Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Петербург.

10 октября 1726 года.

Чувствовалась искренность людей. Большинство точно пришли за тем, чтобы разделить со мной радость рождения сына, а уже потом, чтобы получить денег, которые будут разбросаны в толпе, еду, питье, или просто показаться мне на глаза.

Да я и сам чувствовал, что в народе начинают меня любить. Страх, подозрения в ереси отходят, на смену пришел образ царя-трудяги. Да, и мой предшественник был таковым, но все же люди ведь больше всего ценят в моменте, а в последнее время Петр Алексеевич явно ведь резко снизил масштабы преобразований. А я их поднял на новую, ранее недосягаемую, высоту.

Я было сделал шаг в сторону толпы, порываясь подойти, поприветствовать их, разделить эту радость. Но начальник моей охраны строго встал на моём пути и посмотрел таким решительным взглядом, что если бы я прямо сейчас сказал ему: «Если не отойдёшь, то казню!» – он бы всё равно не отошёл. Он бы исполнил свой долг до конца, даже ценой собственной жизни, потому что таковы были правила, которые я сам установил.

Улыбнулся, вспоминая о том, как объяснял: «Охраняемая особа нередко строптива, гонорлива и всячески неприятна. Но вы должны выполнить свою работу во чтобы то ни стало, даже если нужно защитить охраняемого от самого же себя.»

Получается, что я учу, а сам… на эмоциях собираюсь нарушать правила.

Вот в этом, в том числе, и может заключаться то, что я могу потерять голову и натворить других дел. Если по регламенту я не могу подходить к толпе, если она не проверена, конечно, моей охраной, ну, или это толпа специально собрана для того, чтобы я к ней подошёл, а потом в газете написали, что государь общается, мол, прямо на улице… То нужно следовать всем алгоритмам безопасности, которые сам же в этот мир принёс. Отступать от них сейчас, поддавшись минутному порыву, значило бы поставить под удар всю систему.

– Кто отвечает за празднество? Пора начинать, – вопросительно-тире спросил я у канцлера Российской империи, Андрея Ивановича Остермана, который уже ждал меня у кареты.

– Всё будет сделано, согласовано с генерал-губернатором Минихом, ваше императорское величество, не извольте беспокоиться. Исполнители назначены, – сказал Остерман, его голос был ровен, как всегда, и не выражал ни малейшего смятения.

– Смотри мне, Андрейка…

Сказав это, я согнулся, чтобы иметь возможность зайти в карету. Для меня их делали чуть выше, а вот с дверцами не озаботились, они все такие же низкие, как и в обычных каретах. Ну да я еще всерьез не брался за каретное дело. Хотя… рессоры, утепление, шумоизоляция… Следующий шаг что? Мотор на двигателе внутреннего сгорания? Не рановато ли? Точно рано. Но посмотрим, что еще улучшить в каретах, чтобы начать их экспортировать задорого в Европу.

Со мной рядом ехали и канцлер, и доктор Блюментрост, и мой секретарь Махаров. Карета была широкая, вместительная, и сжаться друг к другу телами не приходилось.

– Ваше величество… – начал докладывать канцлер Остерман. – Коров заготовлено… свиней закуплено… вина и меда с пивом…

Вот приклеился ко мне, как банный лист, и не хочет никак отпускать. И всё ведь хитрый лис, какие-то вопросы находит, которые не терпят никакого отлагательства, и нужно решать вот прямо здесь и сейчас, и даже порой обсуждать их при переездах в карете. И не подпускает никого другого ко мне, если я только этого сам не пожелаю, чтобы хоть немного разнообразить общение.

Даже порой думалось, что он таким образом в последние дни пытался меня завалить работой, чтобы я меньше думал о том, как там моя Машенька и всё ли будет хорошо. Но нет, Мария Дмитриевна, слава Господу Богу, родила, а Остерман как был банным листом, прилипшим к моему заду, так и остаётся. Или скорее пиявка. А как там меня еще дед учил пиявок отваживать? Облегчиться на нее? Можно подумать, предложить Остерману, интересно, что скажет на заманчивое предложение.

Ну, сам виноват, потому как если он уж рядом, то я то одно, то другое вешаю на него и сам вопросы эти не решаю, например, как с тем же самым организацией празднеств в Петербурге, и не только в нём, но и ещё и в Москве и других городах Российской империи.

Что мы празднуем? А вот не только рождение моего сына. Хотя если бы и не было другого праздника, то стоило бы праздновать столько лишь появление на свет Михаила Петровича. Но есть и другое, по поводу чего в столицу прибыло много гостей и даже палаточный лагерь в Охте разбили, чтобы вместить, а все гостиницы, которых уже и не мало, все было занято. Даже распоряжение Миниха было, чтобы дворяне с жильем в Петербурге приманили по одной-две семье из провинции.

Своим указом я учредил такой праздник, который называется Дожинки. В иной жизни я подобное видел в Белоруссии. Замечательный праздник, системный, порой даже градообразующий. Там чествуют лучших аграриев, подводят итоги хозяйственному сезону. Ну и заодно обустраивают дороги, строят магазины, предприятия, гостиницы и многое другое для того, чтобы можно было в каком-то провинциальном городке численностью явно меньше ста тысяч человек разместить многих гостей со всех уголков Белоруссии, и не только оттуда.

Праздник заканчивается, но гостиницы, дороги, отремонтированные медицинские учреждения остаются. А потом другой город… Вот так, шаг за шагом, я и собирался развивать страну, превращая каждое торжество в стимул для развития.

Может, и не совсем эффективно, но как одна из мер для того, чтобы улучшить жизнь людям в отдельно взятом регионе, вполне даже интересная задумка. Вот и название я взял оттуда.

Комбайнёров, конечно, нам чествовать не придётся, поскольку таковых мы не имеем. Но я учредил ряд наград, и Дожинки у нас не только праздник аграриев, но это ещё и чествование изобретателей, промышленников, торговцев. Чтобы каждый знал, что труд его ценен и замечен. Ну и главные награды будут отданы прикладным изобретениям, или технологиям.

– Смотри, Андрей Иванович, дело серьёзное. Никаких осложнений в этом я не потерплю, – сказал я Остерману, давая понять, что к организации этого праздника я отношусь со всей серьёзностью. Он лишь коротко кивнул, что означало: «Будет исполнено, государь».

Затем я обратился уже к Блюментросту, которого в последние дни я везде с собой таскал, даже не знаю зачем. Может, так, чтобы доброе слово сказал, подтвердил, что с Машей все хорошо и сложностей нет? И он, между прочим, как неплохой психолог, находил эти самые слова, хотя, наверное, патриарх был бы в этом отношении мне куда как более сподручным.

Блюментрост откровенно подрёмывал в карете, потому когда я к нему обратился, то имел вид шальной и придурковатый. Ну, как по легенде я и должен любить, хотя на самом деле уверенности в том, что Пётр Великий так говорил, у меня нету даже здесь, в этом времени.

– Слушай меня, академик… Учреждать большой медицинский институт нужно, ну, или пусть будет называться академией. И вот эта повивальная школа в академии-то и должна быть как одним из самых больших факультетов… Жду от тебя предложений и очень скоро, чтобы к следующему году мы всё это уже наладили. Чтобы не только акушерки, а настоящие лекари, и не только для баб! Факультет с не менее чем тремя десятками студентов нужен по борьбе с болезнями и составлению вакцин. Сам думай, потребности державы ты знаешь.

– Ваше императорское Величество, но у меня и так большая нагрузка! Мне же ещё и в университете читать, и своих адьюнктов имею, которые ходят за мною, и их учить нужно… А ещё, государь, повысить бы мне жалование… – промямлил Блюментрост, продирая глаза.

Я рассмеялся, и первым, кто поддержал мой смех, был Макаров.

Просто кроме него никто из присутствующих и не знал о том, что Блюментрост уже дважды прибегал ко мне и рассказывал о том, что его хотят вербовать, что не так ещё смешно на самом деле, и чем тут же стал заниматься Девиер. Но суть не в этом, а суть в том, что раз он честный, то, как полагал сам Блюментрост, жалование его должно быть в два раза больше, чем то, которую он сейчас получает. К слову сказать, у него тысяча сто пятнадцать рублей выходит со всех его должностей. И это примерно же столько же зарабатывает и генерал-губернатор Миних. На самом деле это очень большие деньги, огромные. А он хотел сразу в два раза повысить!

Ну я и… поколотил Блюментроста, чего уж там. Ибо неча наглеть. Весело поколотил, не кулаками, конечно, но словами, да взглядом своим, загнал его под кровать, напомнив, как он неплохо себя чувствовал в тот момент, в тот день, когда я появился в этом времени. Ему и без того хватало, а тут ещё и о прибавке!

– Хорошо… я могу освободить тебя от всех должностей и лишить чинов, раз так устаешь. Займешься своим здоровьем в отставке, – сказал я и вновь рассмеялся.

Уж больно выразительное лицо было у немца, такой испуг, выпученные глаза, что удержаться и не засмеяться не мог никто, даже и чаще всего хмурый Остерман.

– А ты, Андрей Иванович, – резко сменил я тон, снова обращаясь к Остерману, – что там за история у тебя такая с Румянцевым? И только не делай вид, что как будто бы ты не понял, о чём я тебя сейчас спрашиваю. Ты же помнишь, что когда-то случилось с Андреем Ивановичем Ушаковым, который пробовал слишком много хитрить, обманывать и вести свою политику?

Остерман, было видно, как проглотил ком в горле. И это, между прочим, меня сильно насторожило.

Не удумал ли этот старый лис, что ещё год-другой, и я захочу его сменить на кого-то более молодого и дерзкого? Ну, или в целом сменить, потому как это нужно делать, и у самой верхушки власти долгое время одни и те же люди не должны находиться, ну, если только не государь.

Чует он моё настроение… Сделал зарубку себе в голове, что это нужно будет обязательно обдумать и тщательным образом дать распоряжение, чтобы Дивьер проследил все контакты хитрого канцлера. И то, что он в моё отсутствие пробовал обхаживать наследника… Хотя там всё же больше отметился Бестужев.

Как говорится, если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят.

Вечером гвардейские батальоны, которые оставались в столице, были подняты все по тревоге. Нет, не потому что что-то случилось и на нас вдруг напали, или что военные споры, или я учения придумал.

И распоряжение было не моё, а Миниха. Этот незаменимый человек вернулся с Малороссии и рапортовал мне, что пороги взорваны и что первые гружёные деревом и продовольствием корабли стали успешно ходить по Днепру.

Петербургский генерал-губернатор опасался массовых загулов. Так что гвардия сейчас будет не пить за здоровье сына императора, рождённого только сегодня, а следить, как будут это делать другие, чтобы пресекать поползновения любых дебоширов.

На радость людям все таверны и два ресторана Петербурга, а за последний год питейных заведений в столице увеличилось аж наполовину, выкатывали бочки с пивом, мёдом. Несмотря на дождь, уже горели костры, над которыми были сконструированы вертелы. Там свиньи и полутуши коров будут жариться для того, чтобы накормить всех мясом.

Вот с хлебом вышла некоторая проблема. Для повседневной жизни Петербурга хватало хлеба, а вот для того, чтобы есть его от пуза, не считаясь с тратами, такое позволить себе не могли. А то зерно, что на складах в порту сушится – все зафрактовано на продажу. Так что мясо будут есть с овсяной и ячменной кашами, и думаю, что народ и этому будет более чем благодарен. Тем более что подобного они уже давно не видели.

Я не зашёл в Зимний дворец, я туда ворвался по своей привычке, быстро шагая, гремя увесистым металлическим тростью. Вокруг меня приветствовали, поздравляли, народ предвкушал праздник.

А у меня так получается, что родился сын. И пусть я люблю всех своих родных как собственных детей и внуков, но это мой первый ребёнок за две жизни.

* * *

Константинополь.

10 октября 1726 года.

Султан Ахмед III, повелитель великой Османской империи, в последние месяцы не мог найти радости в жизни. Туман меланхолии окутал его душу, высасывая краски из некогда яркого мира. Уже не радовали ни угодливые улыбки, ни прихотливые танцы строптивых наложниц, чьи тела когда-то обещали забвение.

Обильная еда, обычно притуплявшая тревожное чувство, лишь на непродолжительное время отгоняла гнетущую тяжесть, оставляя после себя лишь пресную пустоту и тяжесть в желудке. Даже знаменитые семь танцовщиц, способные своим искусством увлечь в вихрь наслаждения, были отстранены. Весь привычный мир удовольствий теперь казался фальшивым, бессмысленным.

Многие пытались снять тревожность с Великого падишаха. В том числе и новый визирь, чья карьера висела на волоске. А ведь он только недавно и стал вторым человеком в империи. Но в кризисные времена верховной власти часто нужны «козлы отпущения», чтобы указать, что «царь хороший, бояре – дрянь».

Визирь это понимал, был далеко не дурак. Но учтивости бы ему чуть больше, а то за обнадеживающими речами так и сквозит паника и плачевность общего состояния положения дел в империи. А у султана голова болела, когда он получал плохие новости.

– Ситуация плачевна, но не безнадежна, о мой повелитель", – с натянутой бодростью вещал великий визирь, стоя на почтительном расстоянии и стараясь не выдать собственного страха.

Он докладывал, что пока Очаков держится, русские просто не имеют никакой возможности развить наступление в сторону Дуная, их логистика растянута до предела, их фланги уязвимы. Голос его, поначалу уверенный, к концу фразы дрогнул, выдавая внутреннее напряжение.

– А те силы, что есть у зятя русского царя, у Бориса Саксонского, крайне недостаточны, чтобы угрожать разгромом остаткам нашей великой армии. Их снабжение на исходе, их боевой дух подорван лишениями и потерями, – продолжал он, пытаясь убедить скорее себя, чем султана, в благополучном исходе.

Каждое слово было тщательно подобрано, чтобы отсрочить неминуемый гнев. Но тут нужен врожденный талант, чтобы опутывать речами падишаха, но при этом еще кроме лести сказать часть правды.

Султан, будто не слыша его слов, стоял у распахнутой на лоджию двери, откуда открывался величественный, но сегодня равнодушный вид на Босфор. Стояла удушливая, почти невыносимая жара, воздух был плотен, как горячее сукно, и все двери были открыты, чтобы хоть мимолётный ветерок принёс лёгкую прохладу с воды. Вот только Султан был облачён в толстый, тяжёлый халат из парчи, расшитой золотом, который никак не соответствовал погоде.

Пот ручьями лился с его полного, но отнюдь не тучного тела Великого падишаха, заставляя парчу липнуть к коже. Когда он делал несколько шагов, его мокрые следы оставались за ним шлейфом на мраморном полу, быстро испаряясь.

Но переодеться во что-то более лёгкое он отказывался наотрез, словно бы этой самолично наложенной жертвой, этим мучительным испытанием плоти, он мог как-то искупить свои грехи, снискать милость Всевышнего. Будто Аллах, увидев его страдания, смилуется и ниспошлёт великой державе османов спокойствие, вернёт утерянное развитие, прежнее величие.

– Ты мне скажи, визирь, – голос султана, до этого приглушённый, внезапно прозвучал резко, словно удар кинжала о камень. Он резко развернулся в сторону Великого визиря, утверждённого всего лишь месяц назад. – А почему так произошло, что сразу два перевала, которые остаются важнейшими путями снабжения остатков наших войск и пополнения их, эти два перевала забрали какие-то разбойники, не пропуская при этом наши обозы, грабя их и присваивая себе? Ты вообще ничего не знаешь, визирь? Ты слеп и глух⁈

Сеид Абдулла Паша, срочно вызванный из Египта, где он успешно исполнял должность наместника Великого Султана, сглотнул. Каждое слово Ахмеда было ударом. Падишах был несправедлив к нему, новому визирю. Вряд ли хоть кто-то иной смог бы так быстро войти в обстановку полной катастрофы, не растеряться и не сломаться под грузом того, что уже казалось необратимым.

Да, при дворе Султана сложилась такая обстановка, что далеко не каждый вельможа, стремящийся к достойной карьере и власти, осмеливался бы прикоснуться к той власти, которая сейчас трещала по швам, рассыпаясь на глазах. Абдулла Паша был человеком смелым, и он не отказался от этого обречённого поста.

– Великий, мы уже ввели новые, разорительные налоги, – начал визирь, его голос был глух, лишён прежней бодрости. Он говорил о вещах, которые ему самому причиняли боль. – Мы даже перенаправляем жертвы на ремесленное производство, вербуя в солдаты сыновей мелких ремесленников, забирая их из мастерских и полей. Мы уже конфисковали имущество на миллионы курушей, с одной стороны разрушая благополучие ваших поданных и самой империи, с одной лишь надеждой, что в итоге мы одержим победу и соберём у русских хотя бы часть для восстановления. Но если этого не будет…

Визирь замолчал, не в силах произнести страшные слова до конца. Но Султан уловил повисший в воздухе приговор.

– Договаривай! – прорычал Ахмед, его глаза расширились от ужаса, он сделал шаг к визирю. – Не будет этого… не будет великодержавия потомков великого Османа? Той империи, которая строилась моими предками веками, наводила ужас на всех вокруг и правила тремя континентами⁈

Визирь промолчал, его опущенный взгляд был красноречивее любых слов. По сути, он уже сказал эти слова, пусть они и не прозвучали из его уст. Но главное, что Ахмед понимал всю сложность и безысходность положения. Ярость, что только что готова была вспыхнуть и вылиться в приказ нукерам отрубить голову его, по мнению Султана, некомпетентному визирю, внезапно схлынула. Ахмед осунулся, словно его внутренний стержень сломался. Он уже даже не стеснялся показывать, насколько он устал и насколько обречённым себя чувствует.

– Нам нужна передышка, – прошептал Султан, его голос был едва слышен. – Два или три года… всего лишь два или три года…

Он выглядел как человек, который вдруг осознал, что стоит на краю пропасти, а сил для борьбы у него больше нет. А ведь перед самой гибелью прежний визирь, Ибрагим-паша, мудрейший человек, писал султану, что нужны переговоры, пока не произошло катастрофы и поражения турок под Перекопом. Ахмед тогда назвал визиря трусом… Может потому и проиграли, что Ибрагим стал нервничать и спешить?

– Ваше Величество, – обратился новый великий визирь к султану, используя непривычный европейский оборот. Он знал, что в последнее время Ахмед III, пусть и не имел никаких реальных возможностей, но страстно жаждал продолжать политику европеизации Турции, даже если это проявлялось лишь в риторике. – Ваше Величество, французы дают нам деньги. Начинают прибывать войска из Сирии и Египта. Мы собрали почти семьдесят тысяч на границе в Австрией… это много. Никто не сравнится с нашей державой, и так просто её не сломить. Скоро мы соберем новую стотысячную армию. И деньги на это есть после того, как мы стали забирать у немусульман их имущество.

Султан, его лицо было красным от духоты и усталости, бросил на своего главного чиновника острый, усмехающийся взгляд.

– Ты говоришь мне всё это, значит, тебе и исполнять. А ещё, если бы хоть какой-то надежды на лучшее не сохранялось, то я скорее всего казнил бы тебя. – Ахмед откинул голову назад, прищурив глаза. – И самое большое, что ты можешь сделать и обязан – выиграть нам передышку, отсрочить войну на два или три года, чтобы мы подготовились настолько хорошо, чтобы потом вернуть всё и даже больше. Я тогда поставлю тебя наместником земель Великого Турана, куда будут входить и Крым, и ногайские степи, и башкирские земли, и Малороссия… Ты будешь кормиться с них, управлять так, чтобы серебра и золота хватило и твоим далёким потомкам на столетия.

Визирь поклонился до земли, его лицо оставалось бесстрастным, но в душе он испытывал горькую иронию. На самом деле, он не верил в то, что невозможное станет возможным, и что тот же русский Киев станет одним из городов Османской империи. Шанс, чтобы это произошло, был уже давно упущен, если вообще когда-либо существовал. Мечты султана были грандиозны, но оторваны от реальности.

Абдулла Паша, конечно, соглашался со всем, что говорил султан, но сам одновременно ставил для себя намного более приземлённые задачи. Он не хотел прорыва русских к Константинополю, который был бы обязательно сопряжён ещё и с тем, что восстанут все народы на Балканском полуострове, и тогда туркам придётся отходить на азиатскую часть своей державы. Это было бы концом всего, что он знал и во что верил.

Он уже не видел, как русских можно победить, если только те не завязнут в европейских войнах, отвлечённые другими противниками. И в этом отношении, находясь на грани, используя при этом всевозможные свои внутренние ресурсы, Абдулла Паша ничего другого не придумал, как…

– Великий господин, я вижу ещё один шаг, который, если мы сделаем, то можем взять передышку и не на таких ужасных условиях, которые обязательно выдвинут русские… – Визирь поднял взгляд, его глаза встретились с Султаном.

Ахмед посмотрел на Босфор, словно бы в последний раз прощался с ним, потом резко подошёл к своим подушкам и при помощи двух верных охранников улёгся на них.

– Я готов тебя выслушать, – глухо сказал он, прикрыв глаза, но слух его был навострён.

Абдулла Паша, будучи только внешне готовым к любым европейским реформам в культуре и мировоззрении, считал, что они нужны только лишь в армии, для повышения эффективности. В глубине души он думал скорее как могли бы размышлять коварные византийские императоры, или не уступающие им в хитрости иезуиты.

Пауза становилась тягучей. Визирь обдумывал, предлагать ли такое своему владыке или же нет. Султан, искренне влюблённый в принципы европейской политики, где, как он считал, не место коварству в отношении Богом помазанных персон, мог обрушить свой гнев на чиновника за подобное предложение. Но всё же, видя безысходность ситуации, он решился:

– Вы же знаете, что Аллах праведным своим гневом не дал австрийскому императору сыновей. Карл Габсбург принял Прагматическую санкцию, по которой власть может перейти к его дочерям… Вот это есть повод для большой европейской войны, где Россия будет вынуждена участвовать всеми своими силами.

Султан нахмурился, его взгляд прояснился.

– Ты предлагаешь мне ускорить эти события?

– Да, Повелитель. Я уже говорил с некоторыми твоими верноподданными, и они убеждали меня, что есть люди, которые уже давно куплены и шпионят для нас при венском дворе.

Султан поёрзал на мягких подушках, словно бы они были усыпаны битым стеклом, и поморщился.

Да, он и сам уже думал о том, что европейская война должна была сильно ослабить Россию. Что ряд европейских государств, и даже Священная Римская империя, которая казалась бы союзницей России, не упустят случая, чтобы ослабить набирающего силу русского медведя.

И получалось, что если самим нет никакой возможности наказать русского царя в частном, несправедливом сражении, то лишь только эти потрясения и могут заставить русского императора увести большую часть своих войск, ослабиться здесь, и тогда можно, напрягая все уже почти что атрофированные мышцы Османской империи, ударить по русским.

– Пошли все вон! – выкрикнул Султан, и голос его, прежде тихий, зазвучал резко и властно.

Не прошло и минуты, как он остался один на один с визирем.

– То, что я тебе сейчас скажу, уж точно не для чужих ушей. – Султан прищурился, глядя на Абдуллу Пашу. – Ты действуй. Пускай австрийский Карл умрёт. Но лучше бы всё это обставить так, что он умрёт от разрыва сердца, когда узнает о поражении своих войск. Ты обещал мне эту победу. Мы слишком много денег тратим на неё, даже покупая русское оружие.

– Я всё исполню, о Великий.

– Выполнишь. А если не получится, то я объявлю, что это было лишь только твоим своеволием, и отрублю голову и тебе, и всем родным твоим. – В голосе Султана не было и тени сомнения. – Ну скажи, почему, если мы можем убить австрийского императора, мы не можем то же самое сделать с русским?

Немало усилий пришлось приложить визирю, чтобы прямо сейчас не вспылить и не показать того страха, что начинал сковывать его. А ведь если не получится, то из собственного веселья Султан и глазом не моргнёт, но прикажет убить и его, и вырезать под корень весь род.

– Великий, Ваше Величество, при русском дворе очень хорошо заработали тайные службы. Двух наших шпионов, давних, разоблачили. Но мы пробуем вербовать других. Если это получится, то русский царь кровью ответит за все свои злодеяния. А подступиться убийце к нему почти невозможно. Его охрана действует очень хорошо.

– Меня это всё не должно волновать. Я дал тебе поручение – ты исполняй. А теперь уходи. Я жду новостей. Первые новости должны стать, что мы победили австрийцев и вошли в Белград. Вторые новости, что мы выбили русские отряды на горных перевалах. Третья новость – отстояли Очаков, где у русских начались болезни, и они начали умирать сотнями. Ну а потом будут четвёртая и пятая новости, о которых мы с тобой говорили, но о которых я буду делать вид, что не знал.

Визирь поклонился и пошёл прочь, ощущая на своей шее незримую тяжесть, а в голове – вихрь обречённых мыслей.