Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Петербург

10 октября 1726 года

– Спаси Христос, Евдокия. И снова прости меня, что жизнь твою испортил. За майора Глебова, за ту недолгую, но, смею полагать, искреннюю любовь твою, что я растоптал к нему, – прости. – Мой голос был тих, но каждое слово, казалось, звенело в гулкой тишине палаты. Я смотрел на Евдокию Лопухину, пытаясь угадать в её посеревшем лице хоть тень давних обид, что, я знал, сидели в ней глубоко, как занозы. И даже молитвы пока не могли полностью заглушить ее боль. Женщина в одеждах монахини, сильно постаревшая на лицо, но еще здоровая, бодрая. Она была худа, стояла, словно хрупкая, но несгибаемая, и лишь легкая дрожь пробегала по её губам.

– А за сына простить не будешь просить? – Вопрос прозвучал почти беззвучно, но с такой пронзительной болью, что от неё сжалось моё собственное сердце.

Моя первая жена, как до сих пор могли тайно считать некоторые, едва ли не единственная законная, не сводила с меня глаз. В этом вопросе всё: её горе, её невысказанный упрёк, её вечная, нестихающая скорбь. Но не только ее, черт побери! Не позволю ей лишь себе забрать скорбь, лишая меня человечности.

Я отвёл взгляд, переступая с ноги на ногу. Тема нашего сына была не просто раной, а бездонной пропастью между нами.

– Мы начнём с того, что я уже просил у тебя прощения об этом. Многократно, Евдокия, многократно. Вот только НАШ с тобой сын – это ещё и МОЯ боль, не смей только себе ее забирать. Боль острая, жгучая, не дающая покоя ни днём, ни ночью. И если мы начнём копаться в том, что послужило его смерти, в причинах, что привели к такому страшному исходу… То вдруг, не приведи Господь, я могу увидеть и твоё невольное участие, ведь ты и те люди, которые были рядом с тобой, вы же все его против меня настроили.

Я начинал откровенно заводиться. Горькая обида, что десятилетиями тлела во мне, грозила вырваться наружу. Лёд в моём сердце, который я так долго и упорно наращивал вокруг себя, едва не превратился в нерушимую стену. Однако в этот самый момент, когда воздух вокруг нас стал густым от невысказанных претензий и старых ран, раздался звонкий, требовательный крик новорожденного парнишки.

Звук был настойчивый, проникал через закрытые двери, манил к себе, словно бы мифические сирены путешественников. Этот чистый, жизнеутверждающий звук, казалось, пронзил самые потаённые уголки души. Моё сердце, которое только начало леденеть от нахлынувших воспоминаний и злости, тут же обдало кипятком, и лёд моментально растаял, оставив лишь тёплую, живую пульсацию.

– Вот за него, – я рукой указал на двери, откуда был волшебный звук. – За него благодарю. И за Машу…

Я улыбнулся, и эта улыбка была искренней, словно солнце, пробившееся сквозь тучи. Я посмотрел на Евдокию, пытаясь донести до неё всю глубину своих изменившихся чувств.

– А может, Господь к тому нас и ввёл с тобой, через все эти испытания, через боль и потери, чтобы сейчас мы многое поняли и осознали благие дела, которые можем творить? Скольких жизней ты уже спасла своими умелыми руками, своим недюжинным упорством? Из ста двадцати детишек только одного потеряла. Это же дар Божий, Его печать!

Мы оба синхронно перекрестились на Красный угол, на иконы, перед которыми и я стоял на коленях и молился недавно, чтобы все прошло хорошо и все остались живыми и здоровыми. Сколько нервов было потрачено! И не зря.

– И я изменился, Евдокия, изменился до неузнаваемости. И тоже спас немало жизней, а ещё и державу нашу, под сенью Богородицы живущей, с колен поднял. И продолжаю.

Евдокия усмехнулась. Это была не прежняя её горькая гримаса, а настоящая, хоть и немного усталая улыбка. Полгода тому назад она ведь сама признавалась мне, что разучилась смеяться, что забыла, каково это – испытывать радость. И вот сейчас, когда в колыбели лежал мой сын, а вокруг витала аура новой жизни, её лицо озарилось этим непривычным, но таким долгожданным светом.

Я всегда верил, что любые беды человек может пережить, любые раны исцелить, если только он эту свою боль отпускает, гнев, обиду. Если постоянно кусать самого себя, терзаться сожалениями об утрате, если цепляться за старые обиды, то не то что улыбка никогда не придёт к тебе, но и жить ты перестаёшь. По сути, ты медленно умираешь сам.

Да ладно ты сам! Ну, когда ты перестаёшь жить, то словно сеешь без оглядки, бездумно разбрасываешь семена отчаяния, и всё это лишь прокладывает широкую, удобную дорогу для костлявой смерти, увлекая многих своих родных и близких в такое же беспросветное, безжизненное состояние.

Евдокия была некогда зла, и есть сейчас, я уверен, она всё ещё чувствует отголоски той абсолютной злости, той жгучей ненависти по отношению ко мне. Но то, что эта женщина, несмотря ни на что, спасла жизни уже немалых младенцев, сотням малышей помогла появиться на свет, и что она принимала роды у моей Маши, моей любимой жены, и приняла их достойно, профессионально, спасла и мать, и дитя, это должно было что-то изменить.

И всё же сильная она женщина. Духом своим сильна, ни разумом, ни образованием, тем более, но какой-то внутренней, первобытной мощью, способной противостоять и боли, и злости, и самой смерти. Может есть шанс нам все же поладить?

– Ну как, Дунька, как тебе внук наш? Умница? – спросил я, пытаясь перевести разговор на более тёплую, объединяющую тему, зная, что в этом младенце, появившемся на свет, она нашла для себя новую отраду.

Евдокия оторвала взгляд от меня, посмотрела на далёкую стену, словно видела там что-то только ей одной понятное, и ответила тихо, с нежностью, которой я не слышал в её голосе долгие годы:

– Лишь бы только здоровым был, окаянный, а так умница, какую ещё сыскать, да не найдёшь, как ни шукай. – Она погладила свои сложенные на фартуке руки, на её лице мелькнуло что-то близкое к умиротворению. – И ты его уже и сам балуешь. Понимаю, что так… Лешку не вернешь, вины свои не закопаешь, а излишней лаской подпортишь будущего императора.

Гляди-ка, уже и нравоучает! Сильная она… А как прогоняла же меня с родильной комнаты, когда Маша рожала! Словно разъярённая львица, тряпкой хлестала, едва ли не метлой замахивалась, пытаясь выставить вон, а я не уходил. Упёрся, как баран, и стоял.

Впрочем, и лично роды я не принимал, находился рядом, прижав к себе дрожащую Машу, и следил за тем, чтобы Евдокия действительно чего дурного не учудила. Старые страхи и предубеждения были сильны. С нее бы стало, чтобы убить мою любимую. Но любовь к Богу и к жизни оказался сильнее, чем ненависть. Потому мы и можем сейчас разговаривать.

Да и нужно было бы понимать мне, насколько профессионалами становятся те, кто хорошо отучился в школе повитух. Их умения, их опыт были куда глубже, чем мои теоретические познания. Евдокия там настоятельница, что-то вроде бы директрисы. Придется немного ей поменять статус. Опыт такого учебного заведения – отличный. Но расширять подготовку медиков нужно. Уже в голове родился проект преобразований в этой области.

В прошлой жизни мне не приходилось быть на родах, знал только в теории, что и как должно происходить, читал об этом в книгах, но никогда не видел воочию. И признаться, в какой-то момент меня немного даже повело, стало кружиться голова от вида крови, от криков, от напряжения. Я взял себя в руки, сжал зубы, но не отпускал жёсткие, цепкие ладони своей любимой женщины, чувствуя в них спасительный якорь в этом бушующем океане рождения.

– Сейчас возьму и пойду к ней. Чего не пущаешь? – прервал я рассказ Евдокии о том, как она впечатлена нашим общим внуком, который для неё уже стал не просто отрадой, а смыслом, и они виделись с ним, казалось, чаще, чем в два раза на месяц.

Моё сердце рвалось к Маше, к тому чуду, что она подарила нам обоим.

– Но нужно же бабу привести в порядок! Кровь смыть, обмыть её… Сам же ты говорил, чтобы всё было продесанхви… Вот ты, чёрт, – она перекрестилась, поймав мой осуждающий взгляд. – Прости Господи, слова-то такие берёшь? Вроде бы по-нашему говоришь, а вроде и нет. И до чего же неприлично!

– Называй это не «продезинфицировать», а очистить, – поправил я, стараясь говорить мягче, но с не меньшей убеждённостью.

Мои слова, конечно, звучали для неё как чужеземная причуда, но суть была ясна. А потом, не дожидаясь дальнейших возражений или вопросов, я решительно поднялся с кресла, где присел было от избытка чувств, и направился прямиком в родильную комнату, не скрывая своего намерения.

Евдокия стояла, выпрямившись, с покрасневшими от недавних усилий руками, на её лице проступала усталость, но и какая-то новая, едва уловимая тень достоинства. Она была на своём месте, в своей стихии, и её требование соблюсти чистоту, пусть и звучавшее немного по-деревенски, было абсолютно оправданным. Она заботилась о Маше, как о собственной дочери, и это смягчало мою раздражительность.

Откуда такая ласка к моей жене, когда должно быть наоборот? А может они нашли друг друга. Марию Дмитриевну ведь тоже загнобили, ее, нашего, сына убили. Много общего выходит. И Маша ну очень уж по-человечески отнеслась к Евдокии, которую другие шарахаются, словно она прокаженная.

– Ладно уж, иди! – махнула рукой недавно помолодевшая женщина, в голосе которой слышалось смирение перед моей волей, но и некая снисходительность.

Когда женщина забывает о горе, находит смыслы в жизни, они неизменно молодеют, пусть на лице и остаются морщины, они уже не такие и старческие.

Решил ее послушать, польстить немного, она наверняка это поняла, как и то, что если я решу пойти к Маше, Евдокия меня не остановит.

Вот делов наворотил-то, Пётр Алексеевич, мой великий реципиент – терялся я в этих жёнах, пытаясь осознать весь хаос своей личной жизни. Всё было так запутано и нелепо, что порой сам себе казался персонажем какой-то плутовской комедии, где каждый новый акт приносит лишь новые усложнения.

Ещё вон и Катька, словно почуяв запах новой крови и новых возможностей, воспользовалась оказией и припёрлась в Петербург поздравлять меня с рождением ребёнка. Мишка родился только сегодня, ей ехать со Стрельни день… она тут. Как?

И ведь не прогонишь же стерву, не по статусу. Пускай уж погуляется и по Петербургу, да повосхищается тем, как он преобразился за те полтора года, что она его не видела. Пусть увидит, на что способен настоящий царь, а не этот её муж-купец. Это ещё и полезно будет, покажет ей силу нашей державы, а заодно и мою.

Я открыл медленно, осторожно –мало ли спят, ведь тихо – нужную дверь и вошёл в родильную комнату повивальной школы, которая, между прочим, была оборудована двумя родильными креслами. Маши не было тут, она с ребенком за ширмой. А тут страшные, как по мне, кресла.

Это были громоздкие, но функциональные сооружения из тёмного дерева, обитые толстой тканью, обитые кожей, в которой набит конский волос. Уж то, как рожают в будущем, на какой именно конструкции, я-то знал. Гинекологическое кресло было не сложно «изобрести».

Там женщины лежали, им было гораздо удобнее и безопаснее. А в этом мире принято было рожать сидя на четвереньках или на специальных стульях, так раскирячиваясь… Даже представить себе не могу, насколько должны уставать у женщин ноги от такого положения, пусть она об этом сразу и не понимает, потому как не до этого, но потом же можно получить даже и травму от таких напряжений на кости и сухожилия, да и на мышцы таза.

Моё сердце болело за Машу, за всех женщин, которым приходилось проходить через такие испытания, лишённые комфорта и безопасности, доступных в моём родном времени. Ну и за демографию. Такой вот я человек, что даже там, где можно было бы свои поступки объяснять только гуманизмом, или заботой о подданных, я вижу еще и рациональное, циничное.

Маша лежала уже на кровати, приподнятая подушками, с едва заметной, но такой лучезарной улыбкой. На руках она держала нашего сына, прильнувшего к её груди.

– Господи! Вот это истинная святость! – сказал я, остолбенев от того, насколько же вдохновенно и даже божественно выглядело то, как Маша кормила грудью нашего маленького Михаила.

Мадонна, Пресвятая Богородица. Прости Господи, что может и богохульничаю, но ведь так же и есть.

Я, хоть и был человеком прагматичным и далёким от мистики, в этот момент ощутил нечто неземное. Я понимаю, что это уже плод моего воображения, порождённого волнением и любовью, но мне даже показалось, что они – и ребёнок, и мама – светятся божественным сиянием, окутанные невидимым золотистым ореолом.

Усталые, но совершенно счастливые глаза посмотрели на меня. Уже не такая страшная и в кровавых потёках, как это было ещё недавно, когда Маша рожала и у неё на лице полопались капилляры, она устало, но искренне улыбнулась мне, и эта улыбка была дороже всех сокровищ мира.

– Господь молока дал, – сказала она тонким, ослабленным, но полным нежности голосом, словно это было самым большим чудом. – Больновато хватка у него, твоя богатырская… Но всё равно сама кормить буду, сдюжу.

В её словах была такая решимость, такая материнская нежность, что моё сердце заныло от восхищения и любви.

– Ну, ты уже не преувеличивай, Машенька. Найдём мы добротную кормилицу, ежели что. Но я не против, чтобы ты покормила месяц-другой, и сама, если силы будут. Только береги себя. А там кормилица пусть.

– Даже если от этого кормления молодость моя увидать станет? – спросила она с лукавой и одновременно тревожной искоркой в глазах, намекая на народные поверья. Но по её взгляду я понял, что это всего лишь слова, а её истинное желание – быть матерью во всём, до конца, до последней капли своих сил.

– Все равно меня не догонишь по увяданию… так что и не думай об этом, – сказал я, вытирая рукавом предательски выступившие слезы.

Мы были не одни. В одном углу сидела Эльза, в другом повитуха-санитарка.

Эльза… одна из пяти девушек в отряде телохранителей. Четверо из них сейчас на задании в Европе. А эта тут, следила за всеми действиями повитух. Доверяй, но проверяй. Она и сейчас должна контролировать каждое движение медперсонала, смотреть за всем. Даже проходила краткие курсы повитух, чтобы понимать что к чему. Вот такой я… параноик. Но история учит…

Я подошёл к кровати, и моя рука уже потянулась, хотел было обнять Машу и одновременно Михаила, прижать их обоих к себе, ощутить их тепло, их новую жизнь. Вот только в последний момент я вдруг подумал о том, что сам же антисанитарию могу принести в эту комнату.

Сейчас, когда они оба наиболее уязвимы для любых вирусов и заражений, для любой «хворобы», я своими обнимашками могу ещё и пыль с мундира, и неведомую заразу занести. Мои знания из будущего, знания о микробах и гигиене, столкнулись с инстинктивным, порывистым желанием. Так что с трудом, стиснув зубы, но я отступился, ограничившись лишь нежным прикосновением к её лбу.

Да, не хотел я называть сына Алексеем, хотя само собой напрашивалось. И в честь отца, Алексея Михайловича, и своего сына. Уже потому не нужно было этого делать, что сразу же возникали ассоциации со своим первенцем, которого как ни крути, как ни оправдывайся перед первой женой, но всё же сам же я и убил. Пусть не напрямую, но мои действия привели к его трагической гибели. Это имя было пропитано болью и раскаянием, и я не мог обречь на него нового, чистого человека. Не хотел назвать и Иваном…

Кстати, а вот это имя, которое я первоначально выбрал, доставляло мне такой непонятный дискомфорт, что я всерьёз задумался о сопротивлении эмоций и сознания моего реципиента, что он ещё не до конца поглощён мною, не до конца растворился в моей личности. И видимо, не сказать чтобы большую любовь Пётр Алексеевич, тот, кого я занял, испытывал к своему брату и старшему, официально царю Ивану Алексеевичу.

Или, быть может, он просто не хотел, чтобы ребёнок был больным, как брат мой, ныне уже покойный. Какие бы ни были причины, имя Михаил пришло само собой, став единственно верным выбором, не омрачённым ни прошлыми ошибками, ни чужими тенями. Ну и нынче в памяти народа Михаил Федорович неплохим царем рисуется. Все же Смуту прекратил.

– На Ассамблею нынче пойдёшь, государь? – спросила Маша, прижимая к себе сына, и её голос прозвучал как у настоящей, заправской жены, которая мужа не пускает посмотреть футбол с друзьями, или, скорее, как у той, что пытается удержать его от слишком бурных гуляний.

Я, конечно, понял её невысказанное беспокойство. Эти ассамблеи, особенно в такие дни, могли обернуться чем угодно. Но отступать я не собирался.

– И не сомневайся, что пойду. Как же… это уже дело государственное – напиться за рождение дитя, – ответил я с улыбкой, склоняясь к ней. – Многое могут понять. Но если я не выпью сегодня за рождение сына, то, глядишь, и скажут, что царь-то не настоящий, и бунтовать вздумают. – Я шутил, конечно, но как известно, в каждой шутке есть немалая доля правды, и того, что хочется через юмор донести до своего собеседника, когда впрямую сказать либо опасно, либо неприлично. В конце концов, это был вопрос не только личной радости, но и государственной важности – показать народу крепость династии, её продолжение.

Я снова посмотрел на Машу, на их с сыном сияющие лица, и не мог сдержать нежности. Мне всё же удалось поцеловать её в лоб, осторожно, чтобы не нарушить покой младенца, и улыбнуться своему наследнику, который спал, присосавшись к материнской груди.

– Да я и не против… Но…

– Но кто мне, кроме тебя-то нужен? Люблю… буду любить… СПАСИБО!

И снова эта мокрота под глазами.

– И я… и я… – всхлипывая, ей-то не зазорно и пореветь, говорила Маша.

– Пойду я! – сказал я, отстраняясь. – Тебе спать нужно. Дите отдавай, не бойся. Эльза проследит. Да и Евдокия… не чую я в ней черноты.

– И нет той черноты, добрая она…

– Ну да… Пойду… Наследника после проведаю. Там уже весь Петербург ждет.

– А ты и с этого выгоду для державы поиметь хочешь.

Я только улыбнулся. Да… Так и есть. Но это не отменяет мою искреннюю любовь к близким. И к наследнику.

Нет-нет, я не собирался ни в коей мере менять систему наследования в Российской империи. Есть у меня внук, Пётр Алексеевич-младший, и он останется в первоочередном порядке. Его позиции были непоколебимы. Но теперь, во вторую очередь, престол может наследовать Михаил, мой новорождённый сын.

И нужно будет, возможно, даже до празднования рождения – а я сегодня устраиваю большую ассамблею, на то, что она будет проходить как в старые добрые Петровские, неприличные, по мнению многих, времена… Так вот, ещё до этого мероприятия я хотел уже изменить документ о престолонаследии и зачитать его в присутствии большинства русских вельмож и влиятельных лиц.

Это нужно сделать просто обязательно. Начальник тайной канцелярии Девиер уже сообщил мне, что европейские страны стали вести себя очень активно, намного больше, чем это было ещё даже полгода тому назад. Их шпионы и агенты плели интриги, стремясь посеять раздор и ослабить нашу державу.

Причём вербовать начинают с разными ухищрениями, порой ловя и на медовые ловушки, и как того Бестужева – предъявили ему его ребёнка… Что ж, конечно, проверили потом тщательным образом. Но это могло сработать. Они играли на слабостях, на чувствах, на самых низменных инстинктах, и порой на самых благородных.

Так что никаких недомолвок по поводу того, кто после меня будет наследовать российский престол, не должно быть и в помине. Пусть все слышат и видят тот документ, который будет в одном из экземпляров постоянно лежать в небольшом ларце рядом с моим троном. Ну а другие два экземпляра будут ещё и спрятаны на случай того, если кто-то захочет украсть и, мол, не было ничего там. Хотя ведь свидетелей так много, что уже невозможно будет каким-то образом интерпретировать систему престолонаследия по-своему.

Однозначно Пётр Алексеевич, внук, будет императором после меня. Но если, не дай Бог, случится что с ним, то тогда это будет уже и Михаил. Но я рассчитываю и откровенно молюсь в храме о том, чтобы никто больше не умирал в моём семействе.

Господу Богу, конечно же, виднее, но как мне кажется, Пётр Алексеевич Романов, то есть я, лишился в своей жизни и без того огромного множества близких и родных людей, и было у него слишком много потрясений, чтобы уже сейчас, на склоне своих лет, тех, которые мне Господь же и дал, даруя мне вторую жизнь, вокруг были все здоровы и счастливы, насколько это можно.

Я вышел из родильной комнаты, простился с Евдокией, которая уже явно готовилась к своим ритуалам очищения, и направился к выходу. Моё удивление было огромным, когда я выехал за ворота школы повитух, которую, к слову, я уже собирался преобразовывать в медицинский женский институт. Народу тут было не протолкнуться!

Площадь перед школой была запружена толпой, и я сразу узнал многих из своих Преображенцев, простолюдинов, ремесленников, солдат. Лица счастливые, шапки вверх бросают… А ведь на улице стоял промозглый, осенний дождь, и ещё немного, пара градусов минуса, – и это был бы уже и снег с дождём. Но люди не замечали ни холода, ни сырости, их сердца горели радостью за своего царя. И за нашего нового, маленького Михаила.

Но радость людей меня наполняет, хоть я и стараюсь себя урезонить, не дать волю чувствам и эмоциям накрыть меня с головой. Иначе за себя, как говорится, не ручаюсь.

– Виват, император! Храни Господь тебя, батюшка, и детей твоих! – кричали люди, и эти возгласы искренней любви и преданности тронули до глубины души.

От автора:

Спас наследника Грозного от смерти и сам попал под топор. Я ветврач в теле бывшего опричника. Читать тут: /reader/559426/5296313