Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Овцын прекрасно знал, что Мартын Петрович Шпанберг сейчас на выходе. Лично пошёл усмирять какую-то деревушку – ту, что стала было лояльной Российской империи, но теперь явно враждебно настроенная по отношению к оккупантам. К тем, кто мог бы стать хозяевами этих земель – или, что правильнее, братьями для местных туземцев. Разница существенная. Пусть по сути эти два подхода внешне и близки друг к другу, внутри – пропасть. Одно дело – завоевать. Другое – породниться.

Шпанберг выбрал первое. Овцын – второе. Вот, в том числе, в чём корень их конфликта.

Ну а дальше… Начальство ушло – и крепость словно бы выдохнула. Службу стали нести из рук вон плохо. Так что достаточно было скрутить всего лишь одного дремлющего возле ворот караульного – ударили его рукояткой пистолета по затылку, связали, сволокли в тень, – чтобы потом эти ворота открыть. Тихо. Медленно. Скрипнули петли – но не слишком громко. Никто не услышал.

Овцын бежал, пригнувшись, быстро, бесшумно. Следом за ним, чуть отставая, но упорно, бежал сержант Блудов. Дыхание его сбивалось – старость давала о себе знать. Но он не жаловался. Зубы стиснул и бежал.

Они уже почти достигли зарослей – там начинался лес, густой, непроходимый, где можно было затеряться, – когда вдруг за спиной грянул колокол. А скорее, просто корабельная рында, подвешенная у крепостных ворот. Стала бить – тревожно, резко, отрывисто – и своим звоном оглашать округу внутри крепости и снаружи.

Побег обнаружили. Быстро. Слишком быстро. Или дело было не в том, что Овцын бежал?

– Что-то неладное, – сержант остановился, словно бы собака, повёл носом, принюхиваясь. Чуйка старого солдата, повидавшего сотню засад.

Овцын тоже замер. Да и его собственная чуйка завопила, заорала внутри – тревога, опасность, враг рядом!

Одновременно с тем, как он наставил пистолет в сторону кустов, оттуда показалось остриё копья. Длинного. Тёмного. С перьями на древке.

Туземное копьё.

– Не стрелять! – крикнул Овцын по-гавайски, опуская пистолет. – Свой! Я свой!

Из кустов медленно, осторожно вышла фигура. Стройная. Красивая, такая знакомая и желанная. Женщина. В руках – копьё. На поясе – нож. Лицо разрисовано боевой краской – красной и чёрной. Глаза горят в темноте, как у хищника.

Нинуа. Овцын замер. Сердце бешено забилось. Он не видел её месяц. Целый месяц. И вот она здесь. Перед ним. Живая. Настоящая.

Она смотрела на него долго. Молча. Потом медленно опустила копьё.

– Ты как здесь? – спросила Нина у Дмитрия Овцына, и голос её дрогнул, выдав волнение, которое она так старательно пыталась скрыть за маской воительницы.

– Долго говорить, – ответил он на её языке, и сам удивился, насколько уверенно прозвучали слова.

Дмитрий Леонтьевич в последнее время тщательно изучал местное наречие. Особенно много времени для этого было во время сидения под арестом в тесной каморке, где единственным утешением служили редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

В чём Шпанберг не отказал, так это в предоставлении носителей языка Овцыну. Мартын Петрович, видимо, полагал, что столь важная уступка для строптивого арестованного офицера должна была смягчить его нрав, заставить оценить снисхождение начальства и стать менее упрямым. Но вышло иначе – каждый урок языка лишь укреплял в Дмитрии решимость вырваться из этой клетки, вернуться к Нануа, к той жизни, которую он успел полюбить больше, чем сам того ожидал.

Они стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: тоска разлуки, страх потери, неизбывная нежность и что-то ещё – острое, как лезвие ножа, понимание того, что сейчас, в эту самую минуту, решается их судьба. Оба хотели кинуться в объятия, но не решались.

Она была какой-то суровой и сосредоточенной, настроенной не на нежность или проявление любовных чувств, а на битву. Нинуа знала: воины за её спиной наблюдают, оценивают каждый её жест, каждое слово. Женщина, ведущая мужчин в бой, не имеет права на слабость.

А он видел это и понимал всю неуместность объятий в такой момент, когда вокруг застыли напряжённые фигуры воинов, сжимающих копья, когда в воздухе ещё не рассеялся дым от недавних выстрелов. Овцын думал, что не уместно проявлять чувства.

Но человек может предполагать, а любовь располагает. Если бы люди в своих нежностях опирались только на рационализм, разум и стеснение, человечество давным-давно вымерло бы, не оставив после себя ничего, кроме холодных расчётов и выверенных решений.

Так что не прошло и десяти учащённых ударов сердца, как они, незаметно даже для себя, оказались в объятиях друг друга – так крепко, словно пытались стать единым целым, словно этим могли защититься от всего мира, готового разлучить их снова.

Нинуа стеснялась этого порыва. Она понимала, что женщина, способная вести за собой мужчин-воинов, должна быть иной – чёрствой, воинственной, неприступной, чтобы бог войны принял её за свою, за равную, за достойную. Но в эти мгновения она была просто женщиной, которая слишком долго ждала и слишком много боялась никогда больше не увидеть этого человека.

Христианство, которое принесли с собой русские, ещё не полностью вошло в её сердце. Старые боги, духи леса и моря, предков и стихий – они всё ещё жили в её душе, требовали жертв и молитв. Но то, что она и многие крещёные туземцы нашли в своём мировоззрении место и для новой веры, познавали её, пытались понять, – это уже был огромный шаг, путь, который мог привести к чему-то большему.

Наконец они смогли разжать объятия, хотя руки Дмитрия всё ещё лежали на плечах Надеи, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, если он отпустит её. Он огляделся, возвращаясь к суровой реальности.

Сержант Блудов всё ещё стоял в окружении дюжины рослых мускулистых воинов, одетых в одежды с изобилием перьев, раскрашенных охрой и углём. Лица их были непроницаемы, копья направлены не на Блудова, но и не опущены. Они не получили от своей королевы приказа, что эти двое – свои, что они не представляют угрозы для воительницы. А значит, оставались настороже, готовые в любое мгновение броситься на защиту.

Про себя Дмитрий Леонтьевич восхищался своей женщиной. У неё ведь был брат, отважный воин, который должен был бы по всем обычаям возглавить их людей. Да, он всё ещё не оправился полностью после ранения, полученного в той злосчастной стычке, когда убили отца Нинуа.

Даже на нем, молодом и до того здоровом, раны заживали медленно, не так быстро, как того хотелось молодому мужчине, привыкшему к силе и неуязвимости. Но всё равно выходило, что именно Нинуа стала главной, обойдя брата, знатных воинов, старейшин. Она сумела то, что не удавалось многим мужчинам – заставить других поверить в себя, пойти за собой в бой. И это была не слабость других, это сила Нинуа, её воля, её дар вести людей.

– Нина, вы что, собираетесь напасть на крепость? – спросил Дмитрий Леонтьевич, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

В этом вопросе была не только тревога за исход битвы, но и страх перед тем выбором, который ему, возможно, придётся сделать.

– Да, – ответила она просто, без колебаний, и в её глазах мелькнул холодный огонь решимости. – Этот окружённый деревьями дом мы возьмём на копьё. Мне остаётся только дать приказ, чтобы это случилось. – Она выдержала паузу, давая словам дойти до его сознания. – У нас есть огнестрельные трубы, твоё же оружие. Есть те, кого ты сам учил из них стрелять, помнишь? Так что мы не уступаем тем, кто пленил моего мужа, ни в чём.

Овцын не хотел крови. Он чувствовал, что стоит на краю пропасти, что один неверный шаг – и он пересечёт ту невидимую черту, за которой назад дороги уже не будет. О красных линиях Дмитрий Леонтьевич сейчас не думал – эти образы всплывут позже, не в этом времени.

Но суть всех его мыслей сводилась именно к этому: как не переступить через ту границу, когда ты из офицера Российского флота превращаешься в мятежника, в предателя, в человека, поднявшего оружие против своих. Пусть даже эти «свои» держали его под арестом, пусть обошлись с ним несправедливо – но они всё ещё служили одному государю, одной империи.

И всё же… Он посмотрел на Нинуа, на её гордый профиль, на сжатые губы, на руку, лежащую на рукояти ножа. За её спиной стояли люди, готовые умереть по её приказу. А в крепости – его товарищи, такие же офицеры, матросы, люди, с которыми он готов был делить хлеб и опасности экспедиции. Ну если только не со Шбанбергом и его особо приближенным.

Что он выберет?

– Не надо крови, – сказал Дмитрий, и голос его звучал тверже, чем он ожидал. – Я знаю, о чём говорю. Если здесь прольётся кровь, то придут ещё многие из тех, у кого в руках будут стреляющие огнём палки, много палок. И такие большие палки, которые стреляют сразу многими камнями и убивают многих разом. Пушки. Они разнесут ваши селения в щепки, превратят в пепел всё, что ты любишь.

Он ждал, что прямо сейчас его Нинуа начнёт возражать, будет спорить, доказывать храбрость своих воинов, их готовность умереть в бою. Дмитрий даже усмехнулся про себя, представив их первую настоящую ссору – не влюблённые размолвки, а столкновение двух воль, двух взглядов на то, как должно быть. В этом противостоянии было бы что-то почти забавное, если бы не стояли за их спинами люди с оружием, если бы цена ошибки не измерялась человеческими жизнями.

Но девушка молчала. Она стояла с искренне озабоченным видом, задумчивая, брови слегка сдвинуты, губы поджаты – он узнавал это выражение, видел его, когда она принимала важные решения. Нинуа не возражала, она слушала, и это было удивительно. Воительница, которая только что готова была повести людей на штурм, вдруг стала просто женщиной, которая ищет совета.

– Я шла освобождать своего мужа, – наконец произнесла она, и в голосе её послышалась усталость, которую она так тщательно скрывала от своих воинов. – Но ты сейчас передо мной. Свободен.

Она помедлила, подбирая слова, и Дмитрий видел, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки.

– Если тебя отпустили и готовы разговаривать, чтобы больше не творить преступлений по отношению к моему народу, то я готова к переговорам. Меня всё устраивало из того, что ты говорил. Я уже стала подданной твоего правителя, приняла это. И слово нарушать не хочу. – Голос её дрогнул, и это было так непохоже на ту Нинуа, которую видели воины. – Но людей, которые доверились мне, сейчас убивают. Берут в рабство, обращаются с ними хуже, чем с собаками. А ведь время нынче бога урожая Лоно, и нам запрещено воевать, проливать кровь на земле, которая должна давать плоды…

Даже не замечая того сама, воинственная Нинуа вдруг стала словно жаловаться своему мужчине, искать у него утешения и поддержки. Она не ловила себя на этой мысли, не анализировала свои слова – она просто чувствовала и вела себя сообразно эмоциям, которые бурлили в груди.

С ним она хотела быть слабой, жаждала снять эту тяжёлую маску предводительницы, под которой пряталась испуганная девушка, не знающая, правильно ли она поступает, туда ли ведёт своих людей. Впервые эта девушка хотела, чтобы у неё появился защитник, кто-то, кто примет решение вместо неё, возьмёт на себя этот груз ответственности.

Ещё совсем недавно она смеялась над женщинами, которые учились повиноваться своим мужьям, не требовать, а просто ждать от них защиты и решений. Это казалось ей слабостью, отказом от собственной воли. Сейчас же слова жрецов, твердивших о том, что у мужчины и женщины разные пути, разные предназначения, казались единственно верными. Может, в этом и была мудрость – знать, когда можно опереться на другого, довериться ему?

– Что мне делать? – шёпотом спросила Нина у своего пока ещё не мужа, хотя это был лишь вопрос восприятия обрядов и церемоний.

Она-то считала, что и без всяких ритуалов уже отдана этому мужчине, принадлежит ему сердцем и душой.

Теперь считала. Когда по прошествии больше месяца мучительной разлуки нигде не находила себе места, когда по ночам просыпалась от кошмаров, в которых видела его мёртвым, повешенным, расстрелянным. Возможно, это желание быть с ним, эта тоска вызвали в ней ту силу, которая запала глубоко в сердце и давала столько энергии.

Энергии, которую она использовала для взятия власти над всеми деревнями острова, для объединения разрозненных кланов под одним началом. Она делала это ради него, чтобы стать достойной, чтобы доказать – и себе, и ему, и своему народу, – что может быть не просто любимой женщиной, но союзницей, партнёром, силой, на которую можно опереться.

А теперь не было чёткой цели. Он здесь, рядом, живой и невредимый. Вступать в затяжное противостояние, в войну с пришлыми, которые, между прочим, как толковали местные мудрецы, являются родичами мужа их предводительницы, – это имело слишком много противоречий, слишком много опасностей. Война могла разрушить всё, что она пыталась построить.

Дмитрий Леонтьевич смотрел на неё, и в груди что-то сжалось от нежности и боли одновременно. Он обнял её за плечи, притянул к себе, не обращая внимания на воинов, которые напряжённо наблюдали за каждым их движением.

– Давайте уйдём на север острова, – сказал он негромко, но твёрдо, чтобы она слышала уверенность в его словах. – Я буду пробовать договариваться, искать тех, кто услышит разум. Я передал письмо… весть о том, что здесь происходит несправедливость, что люди, принявшие подданство России, обращены в рабство вопреки всем законам и указам. Буду ждать ответа. Не от Шпанберга – он глух к доводам. Но есть те, кто выше него, кто может отменить его решения. – Он помедлил, зная, что следующие слова могут изменить всё. – Но прежде чем мы все уйдём отсюда…

На лице Дмитрия Леонтьевича Овцына появилась усмешка – злорадная, почти мальчишеская. В ней было что-то от того гардемарина, каким он был когда-то давно, до экспедиций и арестов, до выбора между долгом и любовью.

– Нужно сделать слаженные залпы из ружей, как я вас учил, – произнёс он, и глаза его заблестели. – И тогда те, кто в крепости, сильно задумаются. Они будут уверены, что против них теперь стоят такие же солдаты, умеющие обращаться с огнестрельным оружием, как они сами. А это может сильно охладить их желание убивать и покорять, заставить быть осторожнее, считаться с вашей силой. Страх – хорошее оружие, когда не хочешь проливать кровь.

Нинуа кивнула, и на лице её появилась та самая решительность, которая делала её королевой. Она отстранилась от него, выпрямилась, и снова стала предводительницей.

Команды посыпались быстро, чётко. Воины выстроились, заряжали ружья под присмотром тех немногих, кто уже освоил это искусство. Дмитрий прошёл вдоль строя, поправляя стойку, проверяя, правильно ли насыпан порох, как сидит пуля.

И скоро действительно прозвучали выстрелы – дружный залп, от которого вздрогнули деревья и взметнулись птицы. Аборигенов с оружием в отряде королевы острова было всего восемнадцать человек, но этот залп звучал внушительно, грозно. Дым повис над строем, и в этом дыму, в этом грохоте было предупреждение: мы не беззащитны, мы можем сражаться, мы не добыча.

Ещё четверо стояли чуть поодаль, и к этим людям Дмитрий Леонтьевич ещё даже не определился, как относиться. Это были бойцы из его собственного отряда, те, кто числился пропавшими без вести после той злополучной стычки.

Как к ним относиться? Дезертиры? Перебежчики? Или просто люди, которым повезло выжить и которые нашли приют у Нинуа? Их лица были непроницаемы, они избегали его взгляда, и Овцын понимал – рано или поздно придётся разбираться и с ними тоже. Но не сейчас. Сейчас важнее было увести всех отсюда, пока не началось настоящее кровопролитие.

Он обернулся к крепости. Из-за частокола выглядывали головы, слышались крики, лязг оружия. Залп произвёл впечатление – это было очевидно. Теперь они знают, что имеют дело не с дикарями, размахивающими копьями, а с вооружённой силой.

– Уходим, – негромко сказал Дмитрий своей женщине. – Быстро и организованно. Покажем им, что мы не бежим в панике, а отступаем по собственной воле.

Она кивнула и подала сигнал. Воины начали отходить, не поворачиваясь спиной к крепости, держа строй.

Дмитрий шёл рядом с Нинуа, и сердце его было тяжёлым. Он перешёл черту. Может, ещё не совсем, может, ещё можно было всё объяснить, оправдать. Но он чувствовал – путь назад становится всё короче, а впереди маячит нечто неопределённое и пугающее. Бунт. Измена. Или спасение?

Время покажет.

Предатели они? Вот это был самый главный вопрос, на который пока чёткого ответа Дмитрий Леонтьевич дать не мог. Слово тяжёлое, страшное – предатель. Оно клеймило навсегда, лишало чести, превращало человека в изгоя. Но ведь чем он сам, стоящий сейчас рядом с вооружённым отрядом туземцев, готовый направить их действия против собственных соотечественников, отличается от этих четверых?

Овцын покосился на них ещё раз. Один – рыжебородый помор Савелий, из тех, кто умел ладить с местными, быстро схватывал их язык и обычаи. Второй – молодой солдат Фёдор Mишин, едва оперившийся, отправленный в экспедицию почти мальчишкой. Двое других – лица смутно знакомые, но имена ускользали из памяти.

Все четверо были одеты уже не в казённое сукно, а в местные одежды из луба и перьев, хотя кое-где проглядывали остатки русской амуниции – ремень, нож, сапоги. Они избегали его взгляда, и это говорило о многом. Стыд? Страх? Или просто нежелание объясняться?

«Потом разберусь, – подумал Дмитрий. – Если доживём до этого „потом“».

Так или иначе, выстрелы прозвучали, и теперь отступать было поздно. Овцын поставил себя на место тех, кто сейчас находился в крепости, за бревенчатым частоколом, среди пушек и амбразур. А там ведь от силы была дюжина бойцов, не больше. Большая часть гарнизона ушла со Шпанбергом на карательную экспедицию в одну из деревень – якобы наводить порядок, а по сути – устрашать, грабить, показывать, кто здесь хозяин.

Значит, защитников мало. Они напуганы, не знают точно, сколько противника перед стенами. В таких условиях страх – лучший союзник.

– Пройдитесь перед стенами, – негромко, но внятно распорядился Дмитрий Леонтьевич, обращаясь к Нинуа, которая тут же стала переводить команды на язык своих воинов. – Медленно, демонстративно, чтобы всех хорошо видели. Потом уходите в лес, там перебегаете в другое место и снова выходите к стенам с другой стороны. И так несколько раз, меняя направления. Чтобы те, кто в крепости, подумали, что вас здесь собралась больше тысячи, что вы окружили их со всех сторон, что у них нет шанса.

Нина быстро поняла задумку своего мужчины – её глаза сверкнули, и на лице появилось выражение восхищённого понимания. Военная хитрость, обман, который не стоил ни одной жизни, но мог принести победу без боя. Она подарила Дмитрию Леонтьевичу такую яркую и ослепительную улыбку, что он невольно зажмурился, словно взглянул на солнце в полдень. Это была улыбка не просто влюблённой женщины, а той, кто нашла в своём спутнике не только возлюбленного, но и достойного союзника, человека, чьим умом и знаниями можно воспользоваться, чтобы защитить свой народ.

– Ты хитрый, как дух моря, – прошептала она на своём языке, и в словах этих звучало восхищение. – Мы победим, не пролив крови. Это будет правильная победа, та, которую одобрит Лоно.

Она развернулась к своим воинам и начала отдавать распоряжения. Голос её звучал звонко, властно, и мужчины слушали, кивали, расходились группами. Дмитрий наблюдал, как они движутся – быстро, слаженно, бесшумно.

Охотники, следопыты, те, кто с детства учился читать лес, скрываться в тенях, появляться там, где их не ждут. Для них эта задача была проще, чем для любого обученного солдата, потому что солдат привык к открытому строю, к барабанному бою и развевающимся знамёнам. А эти люди умели воевать иначе – хитростью, терпением, неожиданностью.

Первая группа, человек двадцать, медленно прошла перед крепостной стеной, держа ружья наперевес. Они шли гордо, вызывающе, и Дмитрий видел, как из бойниц высовываются стволы мушкетов, как мечутся за частоколом тени защитников. Но выстрелов не последовало – может, боялись спровоцировать штурм, может, берегли порох, а может, просто растерялись.

Группа скрылась в чаще, и через несколько минут с другой стороны укрепления показалась ещё одна – чуть меньше, человек пятнадцать, но двигались они так же демонстративно, с шумом, колотя копьями по деревьям, издавая гортанные кличи. Потом скрылись и они, а появилась третья группа, и снова с иной стороны.

Расчет был не то, что местные аборигены для русского глаза были почти что все на одно лицо, особенно с расстояния. Так что одни и те же воины сделали три проходки, увеличивая в три раза настоящее число воинов. А еще и ружья на показ держали, пистолеты.

Овцын почти физически ощущал нарастающую панику за крепостной стеной. Сколько их там думали теперь? Сотни? Тысячи? Неведомая орда дикарей, вооружённых не только копьями, но и ружьями, умеющих стрелять залпами, как регулярные войска. Кошмар любого гарнизонного командира.

– Достаточно, – наконец сказал Дмитрий Нинуа, когда манёвр повторился в четвёртый раз. – Теперь уводи людей. Быстро, но без паники. На север, как договорились. И пусть оставят следы, много следов, чтобы казалось, будто прошла целая армия.

Воительница кивнула и подала условный знак – протяжный свист, похожий на крик какой-то птицы. Воины начали стекаться к ней, выходя из леса небольшими группами. Строя не было – зачем, когда идут своими тропами? – но в их движениях читалась дисциплина, подчинение единой воле.

Дмитрий шёл рядом с Ниной, и на душе было тревожно. Он выиграл время, избежал кровопролития, но это была лишь отсрочка. Рано или поздно Шпанберг вернётся, узнает о случившемся, и тогда…

Тогда придётся делать окончательный выбор. И Овцын всё ещё не знал, каким он будет.