355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дик Фрэнсис » Дикие лошади » Текст книги (страница 14)
Дикие лошади
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 18:08

Текст книги "Дикие лошади"


Автор книги: Дик Фрэнсис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Где вы видели это?

– В Англии.

– Кто его владелец?

– Я не знаю. Я думал, вы можете знать.

– Нет, я не знаю. Как я уже говорил, любой, кто владеет такими вещами, держит их спрятанными, в секрете.

Я вздохнул. Я надеялся, что от профессора Дерри узнаю больше.

– Нож, который вы изобразили, – сказал он, – называется «Армадилло». «Гнев» – это марка производителя. Он сделан из нержавеющей стали в Японии. Это дорогостоящее, тяжелое, необычайно острое и опасное оружие.

– Хм-м… – Я помолчал, а потом спросил: – Профессор, какой тип людей может владеть такими игрушками, пусть даже тайно? Или в особенности тайно?

– Почти любой, – ответил он. – В Соединенных Штатах такой нож можно легко купить. В мире сотни тысяч любителей ножей. Люди коллекционируют ружья, коллекционируют ножи, они любят ощущение силы… – Голос его прервался на грани личного откровения, и он опустил взгляд на рисунок, как будто не хотел, чтобы я видел его глаза.

– А у вас, – осторожно спросил я, не желая показаться настырным, – есть коллекция? Быть может, она осталась у вас с тех времен, когда это еще было легально?

– Вы не можете спрашивать об этом, – сказал он.

Молчание.

– «Армадилло», – произнес он, – держали в ножнах из плотной черной кожи, застегивавшихся на кнопку. Ножны были приспособлены для ношения на поясе.

– Тот, который я видел, был без ножен.

– Это небезопасно – носить такие ножи без ножен.

– Я думаю, что о безопасности заботились в последнюю очередь.

– Вы говорите загадками, молодой человек.

– Вы тоже, профессор. Сплошные намеки и недоверие.

– Я не могу быть уверен, что вы не сообщите в полицию.

– А я не могу быть уверен, что не сообщите вы.

И вновь молчание.

– Я скажу вам кое-что, молодой человек, – наконец произнес Дерри. – Если вам каким-то образом угрожает человек, владеющий этими ножами, будьте крайне осторожны. – Он пояснил свои слова: – Обычно такие ножи должны храниться взаперти. Я нахожу очень тревожащим тот факт, что одним из этих ножей воспользовались на Ньюмаркетском Хите.

– Может ли полиция выследить его владельца?

– Весьма сомнительно, – отозвался он. – Они не знают, с чего начать, и я не могу им помочь.

– А владельца «Армадилло»? Он покачал головой.

– Таких ножей тысячи. Я полагаю, что у ножей «Армадилло-Гнев» есть серийный номер. По нему можно установить, когда данный нож был изготовлен, и можно даже вычислить его первого владельца. Но с тех пор он мог быть продан, украден или передарен несколько раз. Я полагаю, что если бы по тем ножам, которые вы видели, можно было бы установить личность их владельца, они никогда не всплыли бы на свет.

Невеселая картина, подумал я.

Я попросил:

– Профессор, пожалуйста, покажите мне вашу коллекцию.

– Я этого не сделаю.

Пауза.

– Профессор, я скажу вам, где я видел «Армадилло».

– Тогда скажите.

Его морщинистое лицо было непроницаемым, глаза не моргали. Он не обещал ничего. Мне этого было мало.

– Сегодня был убит человек, которого я знал, – начал я. – Он был убит в одном из домов Ньюмаркета обыкновенным кухонным ножом. В доме своей матери. В прошлую субботу в том же самом доме его мать была тяжело ранена ножом, но оружие не было найдено. Она выжила и сейчас выздоравливает в больнице. На Хите, как я рассказывал вам, намечалось убийство, жертвой которого, как мы полагаем, должен был стать наш ведущий актер. Полиция расследует все три этих случая.

Он пристально смотрел на меня. Я продолжил:

– На первый взгляд кажется, что нет никакой связи между сегодняшним убийством и нападением на Хите. Я не уверен, но думаю, что связь есть.

Он нахмурился.

– Почему вы так думаете?

– Предчувствие. Слишком много ножей одновременно. И… ну… вы помните Валентина Кларка? Он умер от рака неделю назад.

Взгляд Дерри стал еще более цепким. Не дождавшись ответа, я пояснил:

– Женщина, которую ранили в прошлую субботу, – это сестра Валентина, Доротея Паннир, жившая в одном доме с ним. Дом был разгромлен. Сегодня ее сын Пол, племянник Валентина, пришел в этот дом и был убит там. Так что в округе действительно бродит кто-то опасный, и если полиция найдет его – или ее – быстро… это будет хорошо.

Несколько долгих минут профессор размышлял о чем-то своем. Наконец он сказал:

– Я начал интересоваться ножами, когда был мальчишкой. Кто-то подарил мне швейцарский армейский нож со множеством лезвий. Я дорожил этим ножом. – Он коротко улыбнулся, губы его слегка дрожали. – Я был одиноким ребенком. Нож позволял мне почувствовать себя в этом мире более уверенно. И, понимаете, я думаю, именно так многие люди начинают коллекционировать оружие, тогда как кто-то мог бы пользоваться им, если бы был… смелее или, быть может, порочнее. Оружие – это поддержка, это тайная мощь.

– Понимаю, – сказал я, когда он сделал паузу.

– Ножи пленили меня, – продолжал Дерри. – Они были моими товарищами. Я носил их повсюду. Я прикреплял их к лодыжке, к предплечью под рукавом. Я носил нож на поясе. Я чувствовал тепло и доверие к ним. Конечно, это было ребячество… но когда я стал старше, я собрал еще большую коллекцию. Я рационализировал свои чувства. Я был ученым, проводящим серьезные исследования, или, по крайней мере, я так считал. Это продолжалось многие годы, это было в некотором роде самоутверждение. Я стал признанным экспертом. Я, как вы знаете, давал консультации.

– Да.

– Медленно, несколько лет назад, мой интерес к ножам угас. Можно сказать, что к шестидесяти пяти годам я наконец повзрослел. Но я все равно постоянно пополнял свои познания в этой области, поскольку гонорары за консультации, хотя и нечастые, бывают весьма полезны.

– Хм-м…

– Я по-прежнему владею коллекцией, как вы догадались, но я редко смотрю на нее. Я завещал ее музею. Если бы эти молодые полицейские узнали о ее существовании, они имели бы право конфисковать ее.

– Не могу в это поверить!

С терпеливой улыбкой наставника, обучающего невежественного студента, он выдвинул один из ящиков своего стола, покопался в нем и извлек оттуда отчетливую фотокопию какого-то документа, которую протянул мне.

Я прочел заголовок: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ПРОФИЛАКТИКЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ. 1953 год. ОРУДИЯ НАПАДЕНИЯ».

– Возьмите и прочтите попозже, – посоветовал профессор. – Я даю ознакомиться с этим всякому, кто спрашивает о ножах. А теперь, молодой человек, расскажите мне, где вы видели «Армадилло».

Я честно платил долги. Я сказал:

– Кто-то воткнул в меня этот нож. Я видел его после того, как его извлекли.

Дерри открыл рот. Я действительно удивил его. Он немного опомнился и спросил:

– Это была игра?

– Я думаю, меня хотели убить. Нож попал в ребро, только поэтому я здесь.

– Господи Боже! – Он подумал; – Так теперь у полиции в руках и «Армадилло»?

– Нет, – ответил я. – У меня есть причины не сообщать в полицию. Так что я доверяю вам, профессор.

– Объясните мне эти причины.

Я поведал ему о боссах и их ужасе перед несчастными случаями. Я сказал, что хочу закончить фильм, но не смогу этого сделать, если вмешается полиция.

– Вы так же одержимы, как и любой другой, – рассудил Дерри.

– Похоже.

Он хотел знать все, что непосредственно касалось упомянутого ножа, и я поведал ему об этом. Я рассказал ему о защитных жилетах и об услугах Робби Джилла – все, кроме имени доктора.

Когда я умолк, я еще целую минуту ожидал его реакции. Старые глаза пристально изучали меня.

Он встал.

– Пойдемте со мной, – сказал он и провел меня во внутреннюю комнату. Это, по всей видимости, была его спальня, похожая на монашескую келью, с полом из полированного дерева и высокой старомодной железной кроватью, покрытой белым стеганым покрывалом. Помимо этого, в комнате был гардероб темного дерева, пузатый комод и единственный стул у гладкой белой стены. Истинное обиталище специалиста по средневековью, подумал я.

Он тяжело опустился на колени возле кровати, словно собираясь помолиться, ко вместо этого наклонился и с трудом стал вытаскивать что-то из-под кровати.

Наружу выкатился большой деревянный короб на колесиках, его пыльная крышка была закрыта на висячий замок. Был он приблизительно четыре фута в длину, три фута в ширину и как минимум фут в высоту и казался чрезвычайно тяжелым.

Профессор нашарил в кармане кольцо, на котором висели четыре ключа, отпер замок и откинул крышку, прислонив ее к кровати. Под крышкой оказался слой зеленого сукна, а когда мы сняли его, то под ним открылись уложенные рядами маленькие картонные коробки, на каждую из которых была наклеена белая бумажная этикетка с отпечатанной на машинке аннотацией содержимого. Дерри окинул взглядом все коробки, пробормотал, что он не заглядывал в короб уже много месяцев, и наконец взял одну коробку, явно выбрав ее не случайно.

– Это, – сказал он, открывая узкую коричневую коробку, – настоящий нож коммандос, не копия.

Профессор хранил этот нож упакованным в пузырчатый полиэтилен, но когда он снял упаковку, оказалось, что этот нож на вид полностью идентичен тому, что был прислан мне в предупреждение, если не считать того, что этот был в ножнах.

– Я больше не храню свои ножи на виду, – сказал профессор, хотя в этом пояснении не было необходимости. – Я запаковал их все, когда умерла моя жена, перед тем, как я переехал сюда. Понимаете, она разделяла мой интерес. Она была «единым целым» с этим интересом. Я тоскую по ней.

– Я вас понимаю.

Он снова упаковал нож коммандос и стал открывать другие коробки.

– Эти два ножа из Персии, у них изогнутые клинки, а ножны и рукояти из чеканного серебра со вставками из ляпис-лазури. Эти из Японии… Эти из Америки, с резными костяными рукоятями в виде голов животных. Все ручной работы, конечно. Все бесценные экземпляры.

Все смертоносные, подумал я.

– Этот чудесный нож из России, девятнадцатый век, – продолжал рассказывать он. – Вот в таком виде, закрытый, он представляет собой, как вы видите, пасхальное яйцо работы Фаберже, но фактически из него выдвигаются пять отдельных лезвий. – Он открыл лезвия, так, что они образовали розетку из острых листьев на торце яйцевидной рукояти, покрытой голубой эмалью с золотыми узорами.

– Э… – сказал я, – ваша коллекция может стоить очень дорого. Почему бы вам не продать ее?

– Молодой человек, прочтите тот документ, который я дал вам. Продажа таких вещей противопоказана. Их можно только подарить музею, даже не другим людям, и к тому же только тем музеям, которые не будут экспонировать их ради получения доходов.

– Поразительно!

– Все это препятствует проведению расследований, зато преступникам совершенно не мешает. Мир ничуть не изменился со времен средневековья. Вы этого не знали?

– Я подозревал это.

Он скрипуче рассмеялся.

– Помогите мне поднять верхний поддон на кровать. Я покажу вам несколько любопытных вещичек.

Верхний поддон был снабжен веревочными петлями на каждом конце. Профессор взялся за один конец, я за другой, и по его команде мы дружно подняли поддон, оказавшийся крайне тяжелым. С моей точки зрения, ничего хорошего это не принесло.

– Что случилось? – спросил Дерри. – Вы что-то себе повредили?

– Это память об «Армадилло», – извинился я.

– Хотите присесть?

– Нет, я хочу взглянуть на ваши ножи.

Он снова встал на колени и открыл новые коробки, снял пузырчатый полиэтилен и дал мне подержать каждый трофей и «проверить баланс».

Его «любопытные вещички» оказались еще более устрашающими. Здесь было несколько видов американских армейских ножей (оригинал, 1918 год) и целое семейство двоюродных родственников «Армадилло», ножи с рукоятью длиной с предплечье, с полукруглым лезвием и множеством зубцов, предназначенные для того, чтобы кромсать противника на куски.

Подержав каждый нож в руках, я возвращал его профессору, который вновь упаковывал его и укладывал в коробку, методически переходя от одного экземпляра к другому.

Он показал мне большое распятие из темно-красного дерева, чудной работы, с золотой цепью, чтобы носить его на груди, но внутри распятия скрывался кинжал. Он показал мне обычный на вид ремень, который вполне мог бы поддерживать чьи-нибудь брюки, если бы не пряжка, легко отделившаяся от ремня и оказавшаяся рукоятью острого треугольного клинка, вполне пригодного для убийства.

Профессор Дерри мрачно предостерег меня:

– Томас (по сравнению с «молодым человеком» это был прогресс)… Томас, если мужчина – или женщина – действительно понимает в ножах, вы должны ожидать, что любой предмет, который у него или у нее есть при себе, может оказаться ножом. Брелок для ключей, клипсы с подвесками, заколка для волос – все может скрывать лезвие. Нож можно скрыть даже под лацканом пиджака в специальных прозрачных ножнах. Опасный фанатик упивается этой скрытой силой. Вы понимаете?

– Начинаю понимать.

Он покивал и спросил, смогу ли я помочь ему установить на место верхний поддон.

– Прежде чем мы это сделаем, профессор, не можете ли вы показать мне еще один нож?

– Ну да, конечно. – Он рассеянно оглядел кучи коробок. – Какого рода нож вам нужен?

– Могу ли я увидеть тот нож, который когда-то отдал вам Валентин Кларк?

После еще одной паузы, свидетельствовавшей о многом, он сказал:

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Вы ведь знали Валентина, не так ли?

Он поднялся на ноги и направился обратно в кабинет, по пути выключив свет в спальне – для экономии электричества, предположил я.

Я последовал за ним, и мы заняли прежнее положение в жестких креслах. Он спросил, что связывало меня с Валентином, и я рассказал ему о моем детстве и о том, как Валентин недавно оставил мне все свои книги.

– Я читал ему, когда он почти ослеп. Я был с ним незадолго до его смерти.

Успокоенный моими словами, Дерри решился поведать мне:

– Одно время я знал Валентина достаточно хорошо. Мы повстречались на одном из этих смехотворных учредительных собраний, провозглашаемых по любому удобному случаю, когда люди дискутируют, пьют чай или плохое вино маленькими порциями, стараясь быть вежливыми и при этом желая как можно скорее уйти домой. Я ненавидел такие сборища. Но моя дорогая жена была мягкосердечна и всегда упрашивала меня взять ее с собой, и я не мог отказать ей… Это было так давно. Так давно.

Я ждал, пока у него пройдет приступ тоски и одиночества. Я ничем не мог утешить его скорбь.

– По-моему, это было тридцать лет назад, – сказал он. – Тридцать лет назад я познакомился с Валентином. Тогда учреждали фонд за прекращение перевозки живых лошадей на континент для забоя на мясо. Валентин был одним из выступавших. Мы с ним просто понравились друг другу… и мы вышли из столь разной среды. Я начал читать его статьи в газетах, хотя не очень интересовался скачками. Но Валентин был так мудр… и по-прежнему работал кузнецом… Понимаете, это был глоток свежего воздуха, тогда как я больше привык к духоте университетской жизни. Моей дорогой жене он нравился, и мы несколько раз встречались с ним и с его женой, но говорили в основном мы с Валентином. Он был представителем одного мира, а я – другого, и, быть может, именно поэтому мы могли обсуждать с ним проблемы, которых не касались в разговорах с коллегами.

Я спросил, не особо настаивая:

– Какого рода проблемы?

– О… иногда медицинские. Старение. Когда-то я ни за что не рассказал бы вам этого, но с тех пор, как мне минуло восемьдесят, я лишился многих комплексов. Я сказал тогда Валентину, что у меня импотенция, а мне не было еще и шестидесяти. Вам смешно?

– Нет, сэр, – ответил я чистосердечно.

– Попросить совет у Валентина было легко.

– Да.

– Мы были ровесниками. Я спросил у него, есть ли у него такие же проблемы, но он ответил, что у него проблемы противоположного характера: он возбуждается при виде молодых женщин и с трудом может контролировать себя.

– Валентин? – изумленно воскликнул я.

– Люди скрывают такое, – просто отозвался Дерри. – Мою жену на самом деле не волновало то, что я больше не могу так легко заниматься с ней любовью, как раньше, но она привыкла шутить с подругами о моей сексуальности. Что за ужасное слово! Она хотела, чтобы люди уважали меня, так она сказала. – Он с любовью и печалью покачал головой. – Валентин посоветовал мне, к какому врачу обратиться. Он сам знал разные способы борьбы с импотенцией и утверждал, что многим из них научился, глядя на животных! Он сказал, что я должен успокоиться и не думать об импотенции как о чем-то постыдном или трагическом. Он сказал мне, что это еще не конец света. – Дерри помолчал. – Благодаря Валентину я пришел к согласию с собой.

– Он помог очень многим, – сказал я. Профессор кивнул, продолжая вспоминать:

– Он рассказал мне об одном способе, который я никогда не решался проверить. Он клялся, что это правда. Я всегда раздумывал… Если я спрошу вас кое о чем, Томас, ответите ли вы мне правду?

– Конечно.

– Вы, быть может, слишком молоды.

– Поверьте мне.

– Но это между нами.

– Да.

Я говорил Монкриффу, что все следует записывать. Но ведь не исповедь, верно?

Профессор продолжил:

– Валентин говорил мне, что ограничение притока кислорода к мозгу может вызвать эрекцию и семяизвержение.

Он подождал моего ответа, но мне понадобилось время, чтобы подобрать слова. Я нерешительно произнес:

– Э… я слышал об этом.

– Тогда скажите мне.

– Мне кажется, что это извращение из общего ряда мании аутоэротизма. В данном случае самопровоцируемое частичное удушье.

Он нетерпеливо сказал:

– Валентин говорил мне об этом тридцать лет назад. Я просто хочу спросить у вас: это действует?

– На себе я не проверял.

Он промолвил с оттенком горечи:

– Потому что вам это никогда не было нужно, так?

– Ну, пока нет.

– Тогда… вам кто-нибудь рассказывал об этом?

– Никто из тех, кто пробовал это сам. Он вздохнул.

– Я никогда не решался попробовать такое.

Это такая штука, которая может выйти из-под контроля.

– А существуют другие?

– Не будьте тупицей, Томас. Я изучал средневековье. Я знаю те факты, которые были письменно зафиксированы. Я пытался нащупать дорогу в ушедший мир. Я не могу ощутить его запах, вкус, жизнь, услышать его звучание. Я не ведаю его тайных страхов и его надежд. Я провел жизнь, учась сам и обучая других истории, передавая им знания, полученные из вторых рук. Если бы я заснул сейчас и проснулся в 1400 году, я не смог бы понять современный язык и не знал бы, как приготовить пищу. Вы слышали старое присловье, что если бы Иисус вернулся и вновь произнес Нагорную проповедь, никто из ныне живущих не понял бы его, потому что он говорил на древнееврейском языке с акцентом уроженца Назарета? Так вот, я потратил жизнь на непонятное и непонятое прошлое.

– Нет, профессор, – воспротивился я.

– Да, – жестко сказал он. – Я не думаю, что теперь это имеет для меня значение. И мне больше не с кем говорить. Я не могу говорить с нудными патронажными сестрами, которые приходят присматривать за мной и называют меня «голубчик». Но я понял, что могу говорить с вами, Томас. Я старый дурак, и я это знаю.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказал я. – Расскажите еще о Валентине.

– В последние годы я нечасто видел его. Его жена умерла. Моя тоже. Вы можете подумать, что это могло бы сблизить нас, но это не так. Я предполагаю, что именно жены устраивали наши встречи. И нас с Валентином просто развело в разные стороны.

– Но тогда, давно… – спросил я. – Он знал, что вы интересуетесь ножами?

– О да, конечно. Ему очень нравилась моя коллекция. Он и его жена часто приходили к нам в дом, и пока женщины болтали о своем, я показывал Валентину ножи.

– Он сказал мне, что отдал вам один нож.

– Он сказал вам?..

– Да.

Профессор нахмурился.

– Помнится, он просил, чтобы я никому не говорил, кто отдал мне этот нож. А просто хранил его, пока он не попросит его обратно… но он так и не попросил. Я не думал об этом. Я забыл об этом. – Он сделал паузу. – Почему вы хотите увидеть этот нож?

– Просто из любопытства… и в память о старом друге.

Профессор обдумал мои слова и сказал:

– Я думаю, если он сказал вам так, значит, разрешил бы и показать.

Он встал и вернулся в спальню; я шел следом. Он снова зажег в спальне тусклую лампу.

– Боюсь, – сказал Дерри, – что в этом коробе ножи уложены в три слоя, и, чтобы добраться до того, который вы хотите увидеть, нам придется вынуть второй поддон. Вы можете переставить его на пол? Его даже не надо поднимать на кровать.

Я заверил его, что вполне смогу это сделать. На сей раз я действовал левой рукой – это было немного легче. Третий слой экспонатов состоял не из коричневых картонных коробок, а из длинных пакетов, завернутых в пузырчатый пластик и снабженных этикетками.

– Здесь по большей части шпаги, – сказал Дерри. – И еще шпаги-трости, и пара зонтиков со шпагами внутри. Они предназначались для защиты от грабителей сто или двести лет назад. Сейчас это, конечно, незаконно. Сейчас по закону положено дать себя ограбить. – Он негромко хихикнул. – Понимаете, нельзя причинять вреда несчастным разбойникам.

Он просмотрел этикетки, пробежав пальцами по уложенным в ряд сверткам.

– Вот оно. «Дар от В.К.». – Дерри вынул сверток, расстегнул пряжки стягивающих ремней и размотал пластик, открывая содержимое.

– Вот он, – пояснил профессор, – нож Валентина.

Я смотрел на нож. Он не был похож ни на один из ножей, когда-либо виденных мною. Он был по меньшей мере пятнадцати дюймов длиной, а может быть, и восемнадцати. Его лезвие, обоюдоострое и отточенное, составляло едва ли треть общей длины и представляло собой удлиненный овал, одна сторона которого сходилась к острию; это лезвие напоминало наконечник копья. Длинная рукоять была узкой и по всей длине закручена в тугую спираль. На конце спирали было круглое навершие с несколькими отверстиями.

– Это же не нож, – сказал я. – Это копье. Дерри улыбнулся.

– Он не предназначался для метания.

– А для чего же?

– Я не знаю. Валентин просто спросил меня, не хочу ли я присоединить этот нож к своей коллекции? Это кованая сталь. Уникальный экспонат.

– Но где он мог купить такую вещь?

– Купить? – Дерри усмехнулся. – Разве вы забыли о профессии Валентина? Он был кузнецом. Он не покупал этот нож. Он сделал его.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю