355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дик Фрэнсис » Дикие лошади » Текст книги (страница 11)
Дикие лошади
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 18:08

Текст книги "Дикие лошади"


Автор книги: Дик Фрэнсис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Утром. Если не умру сегодня.

– У вас дома, – спросил я чуть позже Люси, – есть компьютер и принтер?

– Конечно, – в замешательстве ответила она. – В наши дни без этого на ферме нельзя. Бумажная работа сводит папу с ума. А почему вы спрашиваете?

– Просто интересуюсь. У нас тут компьютер работает все время. – Я стал распространяться об этом, маскируя свое расследование. – Каждый дюйм пленки, каждый объектив, каждое фокусное расстояние… у нас есть человек, который контролирует сценарий и вникает во все это. Таким образом, мы можем снимать фильм в любой последовательности и быть уверенными, что он выйдет цельным, даже если сцены снимали вразбивку.

Она кивнула, отчасти понимая, и спросила:

– А все эти странные люди, которых вы нанимаете?.. Грузчики, десятники… зачем они?

– Грузчики передвигают декорации. Десятники отвечают за осветительное оборудование. В данный момент самый важный тип у нас – это менеджер. Он тот, кто обеспечивает транспорт, материал для декораций и прочие штуки в нужное время в нужном месте.

– А вы, – сказала она с откровенным сомнением, – главный ответственный за весь фильм?

– Я и продюсер. – Я указал на О'Хару. – Не будет нас, не будет и фильма.

Она кивнула.

– Папа так и сказал, но мама думает, что вы слишком молоды.

– А ты всегда говоришь так прямо?

– В шестнадцать лет был ад, – призналась она. – Рот на замке. Не так давно я вылупилась из яйца.

– Поздравляю.

– Папа говорит, что я болтаю чушь.

– Самое время. Можешь остаться на обед. Я заброшу тебя домой позже.

– Извините. – Реакция была автоматической, синие глаза стали настороженными, ей явно вспомнились все слышанные когда-либо предупреждения касательно случайных связей и все такое. – Но мне не разрешат…

Я криво улыбнулся. Я мечтал только о том, чтобы не получить нож в бок, а отнюдь не о постели. Как-то я упустил этот аспект из виду, желая оберечь свою жизнь при помощи наполовину вылупившегося восемнадцатилетнего цыпленка. Я забрал фотоснимок у Монкриффа – он поднял оба больших пальца вверх – и вернул фото Люси.

– Я не хотела… – неловко сказала она, вновь прячась в скорлупу. – Я хочу сказать, я не желала обидеть вас…

– Ну, не будем бросаться подушками. Все нормально.

Она вспыхнула и убежала, сконфуженная, к своим родителям, а я подумал, что, в конце концов, постель – это не такая уж плохая мысль.

Я осознавал, что недостаток профессии режиссера в том, что она отнимает практически все время. Три месяца предварительной стадии я работаю над тем, чтобы собрать общую картину фильма – выбрать местность, довести до ума сценарий, оживить героев. Во время съемок, как сейчас, я вкалываю семь дней в неделю с короткими перерывами на сон. После съемок начинается запись музыки и звуковых эффектов, склеивание сцен и кусочков сцен воедино, пересказ истории создания, споры, собрания, презентации – и все это втискивается в следующие три месяца. А едва покончено с одним фильмом, другой уже наступает на пятки. За последние два года я сделал три фильма. Из всех снятых мною до сих пор у этого самый большой бюджет. Я любил свою работу, я был счастлив, что мне дают ее, и у меня попросту не было времени, чтобы найти себе кого-нибудь.

Однажды, я предполагал, это может случиться, как гром с ясного неба. Но пока небо посылало только редкие дождички, а Люси, похоже, не перепало еще ни капли.

Неожиданно кто-то тронул меня за локоть. Я резко развернулся, сердце чуть не выскочило из груди, но оказалось, что это был всего-навсего Монкрифф.

– Вот это прыжок! – сказал он, глядя, как я стараюсь успокоиться. – Кого ты ждал? Тигра?

– С когтями, – кивнул я. Наконец я взял себя в руки и смог приступить к обсуждению следующей сцены.

– С тобой все в порядке? – спросил Монкрифф. – Ты не болен?

Не болен, подумал я, но запуган.

– Все прекрасно. Но… э… какой-то негодяй хочет прекратить съемки, и если ты увидишь поблизости от меня кого-нибудь с холодным оружием, предупреди.

Он поднял брови.

– Поэтому О'Хара старается держаться рядом с тобой, где только может?

– Полагаю, что да. Он подумал над этим.

– Тот страшный нож на Хите… – Пауза. – Маньяк подобрался к Айвэну чертовски близко.

– Сделай милость, не напоминай об этом.

– Просто держать глаза открытыми?

– Ага.

Мы осветили и сняли несколько немых сценок переживаний Нэша во время скачек. Толпа, собравшаяся позади него, в основном статисты, но также несколько горожан и еще миссис Уэллс, Люси, Ридли и телохранитель Нэша – все честно следовали инструкциям Эда, во время съемки глядя туда, куда указывал он, охая, ахая, выражая беспокойство, а в финале неистово выкрикивая поздравления так же, как во время заезда, когда лошади миновали финишную прямую.

Все лица, кроме лица Нэша, были чуть не в фокусе благодаря колдовству Монкриффа с оптикой. Одним из его любимых приемов было сосредоточение фокуса на свете в глазах актера. Все остальные детали лица оставались чуть-чуть в тени, а шея и волосы были затенены сильнее.

– Дневной свет уходит, – наконец сказал Монкрифф, хотя для глаз любого другого это изменение было незаметно. – Пора сворачиваться.

Эд с помощью мегафона поблагодарил граждан Хантингдона за их работу и пригласил их прийти завтра снова. Они зааплодировали. Кругом были радостные лица. Нэш раздавал автографы, а за его плечами торчали телохранители.

Люси, сияя от всех радостей этого дня, явилась туда, где мы с О'Харой сверяли график работы на завтра, и протянула мне плоскую белую коробку около фута длиной и три дюйма шириной, наскоро заклеенную скотчем.

– Что это? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Парень попросил меня отдать это вам.

– Какой парень?

– Просто парень. Он сказал, что это подарок. Вы собираетесь открывать ее?

О'Хара взял коробку из моих рук, содрал скотч и осторожно открыл коробку сам. Внутри на сложенной белой офисной бумаге лежал нож.

Я сглотнул ком в горле. У ножа была рукоять из темного полированного дерева с круглыми выступами на торце и у лезвия для лучшего упора. Практичная рукоять и прямое черненое лезвие почти шести дюймов в длину – красиво и эффективно.

– Вау! – произнесла Люси. – Восхитительно!

О'Хара, не дотрагиваясь до ножа, закрыл коробку, снова обмотал ее скотчем и спрятал во внешний карман пиджака. Я подумал, что лучше иметь нож в коробке, чем в боку.

– Мы должны задержать всех парней, – сказал О'Хара, но он, как и я, понимал, что уже поздно. Половина толпы уже вышла в ворота и отправилась по домам.

– Что-нибудь случилось? – нахмурившись, спросила Люси, почувствовав нашу тревогу.

– Нет, – улыбнулся я синим глазам. – Надеюсь, у тебя был хороший день.

– Замечательный!

Я поцеловал ее в щеку, на публике она позволила это. Потом сказала:

– Я лучше пойду. Папа ждет, – и беззаботно убежала, помахав рукой.

О'Хара вынул коробку из кармана и осторожно открыл ее снова, вынув из откинутой крышки сложенный лист все той же белой бумаги. Он протянул мне ее, и я увидел послание.

Все тот же компьютерный шрифт гласил: «Завтра».

О'Хара и я вышли вместе и направились к своим автомобилям. По дороге я рассказал ему о Доротее и нападении на нее, описал нож, который был обронен на Хите.

Он застыл на полушаге.

– Ты хочешь сказать, – спросил он, – что на твою знакомую напали с тем ножом? Найденным на Хите?

– Не знаю.

– Но какая связь, – непонимающе запротестовал он, – между ней и нашим фильмом?

– Не знаю.

– Это не может быть тот же самый нож. – Он пошел дальше, встревоженный, но решительный.

– Единственная связь, – сказал я, шагая рядом с ним, – это тот факт, что когда-то давно брат Доротеи Валентин подковывал лошадей Джексона Уэллса.

– Слишком слабая связь, чтобы иметь хоть какое-то значение.

– А Валентин сказал, что отдал нож кому-то, кто именовался Дерри.

– Черт возьми, Томас, ты бредишь.

– Да, только не я, а Валентин.

– Что – Валентин?

– Бредил, – ответил я. – Говорил в бреду. «Я убил корнуэлльского парня…» Слишком много ножей.

– Ты не должен, – с нажимом сказал О'Хара, – получить завтра нож в бок.

– Постараюсь. Он засмеялся.

– Томас, ты осел.

Он хотел подвезти меня на своем автомобиле, но я позвонил Робби Джиллу, и тот сообщил, что я смогу повидать Доротею, если прибуду к семи часам.

Самодовольный Пол утвердился в кресле возле одноместной больничной палаты, куда поместили Доротею. Увидев меня, он встал, но вопреки моим ожиданиям не стал препятствовать.

– Моя мать хотела видеть вас, – неприязненно сказал он. – Я говорил ей, что ваше присутствие здесь мне не нравится, но она только плачет.

Я подумал, что Пол слегка изменился. Его напыщенная самоуверенность, кажется, пошатнулась; внешне его тирады звучали точно так же, но пыл их наполовину угас.

– Вы не должны утомлять ее, – наставлял он. – Пять минут – и достаточно.

Пол сам открыл дверь палаты Доротеи и целеустремленно вошел вместе со мной.

Доротея лежала на высокой кровати, под голову ей было подложено несколько подушек, и ее старое лицо казалось почти столь же бесцветным, как и наволочки, если не считать темных безобразных синяков и тоненьких ниточек зашитых порезов. Кругом трубки – одна капельница с кровью, другая с прозрачной жидкостью, и еще система, позволявшая вводить болеутоляющее прямо в вену, когда это требовалось. Казалось, жизнь почти ушла из старческого тела. Глаза Доротеи были закрыты, лежала она неподвижно, и даже медленное колыхание простыни, прикрывавшей грудь, было почти незаметно.

– Доротея, – тихонько сказал я. – Это Томас. Я пришел.

Она улыбнулась, очень слабо. Громкий голос Пола нарушил ее покой:

– Я сказал ему, матушка, что у него есть пять минут. И, конечно, я буду рядом.

Доротея прошептала, что хотела бы поговорить со мной наедине.

– Не делай глупостей, матушка.

Две слезинки выкатились из-под ее век и задрожали на ресницах.

– Ох, ради небес! – резко произнес Пол. – Она все время так. – Он повернулся на каблуках и вышел, как она просила. Казалось, он был оскорблен ее отношением. – Пять минут, – пригрозил он напоследок.

– Пол ушел, – сказал я, когда за ним закрылась дверь. – Как вы себя чувствуете?

– Я так устала, дорогой. – Ее голос по-прежнему был не громче шепота, но звучал совершенно четко. – Я не помню, как попала сюда.

– Я знаю. Робби Джилл говорил мне.

– Робби Джилл очень добр.

– Да.

– Возьмите меня за руку, дорогой.

Я придвинул к кровати стул для посетителей и выполнил ее просьбу, живо вспомнив, как всего неделю назад Валентин отчаянно сжимал мое запястье. У Доротеи, однако, не было грехов, в которых надо было бы исповедаться.

– Пол сказал мне, – прошептала она, – что кто-то разгромил мой дом, хотел что-то найти.

– Боюсь, что так.

– Что они искали?

– А вы не знаете?

– Нет, дорогой. Полиция спрашивала меня. Должно быть, что-то принадлежавшее Валентину? Иногда мне кажется, что я слышу, как он кричит на меня, чтобы я сказала им. А потом все уходит опять.

– Кто кричит, Валентин? Она с сомнением ответила:

– Пол…

– Ох, нет!

– Он кричит, вы знаете. Но он не хочет плохого. Он мой сын, мое родное дитя. – Слезы слабости и горя катились по ее щекам. – Почему милые маленькие дети становятся большими?.. – Ее вопрос завершился тихим безответным плачем. – Он хочет присмотреть за мной.

Я спросил:

– Робби Джилл говорил вам о частной лечебнице?

– Я хотела бы поехать туда. Но Пол сказал… – Она умолкла, рука ее тряслась от переживаний. – У меня нет сил с ним спорить.

– Пусть Робби Джилл увезет вас, – настойчиво сказал я. – Через день или два, когда вы окрепнете.

– Пол говорит… – Она замолчала: слишком много сил уходило на то, чтобы противостоять ему.

– Просто отдыхайте, – сказал я. – Не волнуйтесь. Просто лежите и не сопротивляйтесь, набирайтесь сил.

– Как вы добры, дорогой! – Она минуту полежала молча, потом произнесла: – Я уверена… я знаю, что он искал, но не могу вспомнить.

– Что искал Пол?

– Нет, дорогой. Не Пол. – Она нахмурилась. – Все как-то путается. – Помолчав еще, она спросила: – Сколько ножей у меня было?

– Сколько?..

– Полиция спрашивала меня, сколько ножей на кухне. Я не могла вспомнить.

– Никто не знает, сколько ножей у него на кухне.

– Да. Они сказали, что в доме не нашли ножа, испачканного кровью.

– Да, я видел.

– Быть может, когда я вернусь домой, я увижу, какой нож пропал.

– Да, может быть. Вы хотите, чтобы я хоть немного прибрал у вас в доме?

– Я не могу просить вас об этом.

– Я с удовольствием сделал бы это.

– Пол тоже хочет. Он спрашивал. Он так сердит на меня, но я не знаю, кто взял ключ. Так глупо, верно? Я не могу попасть домой, потому что у меня нет ключа.

– Я найду ключ, – сказал я. – Вам принести что-нибудь оттуда?

– Нет, дорогой. Я просто хочу быть дома, с Валентином. – Из-под ее век вновь потекли слезы. – Валентин умер.

Я погладил ее слабую руку.

– Это был фотоальбом, – неожиданно сказала она, открыв глаза.

– Что?

– То, что они искали. – Она встревоженно смотрела на меня, вокруг ее глаз лежали бледные синие тени.

– Какой фотоальбом?

– Я не знаю. У меня никогда не было альбома, только несколько старых снимков, которые я хранила в коробке. Фотографии Пола, когда он был маленьким. У меня не было фотоаппарата, но друзья дарили мне снимки…

– А где эта коробка?

– В моей спальне. Но это не альбом… Я не подумала об этом раньше. Все так непонятно.

– Хм… Не думайте об этом. Робби Джилл рассердится, если я расстрою вас, и больше не пустит меня, оставит одного Пола.

Улыбка мелькнула в ее старческих глазах.

– Могу я хотя бы расстроиться? Мне больше нечего делать.

Я засмеялся.

– Единственное, о чем я жалею, – сказал я, – это о том, что Пол все-таки забрал книги Валентина. Он клянется, что не делал этого, но он все же должен был забрать их, потому что в доме их больше нет.

Доротея нахмурилась.

– Нет, дорогой, Пол не брал их.

– Не брал? – скептически переспросил я. – Он послал кого-то другого?

– Нет, дорогой. – Морщинки на ее лбу стали глубже. – Валентин хотел, чтобы эти книги достались вам, и я знаю, что он был бы в ярости, если бы их забрал Пол, потому что он не очень любил Пола, просто терпел его ради меня.

– Но… кто взял их?

– Билл.

– Кто?

– Билл Робинсон, дорогой. Он сохранит их.

– Но, Доротея, кто такой Билл Робинсон, где он и почему книги у него?

Она виновато улыбнулась.

– Понимаете, я так боялась, что Пол вернется и заставит меня отдать их. Он иногда так утомляет меня, что я делаю все, что он хочет, но, в конце концов, он мой сын, дорогой… Поэтому я попросила Билла Робинсона прийти, забрать все книги и сложить в гараже. Билл мой хороший знакомый, поэтому он пришел и забрал их, и они будут в полной сохранности. Билл – милый молодой человек, он ремонтирует мотоциклы.

ГЛАВА 11

Я улегся спать после полуночи, подумав, что хотя меня не убили сегодня, но сейчас уже завтра.

Нэш и я поужинали вместе в полном согласии относительно завтрашней сцены в паддоке, где его жокей будет в синем, тогда как жокей Сиббера – в зеленом с белыми полосками.

После вечерних приготовлений к сцене с дознанием в Жокейском клубе Нэш, не сказав этого прямо, дал мне понять, что предпочитает репетировать все вдвоем со мной, так что во время общих сцен, когда ему почти не надо было спрашивать или отвечать на вопросы, в его сознании уже была отчетливая схема исполнения. Я не знал, репетировал ли он таким образом с каждым режиссером, но у нас эта работа получалась замечательно плодотворной, выражаясь в его полной готовности к каждой сцене. Мы экономили время и опережали график, и это главным образом была его заслуга.

Как обычно, последние два вечерних часа я провел с Монкриффом, вместе с ним вычерчивая план расстановки камер и освещения в паддоке, а также для съемок повседневной подготовки к скачкам – как седлают лошадей, выводят их из стойл, ведут в паддок, снимают попоны, как жокеи садятся верхом. Дополнительные камеры обходились недешево, но тоже сберегали время; позднее мне предстояло склеить воедино множество кусочков и кадров из нескольких длинных лент, чтобы дать полное представление о напряженной подготовке к заездам. Щелканье пряжек на кожаных ремнях, блеск масла, которым смазывают копыта, крупным планом – мускулы, переливающиеся под лоснящейся шкурой. Требовалось только две секунды визуального изображения, чтобы создать впечатление спешки и деловитости, но, чтобы ухватить эти секунды, порой нужны были долгие минуты съемки.

Для создания хорошего фильма требовалось терпение. Это вам не щелк-щелк – и готовы эпизоды, придуманные кем-то, а это медленное, вдумчивое прояснение их глубинного значения.

Ну… я надеялся.

Утром, пока молчаливый молодой водитель вез меня в Хантингдон, я думал о книгах Валентина, спасенных Доротеей, и о неуверенности, пробивавшейся сквозь задиристость Пола. Он не пытался прервать мой визит к больной: пять обещанных минут растянулись до десяти, пока я сам не решил, что Доротее пора отдохнуть.

Пол вместе со мной прошел от двери ее палаты до выхода из больницы, дыша неровно и глубоко, словно желая что-то сказать, но никак не решаясь. Я дал ему время и возможность, но он, в отличие от своего дяди, не созрел еще для исповеди.

Доротея сказала, что Пол кричал на нее. Ради нее самой я молил Бога, чтобы это было ошибкой.

Еще не было восьми часов утра, но ворота Хантингдонского ипподрома уже были широко открыты, чтобы впустить местных жителей. Бесплатный завтрак, обещанный всем, кто придет поучаствовать в съемках фильма, выражался в бесконечных хот-догах, раздаваемых с фургона с откидным бортом. Погода, невзирая на холод, оставалась ясной. У меня не было повода волноваться, что горожане заскучают и не явятся снова: «устное радио» сработало отлично, и сегодня у нас была толпа куда больше, чем за день до того. Рекламный отдел кинокомпании приготовил пятьсот футболок, чтобы подарить по одной каждому помощнику из местных (к моему изумлению, на груди каждой футболки красовалась надпись большими буквами «НЕСПОКОЙНЫЕ ВРЕМЕНА», однако, если присмотреться поближе, становились видны буквы помельче, так что все вместе читалось «НЕСПОКОЙНЫЕ во все ВРЕМЕНА»), но я уже начал думать, что футболок на всех не хватит.

Руководство Хантингдонского ипподрома было неизменно любезно и услужливо, нам был обеспечен неограниченный доступ ко всему, что нам было нужно. Я настолько сильно не желал злоупотреблять их гостеприимством, что заставил О'Хару нанять целую армию уборщиков, чтобы вычистить весь мусор, который останется после нас.

– У них есть своя команда мусорщиков, – запротестовал он. – В конце концов, мы им платим.

– Доброе отношение дороже денег.

Он проинструктировал менеджера, дабы после нас на ипподроме не было ни пятнышка.

Естественно, весовая и раздевалка тоже были не заперты, когда я пришел. Костюмеры раскладывали яркие жокейские рубашки рядом с брюками и ботинками для верховой езды.

Не только рубашки, вся одежда была сшита специально для фильма. Все, кроме скаковых седел, взятых напрокат, принадлежало компании.

На скамье было разложено двадцать полных комплектов обмундирования, поскольку костюмы всегда шили про запас, к тому же в то время, когда все это подготавливали, не было известно, сколько лошадей будет занято в фильме. В раздевалке не было никого из жокеев – им было велено прийти к девяти, – и поэтому без всяких помех я взял то, что мне было нужно, и в одиночку заперся в умывальной.

Я взял два защитных костюма, созданных для предохранения жокея от худших последствий падения. Раздевшись до нижнего белья, я надел первый костюм и застегнул его на «молнию».

В сущности, защитный костюм – это жилет из синего хлопка, мало весящий, между двумя его слоями зашиты плоские полистиреновые пластины, примерно шесть дюймов на четыре, в полдюйма толщиной. Жилет закрывает тело от шеи до таза, сзади имеется дополнительный кусок для защиты копчика, от него широкий мягкий ремень продевается вперед между ног и пристегивается, чтобы защитный костюм не смещался. Также дополнительные пластины свисают с плеч, как эполеты, прикрывая руки сверху, и застегиваются на «липучку».

Хотя я взял самый большой размер, жилет был мне в обтяжку. Когда я надел поверх него второй, то «молния» на груди не сошлась; я частично решил проблему, натянув поверх обоих жилетов свои брюки и стянув потуже ремень, чтобы прижать их друг к другу. Я чувствовал себя, как хоккейный вратарь в пластиковых доспехах, но, надев поверх жилетов свой обычный свитер и синюю штормовку, я не выглядел в зеркале намного толще, чем всегда.

Я понятия не имел, насколько жокейский защитный жилет может устоять против ножа, но психологически дюйм полистирена и четыре слоя плотного хлопка были лучше, чем ничего. Я не мог проводить весь рабочий день, беспокоясь о том, что может и не произойти.

Два дня назад я радостно мчался по ипподрому верхом на лошади, преодолевая препятствия, без всякого защитного жилета, рискуя своей шеей. Я был бы счастлив проделать это снова. Удивительно, насколько разные обличья может принимать страх.

Снаружи Монкрифф уже установил свою передвижную камеру для съемок первой сегодняшней сцены: выход жокеев из весовой в паддок перед заездом. На полпути к ним должен броситься ребенок-статист, протягивая блокнот для автографов актеру-жокею. Эд, стоявший у второй камеры, должен был снять крупным планом добродушную реакцию жокея, его лицо, синий цвет рубашки, общее впечатление славного парня, пока на заднем плане кадра мимо него проходят остальные жокеи.

Мы сделали два дубля, хотя благодаря репетициям все получилось гладко с первого же раза. Однако я полагал, что страховка никогда не помешает.

Между двумя дублями я поговорил с жокеями, присоединившись к ним, когда они стояли в весовой. Я поблагодарил их за вчерашний блистательный заезд, а они отнекивались, шутили. Вся настороженность испарилась без следа. Они называли меня Томасом. Они сказали, что кое-кто из них в понедельник участвует в настоящих скачках, но это будет старое «сели-поехали», а не радость творения достоверного чуда. Если я буду делать еще один фильм о скачках, с типичным соленым юмором высказывались они, то они в панике сбегут на другой конец страны.

Когда их вызвали во второй раз пройти в паддок, я вышел вслед за ними и встал рядом с Монкриффом; потом Монкрифф после окончания второго дубля перетащил камеру в самый паддок, где ее установили на вертлюг, чтобы можно было снять лошадей, ходящих по кругу. Я стоял рядом с камерой в центре, наблюдая за происходящим.

Как всегда, больше всего времени заняли размещение маленькими группами статистов, играющих тренеров и владельцев, статистов, играющих служащих и распорядителей ипподрома и горожан, заполнивших зрительские места вокруг паддока, наставления жокеям, чтобы каждый подошел к соответствующему владельцу, напоминания о том, что жокеи двух заклятых врагов должны появиться в паддоке одновременно, и о том, как намеренно выделить при этом две группы, в одной из которых стоит Нэш, а в другой Сиббер.

Два главных телохранителя Нэша, одетые как владельцы лошадей, носили бинокли так, словно это были пистолеты. Леди, казавшаяся самой старшей и представительной в этой группе, на самом деле была двадцативосьмилетней чемпионкой боевых искусств с повадками львицы.

Рядом с Сиббером стояла Сильва, одетая, как и подобает жене члена Жокейского клуба: шерстяное пальто прекрасного покроя, ботинки высотой по колено и меховая шляпка – красиво и служит хорошей защитой от пронизывающего ветра. «Тренер» Сиббера, естественно, стоявший тут же, знал дзюдо. Все эти предосторожности были приняты О'Харой. Мой собственный бодигард, навязанный мне вчера вечером, с сумрачным видом стоял рядом со мной на кругу. Предполагалось, что он обладатель черного пояса, но я больше надеялся на полистирен.

Позже днем мы снимали крупные планы раздражения и ярости Сиббера от того, что приходится терпеть присутствие на таком непереносимо близком расстоянии Нэша, любовника его жены; крупным планом – любовные взгляды Сильвы на Нэша, от которых Сиббер разъярялся еще сильнее; крупным планом – Нэш проявляет хорошие манеры, нейтрально ведет себя с Сиббером, осторожно – с Сильвой; и все эти короткие в сущности сцены мы снимали, казалось, сто лет. Тем временем лошади были подведены к паддоку, все расставлены по местам, и мы сняли выход жокеев. Чудесным образом все они подошли к нужным группам, поприветствовали владельцев, коротко поговорили с ними, указывая на лошадей, – все вели себя так, как ведут жокеи. Актер-жокей в синем подошел к Нэшу, в зеленом с белыми полосами – к Сибберу. Никто не споткнулся о кабели, никто не забрел не вовремя в кадр, никто не ругался.

– Аллилуйя, – выдохнул Монкрифф, утирая пот со лба, когда Эд крикнул «стоп!».

– Берем, – добавил я. – И снимаем еще раз.

Мы сделали перерыв на ленч. Нэш, стоя в центре паддока, один за другим подписывал автографы. Люди, подходившие к нему, вели себя тихо, но шли бесконечным потоком. Один из помощников Эда приглядывал за ними, словно пастух за стадом. О'Хара, телохранитель и «львица» живой стеной загораживали суперзвезду со спины.

Мы – Нэш, О'Хара и я – снова поели наверху, в ложе распорядителей.

Если не считать угроз фильму, утро прошло вполне удовлетворительно; все мы знали, что сцены сняты хорошо.

О'Хара сказал:

– Вы знаете, что Говард здесь?

– Говард?! – с отвращением воскликнул Нэш.

– Очень тихий Говард, – с мрачным весельем подтвердил О'Хара. – Говард – глина в наших руках.

– Я не думаю, что он изменил свои взгляды, – отозвался я. – Он был напуган. Он будет держать рот на замке. Я сказал бы, что это затычка в вулкане. Нет сомнений, что он испытывал именно то, о чем сказал Элисон Висборо. Он растрогал ее так, что она передала его жалобы своей подруге из «Барабанного боя», и он продолжает питать прежние чувства.

– Но ведь он не хочет, чтобы съемки прекратились, не так ли? – высказал протест О'Хара.

– Все деньги, причитающиеся ему за сценарий, были полностью перечислены в первый же день начала основных съемок – первый день нашей работы в Ньюмаркете. Это, конечно, в порядке вещей, и это есть в его контракте. Будет фильм закончен или нет, Говарду он не принесет больше никаких доходов, разве что соберет какие-то невероятные миллионы. И я думаю, Говард по-прежнему хочет, чтобы меня вышвырнули. Он считает, что я зарезал его бестселлер.

– Что вы и сделали, – улыбнулся Нэш.

– Да. Хорошего мяса не получишь без хорошего мясника.

О'Харе это понравилось.

– Я скажу это Говарду.

– Лучше не надо, – попросил я, зная, что он все равно скажет.

Мобильный телефон О'Хары зажужжал, и он поднес его к уху.

– Что? Что вы сказали? Я вас не слышу. Помедленнее. – Он послушал еще секунду, а потом протянул аппарат мне. – Это Зигги. Поговорите с ним. Он болтает чересчур быстро для меня.

– Где он? – спросил я. О'Хара пожал плечами.

– Вчера утром он отбыл в Норвегию. Я объяснил агенту, что нам нужно, и он немедленно взялся за дело.

Голос Зигги в телефоне был отрывистым, как автоматная очередь, и столь же быстрым.

– Эй, – сказал я через несколько секунд, – я правильно понял? Ты нашел десять диких норвежских лошадей, и они прибудут немедленно.

– Они не могут приехать через двадцать четыре часа или через тридцать восемь. Они при деле. Они свободны только на следующей неделе, когда нормальный прилив. Их привезут в понедельник на пароме из Бергена в Иммингам.

– В Ньюкастл, – поправил я.

– Нет. Бергенский паром обычно ходит в Ньюкастл, но с лошадьми придет в Иммингам. Они говорят, так для нас лучше. Это на реке Хамбер. Он отплывет из Бергена в воскресенье. Там тренер и восемь грумов. Лошади прибудут в больших фургонах. Еще привезут корм для лошадей. Они могут работать в среду и в четверг, а в пятницу они должны вернуться в Иммингам. Все устроено, Томас. Хорошо?

– Блестяще, – отозвался я. Он весело засмеялся.

– Хорошие кони. Они могут бегать без поводьев, как дикие, но они обучены. Я скакал на одном без седла, как ты хотел. Это было чудесно.

– Фантастика, Зигги.

– Тренер должен знать, куда мы направимся из Иммингама.

– Э… ты хочешь сказать, что плывешь с ними?

– Да, Томас. Эту неделю я работаю с тренером. Я учусь его методам работы с лошадьми. Они должны привыкнуть ко мне. Я буду упражняться в белокуром парике и ночной рубашке. Я все достал. Лошади не должны их пугаться. Хорошо?

Я совершенно не находил слов. «Хорошо» – это было не то слово.

– Зигги, ты гений, – сказал я. Он скромно подтвердил:

– Да, Томас, я такой.

– Я устрою, куда отвезти лошадей. Позвони в субботу снова.

Он немедленно распрощался, не сказав мне номера телефона, на который можно ему позвонить, но я полагал, что в случае чего агент сможет нам помочь. Я пересказал новости Зигги Нэшу и О'Харе и сообщил, что мы должны будем пересмотреть график работы на следующей неделе, но с этим не должно быть особых проблем.

– На следующей неделе мы работаем с актрисой, играющей повешенную жену, – напомнил О'Хара. – Мы должны полностью уложиться с ее сценами в четырнадцать дней.

Я отвезу ее на побережье, думал я. Пусть прозрачное одеяние развевается на рассветном ветру. Она будет стоять на берегу, просвеченная солнцем, а Зигги будет скакать на лошади. Невещественно, нереально. Все в ее мечтах.

Рассветная молитва.

– Соня, – сказал я.

– Ивонн, – поправил О'Хара. – Мы должны называть ее Ивонн. Так ее зовут в книге и в сценарии.

Я кивнул.

– Говард написал в сцене повешения стандартное клише – ножки и туфельки, болтающиеся без опоры, дабы зритель испытал шок. Но у меня есть другая идея.

О'Хара молчал. Нэш вздрогнул.

– Не надо принимать нас за невротиков, – наконец сказал Нэш. – Если вы сделаете эту сцену, мы примем ее.

– Я должен обставить все ужасно и со вкусом?

Они рассмеялись.

– Ее повесят, – сказал я.

Первой, кого я увидел, спустившись вниз, была Люси Уэллс, спорившая с человеком, преграждавшим ей дорогу. Я подошел и спросил, что это значит.

Приказ О'Хары, объяснил человек. Я успокоил его касательно Люси и повел ее прочь, взяв под руку.

– Я думал, тебя сегодня не будет, – сказал я.

– Папа изменил решение. Он и мама снова здесь. И дядя Ридли тоже.

– Рад видеть тебя.

– Сожалею, что была такой грубой. Я улыбнулся, глядя в ее синие глаза.

– Мудрое дитя.

– Я не дитя.

– Держись рядом, – попросил я. – Я скажу Монкриффу, что так надо.

– Кто такой Монкрифф?

– Главный оператор. Очень важный человек. Она с подозрением посмотрела на меня, когда я представил ее неухоженной бороде и одежде жертвы землетрясения, но, одарив нас сперва косым взглядом, Монкрифф в конечном итоге обратил на нее пристальное внимание и позволил ей находиться рядом с ним.

Она была достойна внимания как с колористической точки зрения – короткая алая куртка и новые голубые джинсы, – так и с точки зрения интеллектуальной – зоркие глаза и твердый, спокойный рот. Она следила за происходящим и не болтала вздора.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю