах всегда сбегались как на пожар. Олег Семёныч заливался анекдотами про армейскую службу и партийные собрания. Валентина Николаевна хлопотала с салатом, нахваливала Колю.

– Ну ты, Колька, мастер! Мясо как у повара в ресторане. Надо же!

И Лилия Борисовна сияла – глядела на сына с такой гордостью, будто он только что медаль получил.

– Слушай, Коля, – вдруг вспомнил Олег Семёныч, отпивая из гранёного стакана компот, – а помнишь, как ты пацаном к нам за яблоками лазил? Вон какой шустрый был!

Коля рассмеялся, утирая ладонью губы.

– Ещё бы не помнить! Вы меня тогда за ухо как схватили – думал, ухо навсегда останется у вас на дереве.

– Да брось! – махнул рукой сосед. – Детство оно на то и детство. А сейчас вон какой стал – курсант, почти офицер.

– Да куда там… – Коля смущённо пожал плечами. – Учиться ещё и учиться.

Смех, разговоры, звон вилок – летний вечер тянулся медленно, будто не хотел заканчиваться. Потом соседи ушли по домам – кто с банкой огурцов под мышкой, кто с последним анекдотом на устах.

Лилия Борисовна перемыла посуду и вышла к сыну на крыльцо. Солнце садилось, а воздух густел запахами дыма и травы.

– Коленька… – тихо сказала она. – А чего ты Машу не позвал? Она бы помогла нам сегодня…

Коля насупился, отвернулся к саду.

– Не надо про это, мам.

– Что ж случилось-то? – Лилия Борисовна тревожно пригляделась к сыну. – Вы же хорошо дружили. Девочка-то славная…

– Нашла себе другого, – Коля сжал кулаки на коленях. – Тоже из мединститута. Не нужен ей военный! – в голосе звякнула обида – настоящая, мужская. Лилия Борисовна вздохнула, погладила сына по голове, как в детстве.

– Ох ты мой горемыка… Больно?

– Переживу, – Коля пожал плечами.

– Конечно, переживёшь. Ты у меня не промах – и красивый, и умный. Найдёшь свою девчонку, вот увидишь. Только не держи зла.

Он впервые за вечер улыбнулся – устало, но по-настоящему.

– Спасибо тебе, мам.

– Да что ты! Я же мать твоя. Кто тебя пожалеет, если не я?

Они замолчали, а где-то вдали играла радиола. И Коля вдруг спросил.

– Мам… Ты не жалеешь, что я в военное пошёл?

Лилия Борисовна долго смотрела на закат.

– Дед твой военным был. Видно, судьба у нас такая – Родину защищать. Жалеть? Нет… Главное, чтобы ты человеком был. А гордиться тобой я уже могу.

– Буду стараться.

Она улыбнулась и поднялась.

– Пошли домой. Завтра дел много, а там тебе опять в училище ехать…

Коля поднялся вслед за матерью. Ещё несколько дней дома – потом казарма, строевая, лекции и экзамены. Но сейчас он просто был рядом с матерью под шершавым небом лета и этого было достаточно для счастья.

Афган

Пыль висела в воздухе густой, вязкой завесой – казалось, сама земля Афганистана дышит песком и горечью. Кирилл Козлов прикурил «Приму», затянулся до боли в легких и выпустил дым в раскалённое марево. Автомат лежал на коленях, тёплый от солнца, которое не знало пощады.

– Козлов! – рявкнул старшина Петренко, вынырнув из-за БТРа, как чёрт из табакерки. Его лицо – обветренное было суровым, но в глазах читалась не злость, а усталость. Усталость человека, который уже какое время таскает мальчишек по этим проклятым горам.

– Товарищ старшина, – Кирилл нехотя затушил сигарету о камень. – Нервы уже ни к чёрту. Вчера духи опять караван у Джелалабада перехватить пытались…

Петренко присел рядом, достал мятую пачку «Казбека» и молча протянул Кириллу. Это был знак – свои сигареты старшина делил только с теми, кого считал своими.

– Слушай сюда, Козлов, – сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. – Приказ пришёл. Завтра двигаем в Панджшер. Разведка говорит – в районе кишлака Рух собрались моджахеды. Надо чистить.

Кирилл почувствовал, как в животе скрутило ледяным комком. Панджшер – это не шутка. Там каждый камень – засада, каждый куст – смерть.

– А кто в группе? – спросил он, стараясь говорить спокойно.

– Как всегда – ты, Макаренко, Захаров с пулемётом, Усевич на радиостанции, Рахмон за рулём БТРа, а я командую.

В этот момент к ним подошёл Дима Макаренко. В руках он держал письмо матери и по глазам было видно – читает его не в первый раз.

– Кирилл, – тихо позвал он. – Мать пишет – урожай хороший в этом году будет… – голос предательски дрогнул. – И ещё спрашивает – когда домой вернусь?

Петренко поднялся, стряхнул пыль.

– Макаренко! Домой все вернёмся. Живыми и целыми. Главное – голову не теряй и приказы слушай чётко, – он замолчал, глядя на горы, что окружали лагерь. – Всё, идите снаряжение проверьте. Выход – ноль-шесть-ноль-ноль.

Но когда старшина ушёл, Дима сел рядом с Кириллом.

– Знаешь… мне страшно, – выдохнул он. – Не стыдно ведь признаться? Каждый раз думаю – вдруг не вернусь? Вдруг мать так и будет ждать письма… которого уже не будет?

Кирилл молча затянулся, потом положил руку на плечо друга.

– Димка… боятся все. Кто говорит обратное – тот врёт или совсем дурак. Но мы вместе – Гришка с нами, Толян, Рахмон… Мы друг за друга горой.

– Ты правда веришь, что выберемся?

Кирилл долго смотрел на горы и пыльное небо Афгана. Пыль въелась в кожу и стала частью его самого.

– Верю, – наконец сказал он глухо. – По-другому нельзя.

К вечеру же к ним подтянулись остальные. Захаров же Гриша как всегда шутил и даже тогда, когда всем хотелось молчать.

– Ну что, братва! – ухмыльнулся он, плюхаясь рядом. – Завтра опять на охоту? Честно говоря, эти духи уже поперёк горла стоят. Сидели бы дома да чай пили…

Все засмеялись коротко и зло – так смеются те, кто знает цену завтрашнему дню. Только Толя Усевич сидел молча – его пальцы ловко крутили ручки, взгляд сосредоточен, губы плотно сжаты. Говоруном он никогда не был, но если нужна связь – Толя не подводил.

– Связь с центром стабильная, – коротко бросил он. – Завтра работаем на 127,5. Наш позывной – «Беркут».

В стороне сидел Рахмон, их водитель. Русский у него был ломкий, но в глазах – сталь.

– БТР готов, – сказал он с мягким акцентом. – Всё проверил – масло, топливо, патроны. Не подведу.

Петренко же подошёл к ним, когда солнце уже тонуло за горами и небо налилось кровью.

– Слушайте внимательно, повторяю вам в последний раз, – начал он, не повышая голоса. – Завтра в шесть выдвигаемся. Маршрут – ущелье Хинджан, потом на север к Рукха. Разведка докладывает – там засели духи, до тридцати стволов. Задача – зачистить и вернуться

– Поддержка будет? – спросил Гриша Захаров, сжимая ремень пулемёта.

– Авиация на связи. Если что – вызовем «Крокодилов», но надеяться надо на себя.

Так что ночь выдалась рваной. Кирилл ворочался на топчане, курил «Приму» одну за другой. В голове крутились мать у окна и отец, а тут лишь – Афган и камни под боком.

Утро они встретили тушёнкой и сухарями. Проверили автоматы, магазины, гранаты – на автомате, без слов. Запрыгнули в БТР, Рахмон завёл движок – тот сразу зарычал и потянул за собой облако пыли. Дорога трясла так, что зубы клацали. Горы нависали со всех сторон, будто смотрели сверху вниз. Кирилл уставился в бойницу, а где-то там, за этими скалами, уже ждали те, кто называл их захватчиками.

– Кирилл… – тихо позвал Димка Макаренко. Лицо белое как мел. – Если меня… ну вдруг… Передай матери – я её люблю. И не жалею ни о чём.

– Заткнись, Димон! – резко бросил Кирилл и сжал кулак так, что побелели костяшки. – Все вернёмся. Понял?

Но сам чувствовал – внутри всё сжалось. Утро слишком тихое, слишком спокойное. К полудню же добрались до Хинджана и Петренко поднял руку.

– Стоп. Дальше пешком. – он повернулся к Рахмону. – Ты остаёшься с машиной. Услышишь стрельбу – уходи. Мы сами выберемся.

– Нет. Я с вами пойду, – Рахмон мотнул головой. – Машину тут оставлю.

– Это приказ, – Петренко посмотрел в глаза водителю.

– А это мой выбор, товарищ старшина. Вместе пришли – вместе уйдём.

Тот хотел снова возразить, но встретился взглядом с Рахмоном – спорить было бессмысленно. Так что все вместе вошли в ущелье цепочкой – впереди Петренко, за ним Гриша с пулемётом, потом Кирилл и Димка, замыкали Толя с рацией и Рахмон. Солнце било в затылок, в воздухе стояла вязкая афганская жара – дышать было тяжело.

И выстрелы грянули внезапно, когда прошли уже половину ущелья. Пули засвистели над головами, ударяясь о камни.

– Лечь! – рявкнул Петренко. – Гриша, по скалам справа! Усевич, вызывай поддержку!

Бой завязался сразу – Кирилл прижался к булыжнику, стрелял короткими очередями туда, где мигали вспышки. Сердце колотилось так, что казалось – сейчас выпрыгнет наружу. Пулемёт Гриши бил рядом – этот стальной звук держался на плаву.

– Сокол, Сокол, это Беркут! – орал в рацию Толя. – Срочно нужна поддержка! Координаты…

Фраза оборвалась и Кирилл тут же обернулся – радист лежал на боку, а под ним растекалось тёмное пятно.

– Толян! – крикнул он, но в ответ лишь молчание.

Пули секли со всех сторон. Духи били с трёх точек – засадили грамотно, заманили как по учебнику.

– Отходим! По одному! Прикрытие! – скомандовал Петренко.

Гриша рванулся к новому укрытию – и тут его будто подбросило – пуля ударила в грудь. Пулемёт вывалился из рук, Гриша рухнул на землю. Изо рта хлынула кровь.

– Гришка! – не думая, Кирилл бросился к нему, не слыша свиста пуль. Скользкими руками поднял голову пулемётчика. Глаза были открыты, но взгляд уже плыл.

– Кирилл… скажи матери… я не струсил…

– Не смей так говорить! Ты живой, понял? Живой!

Но Гриша уже не отвечал. Тело обмякло, голова откинулась. Всё – опоздал.

– Нет! – вырвалось у Кирилла. Крик разнёсся по ущелью и отозвался эхом. – Нет! Нет!

Он держал окровавленного товарища и не верил – только утром Гриша шутил про дембель и рассказывал, как будет в будущем строить дом. А теперь… Мир поплыл. Выстрелы стали глухими, будто из-под воды. Кровь на руках, остывающее тело, пустота внутри.

– Козлов! – Петренко будто кричал издалека. – Козлов, живо отходи!

Кирилл же не мог отпустить товарища – погладил его по волосам как ребёнка и прошептал.

– Прости, брат… Прости, что не уберёг…

Дима резко подскочил, вцепился Кириллу в плечи – сжал так, что стало больно.

– Кирилл! Вставай, слышишь? Нас берут в кольцо!

До Кирилла только сейчас дошло – стрельба оборвалась. Тишина давила сильнее, чем автоматные очереди. Значит, духи готовятся к броску – к последнему. Он медленно опустил Гришино тело на горячие камни. Закрыл ему глаза ладонью – коротко, по-мужски. Взял автомат. Руки дрожали, но он заставил себя подняться.

– Пошли, – хрипло сказал он. – Пока не поздно.

Они попятились вдоль скал, тяжело дыша и волоча за собой Толю – рация болталась на ремне, кровь уже подсохла на форме. И Гришу пришлось оставить – это резануло сильнее пули… Бросить своего! Но сил тащить двоих не было ни у кого.

И только к закату они добрались до БТРа. Солнце уже садилось в пыльном мареве. Ехали обратно молча. Дорога трясла и гремела, но никто не жаловался. Каждый сидел в своей скорлупе боли и злости. Кирилл курил одну за другой, но табак не чувствовался вовсе. Перед глазами стояло Гришино лицо, его последние слова, и всё внутри ломалось на острые осколки.

Там, в ущелье, остался не только товарищ – там похоронили и ту простую веру, с которой приехали сюда. Осталась наивность, осталась надежда, что «всё будет хорошо». Теперь это было где-то далеко, рядом с телом Гриши…