Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Перекоп.

7 августа 1726 года.

С османской стороны главный удар брали на себя отборные анатолийские сипахи. В ярких, развевающихся на ветру шелковых халатах, надетых поверх стальных панцирей «юшман», они представляли собой грозную силу. Во главе лавины, пригнувшись к шее своего вороного жеребца, несся Рустам-бей. Он, размахивая кривым дамасским киличем, уже оторвался на добрый десяток шагов от ближайших нукеров, демонстрируя безумную, пьянящую храбрость.

С русской стороны первый удар собиралась принять иррегулярная степная конница – калмыцкие тайши. В своих кожаных, подбитых мехом доспехах, с названия которых почему-то постоянно смеялись казаки, с «хуяг», и характерных шапках-малахаях, они казались выходцами из древних времен. Но Ибрагим-паша знал: именно они были признаны лучшими воинами Империи, когда речь заходила о таранном конном ударе длинными пиками, увенчанными гранеными бронебойными наконечниками.

Земля дрожала, пыль взметалась в небо, две конные армады были уже близко друг от друга. Взметнулись вверх тучи стрел, на мгновение затмив солнце. В эту секунду сражение могло бы напоминать картины трехсот– или четырехсотлетней давности, когда выученный стрелять из композитного рогового лука с седла и на полном скаку конный воин считался непобедимым.

Свистящие в воздухе калмыцкие стрелы с широкими, плоскими наконечниками нашли свои первые жертвы. Сипахи падали из седел, пронзенные в не защищенные броней места, кони ржали, вставая на дыбы.

Но визирь, продолжая, как завороженный наблюдать за происходящем, понимал: это был скорее залп для устрашения, призванный нарушить монолитность строя, внести сумятицу перед главной сшибкой.

Подобная тактика, отработанная столетиями степной войны, могла бы принести плоды, если бы калмыкам противостояли неопытные новобранцы. Но против них шли сипахи – закаленные в жестоких пограничных рубках против персидских кызылбашей, одни из лучших, мотивированные фанатичной верой воины Османской империи. Они не дрогнули, лишь сомкнули ряды, прикрываясь небольшими круглыми щитами-калканами.

Оставалось чуть больше двухсот шагов – критическая дистанция. И тут, словно повинуясь единому, невидимому сигналу, оба передовых отряда практически синхронно, почувствовав момент, перешли с тяжелой рыси в карьер, в галоп, бросая коней в последний, убийственный бросок.

Воины с обеих сторон приподнялись на стременах, жестко фиксируя посадку. Они наклонились далеко вперед, прячась за конскими головами. Левые руки сжимали поводья и щиты, а правые жестко, подмышкой, удерживали тяжелые, трехметровые кавалерийские копья, направляя смертоносные стальные острия точно в грудь несущемуся навстречу врагу. Земля вздрогнула еще сильнее в ожидании страшного удара.

– Бах-бах! –разрядили свои пистолеты немного, буквально десятки сипахов.

Две огромные конные лавины сшиблись с таким чудовищным, противоестественным грохотом, будто сама земля раскололась пополам. В этом звуке слились воедино треск сотен ломающихся ясеневых древков, скрежет сминаемой стали, глухие удары конских грудей и истошный, почти человеческий визг покалеченных животных. Искры летели от ударов металла о металл.

Таранный удар калмыцкой тяжелой конницы был страшен. Трехметровые пики с гранеными бронебойными наконечниками с разгону прошивали насквозь анатолийские кольчуги, с хрустом вспарывали стальные пластины «юшманов», вышибая турецких всадников из седел.

Десятки сипахов в первые же секунды взлетели в воздух, насаженные на копья, словно тряпичные куклы. Воины пролетали рядом с другими с недостижимой скоростью, пока один конный боец не находил другого, реже удавалось увернуться, но ударить копьем противника, чаще – воин упирался в противника.

Однако османская элита не дрогнула. Поглотив первый, самый страшный импульс степного тарана, турки навалились массой. Дистанция сократилась до нуля. Длинные копья в такой тесноте стали бесполезны – их бросали под копыта, выхватывая клинки. Конный бой мгновенно распался на тысячи жестоких, кровопролитных поединков.

Воины крутились в седлах, только так можно было заметить, если кто тебя пытается рубить сзади, с боку, но успевать еще и самому наносить удары. У кого не получалось, кололи лошадей, чтобы те сбрасывали своих наездников. О честности и правилах сегодня никто не вспоминал. На поле боя царил не разум, даже в меньшей степени чувства. Это были животные инстинкты… Ударь, хоть коня, хоть человека, подкрадись к нему сзади, но выживи. Выживи!

С флангов, издавая дикий, леденящий душу гик, в бурлящую массу уже врезались башкирские сотни и донские казаки. Началась немыслимая, беспощадная рубка. В облаке удушливой желтой пыли, смешанной с мелкими брызгами крови, лошади вставали на дыбы, кусали друг друга за шеи и били передними копытами, сминая людям лица.

Те воины, кто был физически слабее, быстро выдыхались. И тогда из внимание немного, но слабело… Смерть. Даже проявление малой толики слабости – смерть.

В ход пошло всё. Донцы орудовали кривыми саблями, отваливая куски плоти, и короткими пиками, нанося короткие, жалящие удары снизу вверх, под мышки и в незащищенные пахи турок. Башкиры пустили в дело тяжелые чеканы-клевцы и шестоперы, которые с тошнотворным хрустом проламывали богатые османские шишаки, украшенные золотой насечкой, словно яичную скорлупу.

Сипахи отвечали не менее свирепо: их изогнутые дамасские киличи и тяжелые ятаганы со свистом рассекали кожаные калмыцкие доспехи-хуяги и отрубали руки вместе с оружием.

Рустам-бей рубился в самом сердце этого ада, как истинный ифрит во плоти. Его огромный вороной жеребец, покрытый мыльной пеной и чужой кровью, храпел и топтал упавших.

Сам командир сипахов казался неуязвимым. Его дорогой панцирь был покрыт глубокими зарубками, с левого плеча, где кольчужное плетение не выдержало скользящего удара сабли, сочилась кровь, но бей словно не чувствовал боли. Он принял на свой круглый, обтянутый буйволиной кожей щит-калкан страшный удар башкирского топора, от которого у другого отсохла бы рука. Ответным, молниеносным выпадом Рустам пробил башкиру горло, а в следующее мгновение с разворота разрубил лицо наскочившему молодому казаку.

Вокруг Рустам-бея уже сложилось свое кладбище. Он начинал казаться потомком древнего бога войны. Кто был рядом и в пылу сражения, бросил взгляд на происходящее, мог подумать, что только время нужно и этот великий воин самолично всех русских степняков убьет, таким могучим и несокрушимым он казался.

Но его смерть уже была предрешена. Рослый, широкоплечий калмык, чей конь минуту назад пал в этой мясорубке с разрубленной грудью, чудом выжил под копытами. Вынырнув из-под брюха соседней лошади, степняк увернулся от летящего сверху ятагана и коротким, чудовищным по силе взмахом широкого боевого ножа подрезал сухожилия на задних ногах вороного жеребца Рустама.

Конь с пронзительным ржанием рухнул на задние ноги, а затем завалился на бок, увлекая седока за собой в кровавую грязь. Рустам-бей оказался проворным – он успел выбить ноги из стремян и перекатиться, вскакивая на ноги.

Отбиваясь от наседающих конных и пеших врагов, он пешим снес полголовы бросившемуся на него калмыку. Но тут же подоспевший донец с размаху, словно кузнечным молотом, опустил на его помятый шлем окованный железом приклад трофейного мушкетона.

Рустам пошатнулся, в глазах потемнело, его спасительный калкан на долю секунды опустился. Этого хватило. Башкирский клевец, пущенный с оттягом, с влажным хрустом вошел прямо в сочленение между краем шлема и наспинником, намертво раздробив шейные позвонки. Командир сипахов мешком рухнул под копыта беснующейся конницы.

– Фу ты! Беса завалили! – выкрикнул казак, но его слова утонули в какофонии войны.

Станичник лишь на миг потерял бдительность и тут вражеский клинок ударил его в ключицу. Казак пошатнулся и было бы дело упал, но бывший рядом башкир, сперва копьем пробив грудь обидчику казака, подхватил донца и перетянул к себе на коня.

– Житя будеша! – сказал башкир, меняя оружие на лук.

После степной воин быстро, выстрел в пять-семь секунд, стал пускать одну за другой стрелы. Да почти все прямо в цели. Начала образовываться небольшая поляна с умершими людьми, с раненными лошадьми. К своему соплеменнику присоединились другие башкиры, но только умелые лучники.

Гибель вожака не сломила турок, многие и не знали, что он погиб. Пыль… облака дыма от сгоревшего пороха, толчия из коней и людей… Где тут уследишь.

Но те, кто был рядом. Напротив, фанатичная ярость и жажда мести охватили сипахов с новой силой. Бой превратился в статичную, вращающуюся на одном пятачке мясорубку. Ни одна из сторон не уступала ни пяди земли. Горы трупов людей и лошадей уже служили жуткими брустверами, из-за которых всадники остервенело рубили друг друга. Казалось, это взаимное уничтожение продлится до тех пор, пока на ногах не останется ни одного живого человека.

И тут земля задрожала от нового, мерного, тяжелого и пугающе ритмичного гула.

Сквозь редеющий дым и пыль, прорезая пространство, заходя увязшим в рукопашной туркам в оголенный правый фланг, вынырнули идеальные, строгие линии. Это была регулярная кавалерия Петра – три отборных драгунских полка и один кирасиров. В темно-зеленых суконных кафтанах с красными обшлагами, в надвинутых на брови треуголках, восседая на крупных, тяжелых лошадях европейских кровей, они шли как бездушная, неумолимая машина смерти.

Драгуны не стали с гиканьем бросаться в рубку, как это делала иррегулярная конница. Повинуясь резким гортанным командам офицеров, первая развернутая шеренга осадила коней в каких-то двадцати шагах от беснующейся османской массы. Сотни рук как по команде потянулись к седельным ольстрам, выхватывая тяжелые, длинноствольные кавалерийские пистолеты с кремневыми замками.

– Товсь!.. Пли!

Грянул дружный, оглушительный, раскатистый залп. Пламя вырвалось из сотен стволов, заволакивая строй драгун густым белым дымом.

Тяжелые свинцовые пули калибра почти в 15 миллиметров в упор ударили в плотный, спрессованный строй сипахов. В меньшей степени, но и свои пострадали. Однако, общий эффект был чудовищным. На таком расстоянии свинец с легкостью пробивал дорогие панцири и кольчуги, дробил кости, разрывал в клочья конские шеи и крупы. Первые ряды турок просто смело, они осели, образуя кровавую просеку.

Не успели оглушенные османы опомниться, как первая шеренга драгун хладнокровно выхватила вторые пистолеты. Снова команда, снова вспышка и грохот. Затем, выполняя маневр караколе, первая линия начала разворачивать коней, а вперед выдвинулась вторая шеренга, продолжая методичную экзекуцию.

Этот расстрел в упор стал бы последней каплей. Но точку ставили кирасиры – новый для России род войск. Выученные, да и в полки кирасиров набирали уже умелых наездников, они обнажили тяжелые кавалерийские палаши шведского типа, стали приближаться к толпе. Они шли организованно, линиями, пропуская за свои спины союзников, рубя и коля усталых уже, если даже не изнеможённых, врагов.

Железная европейская дисциплина и концентрированная огневая мощь регулярной кавалерии вдребезги сломали хребет турецкой ярости. Сипахи потеряли строй, лошади, обезумев от запаха крови и пороха, перестали слушаться всадников.

Когда же офицеры драгун убрали пистолеты и еще и они с лязгом вытащили из ножен тяжелые, длинные и прямые палаши, когда полки, пришпорив коней, единой зеленой стеной врезались во фланг истекающим кровью, деморализованным сипахам – османский строй окончательно дрогнул. Он лопнул, распался на куски и покатился назад. Сперва единицы, а затем и сотни турецких всадников начали отчаянно разворачивать коней, бросая раненых товарищей, превращая некогда организованный, гордый бой в паническое, жалкое бегство.

* * *

– Господин, русские перегруппировались и начинают новую атаку, выстраиваясь прямоугольниками! – голос помощника, еще недавно такого надменного и уверенного в себе столичного щеголя, сейчас срывался на визг. Он рухнул на колени прямо на забрызганные чужой кровью доски смотровой башни, выронив из дрожащих рук подзорную трубу.

Ибрагим-паша медленно, словно глубокий старец, которому каждое движение причиняло физическую боль, подобрал трубу и поднес к глазу. Там, на севере, сквозь густую, едкую пелену порохового дыма и поднятой копытами пыли, разворачивалась картина безупречного военного механизма неверных. Русская пехота, ощетинившись тысячами сверкающих на солнце багинетов, неотвратимо, шаг за шагом, перестраивалась в каре. Эти неприступные живые крепости, об которые сегодня уже разбилась в кровь элита османской конницы, вновь начинали движение. Мерный, леденящий душу рокот сотен барабанов петровских полков доносился даже сюда, отбивая похоронный марш всей Османской империи.

– Командуйте отступление… Второй резерв посылайте задержать русских, но командуйте! – глухо, бесцветно произнес визирь. Он обращался не к кому-то конкретно, а в пустоту, ко всем тем бледным, перепуганным военачальникам, что еще толпились вокруг него.

Голос второго человека огромной Империи уже не скрывал надрыва, тотальной, парализующей растерянности и глубочайшего упаднического настроения. На секунду с Ибрагим-паши слетела маска всемогущего правителя; перед офицерами предстал просто бесконечно уставший, сломленный старик, чье дело жизни только что рассыпалось прахом. Осознание того, что султан не простит ему этого краха, стало той ледяной волной, что окончательно захлестнула его разум.

Приказ, разнесенный вестовыми, сработал как искра, брошенная в пороховой погреб. Некогда великая, грозная армия, наводившая ужас на половину Европы, в одно мгновение превратилась в обезумевшую от животного страха толпу. Отступление стремительно, как степной пожар, перерастало в паническое бегство.

Чтобы спасти хотя бы ядро армии – гвардейские части, остатки сипахов и тяжелые обозы с полковой казной – в ненасытную топку арьергардных боев безжалостно швыряли тысячи жизней. Толпы ополченцев-азапов, диких башибузуков и даже две орты янычар, чьи командиры были лично преданы визирю, получили приказ стоять насмерть. Они стали разменной монетой, куском мяса, брошенным в пасть наступающему русскому медведю.

Трагедия этих смертников была ужасающей. Понимая, что их предали и оставили умирать, многие плакали, молились, а затем с истошными, полными отчаяния криками «Аллах Акбар!» бросались на стройные ряды зеленых кафтанов. Они пытались достать солдат своими кривыми ятаганами сквозь непроницаемую стену штыков и тысячами гибли под слаженными, безжалостными залпами, выдаваемыми русскими с двадцати шагов. Земля покрылась сплошным ковром из стонущих, кровоточащих тел.

Всё, что хоть немного замедляло бегство, бросали без тени сожаления. На холмах остались стоять десятки тяжелых бронзовых пушек – гордость стамбульских литейных дворов, украшенных вязью изречений из Корана. Артиллеристы-топчи, рыдая от бессилия, едва успевали забивать в запальные отверстия стальные гвозди, чтобы орудия не достались врагу целыми.

Они бежали, бросая штабеля ядер, пороховые бочки и тлеющие фитили. Роскошные, похожие на дворцы шатры главнокомандующих, расшитые золотом и шелком, сундуки с провиантом, запасы породистых скакунов – весь этот невообразимый масштаб османского великолепия доставался наступающему неприятелю на поругание.

Огромная, воющая многотысячная людская река, перемешанная с обозными телегами, ревущими верблюдами и обезумевшими лошадьми, устремилась на юг, к спасительным переправам через Днепр. Там, на узких, скрипящих понтонных мостах, развернулся истинный ад. Начиналась смертельная давка.

Всадники, обезумев от ужаса перед надвигающейся русской кавалерией, рубили саблями своих же пеших соплеменников, прокладывая дорогу по головам. Телеги с ранеными срывались с настилов в холодную, свинцовую воду. Днепр на глазах окрашивался в мутно-красный цвет, унося тела тех, кто так и не смог вернуться домой.

Но и русская армия не бросилась в немедленное, добивающее преследование. Империя Петра в этот день умылась кровью меньше, да, но тоже настолько, что последствия еще осознать нужно.

Полкам, выдержавшим многочасовой ад рукопашных схваток и артиллерийского огня, требовалась срочная перегруппировка. Потери были пугающими.

В пехотных батальонах первой линии выбыло до трети личного состава; многие обер-офицеры, лично водившие солдат в штыковые, лежали в грязи с простреленными грудями. Уцелевшие солдаты тяжело, со свистом втягивали воздух, опираясь на горячие, обжигающие руки стволы своих фузей.

Их лица напоминали маски из черной копоти и засохшей крови, а запасы свинца в патронных сумах были вычерпаны до дна. Прямо на поле боя, под крики раненых, лекари в пропитанных кровью фартуках спешно пилили раздробленные конечности и прижигали культи каленым железом. Русская армия стояла на костях поверженного врага, тяжело дыша, чтобы собрать силы для последнего броска.

Тем временем Ибрагим-паша, окруженный немногочисленным конвоем личной охраны, скакал прочь от проклятого места. Его лицо было серым, как пепел. Рядом с ним, стремя в стремя, ехал его доверенный офицер, бинбаши Кемаль – человек, которого визирь лично вытащил из низов, осыпал золотом и сделал своей правой рукой.

Никто в суматохе бегства не заметил, как Кемаль, придержав коня, оказался чуть позади визиря. Бинбаши уже несколько месяцев состоял на жалованье у русского Тайного приказа. Золотые ефимки, щедро переданные через греческих купцов, и гарантия получения земель в России сделали свое дело.

И сейчас, глядя на сгорбленную спину своего благодетеля, Кемаль понимал: живой визирь, даже проигравший, может попытаться собрать новые силы. Мертвый визирь означал окончательный паралич Османской империи.

– Мой господин, – Кемаль приблизился вплотную, перекрывая гул бегущей толпы. – Вы ранены? Вам нужно воды?

Ибрагим-паша, не ожидая подвоха, с благодарностью повернул голову к своему верному офицеру.

– Нет, Кемаль… Ранена моя душа, и вода тут…

Он не договорил. Рука бинбаши взметнулась с змеиной быстротой. Узкий, отравленный кинжал, припрятанный в рукаве, с мягким хрустом вошел визирю точно под челюсть, пробивая гортань и уходя глубоко в мозг.

Глаза Ибрагим-паши широко распахнулись в шоке и неверии. В этот последний миг своей жизни великий визирь, интриган и спаситель империи, понял самую горькую истину. Он всю жизнь ждал удара в спину от янычар, от султана, от неверных, но смерть пришла от того, кому он доверял больше всего. Из горла старика вырвался лишь булькающий хрип. Он начал медленно заваливаться на бок.

Кемаль ловко выдернул клинок, вытирая его о гриву коня, и истошно, перекрывая шум толпы, закричал:

– О, горе! Шальная пуля неверных! Великий визирь убит! Спасайтесь, братья!

Тело второго человека Османской империи с глухим стуком рухнуло в придорожную пыль, и уже через мгновение сотни копыт обезумевшей, бегущей армии начали втаптывать его в землю, стирая в кровавую кашу память о том, кто еще утром повелевал судьбами миллионов.

А в это время отряд конных, ряженных под турок, только ждал отмашки, чтобы прибыть к месту. В таком хаосе уже никто и не спрашивал, с какого полка, что за отряд… Так что несколько часов эти воины просто шли в толпе.

Нужна была армейская и личная казна визиря. А визирь не нужен был.

Зачем он, такой деятельный, когда война только набирает обороты? Когда России нужно свалить этого Левиафана – Османскую империю? А там еще и европейцы собираются действовать, пользуясь возможностями, пока Россия занята.

Глава 3

Москва.

29 августа 1726 года

В моей прошлой жизни, когда дело доходило до извечного экзистенциального спора между петербуржцами и москвичами, я чаще всего вставал на сторону последних. Вот только Москва моего будущего и нынешняя, предстающая сейчас перед глазами, – это две совершенно разные реальности. Настоящая катастрофа из кривых улочек и вечной распутицы.

Да, Китай-город стоит на своем месте, никуда не делся. Высится и Кремль. Правда, сейчас он откровенно неухоженный, обшарпанный и лишенный того глянцевого лоска, к которому я привык в другом времени.

Но стоит ли вливать в него колоссальные средства прямо сейчас? Положа руку на сердце – нет. Тратить скудную государственную казну исключительно на наведение красоты – едва ли не самое глупое вложение для империи. В конце концов, в этом суровом веке туристов арт-объектами и вылизанными достопримечательностями не заманишь.

Кому надо – и так приедет. Туризм нынче дело непонятное, диковинное. И действительно, сегодня в плотной столичной толпе можно было с легкостью встретить немало иностранцев. То и дело слышалась частая немецкая речь, что удивительно – резкая английская, и чуть реже проскальзывал французский говор.

И вот этот последний момент я откровенно упустил. Когда Бестужев в своих сухих докладах упоминал о намечающемся росте потока французских переселенцев в Российскую империю, я не придал этому ровным счетом никакого значения.

В самом деле, мало ли? Ну приехало сто-двести человек за год. По меркам нашей иммиграционной политики – сущая статистическая погрешность, ничтожная капля, недостойная пристального государственного внимания.

Но сейчас эту позицию требовалось жестко переосмыслить. В конце концов, мы балансируем на грани полномасштабной войны с Францией. Будь у меня в резерве еще одна армия, сопоставимая с той, что вырвала кровавую победу на Перекопе и прямо сейчас с боями форсирует холодные воды Днестра, – моя политика в отношении французов была бы куда как более жесткой и бескомпромиссной.

Но силы государства нужно оценивать предельно адекватно, а не руководствоваться эмоциями. Правду говорят: месть – это блюдо, которое нужно подавать ледяным. Вот и мы выдержим паузу в морозильнике, чтобы потом как следует ударить по французским щам.

Своих фельдъегерей, указ о создании службы которых я подписал не так давно, я загнал до мыла. Как только узнал, что началось Генеральное сражение – а весть об этом примчалась ко мне всего через двое суток после первых залпов, – я тут же сорвался с места. Условно подпоясавшись, словно бы нищий, на ходу, практически не взяв с собой никакого обременительного имущества и обоза, ринулся на север.

Если бы я просто ехал по тракту, то измученные курьеры могли бы нагонять меня, привозя пропахшие порохом депеши. Они бы докладывали о том, как отчаянно и героически рубилась русская армия, и обрушивали бы на меня страшные цифры: мы потеряли более шестнадцати тысяч убитыми и ранеными. Эта беспрецедентная, принципиальная кровавая заруба могла заставить меня всерьез сожалеть о своем решении отдать войну на откуп военным. Решение все же правильное, расчетливое, но совершенно не соотносящиеся с человеческими эмоциями.

Хотелось самому оказаться там, посмотреть своими глазами, как все это происходило. Но увы, далеко не все хотелки, даже если ты император Российской империи, способны претвориться в жизнь.

Так что на пути к Москве я то и дело получал подробные реляции о состоянии дел на фронтах. Правда, этот поток донесений иссяк ровно тогда, когда я пересек границу с Речью Посполитой и по Днепру, на скоростной и веселой галере – крепких гребцов которой за их мощные голоса впору было отдавать в театр или хоровое пение, – направился в Могилев.

Разрешение на проезд через уголок Речи Посполитой я получил от своего венценосного брата, короля Польши – Августа III. Такой маршрут не мог быть не согласованным с ним. А я присматривался к людям, старался лично прочувствовать настроения. Тут не мало сочувствующих России, особенно, как мне кажется, это усиливается на фоне упадка Речи Посполитой, и явного возвышения Российской империи.

Август даже так снисходительно извинялся, что не может встретиться со мной нигде на пути – ни в Могилёве, ни в Орше, куда я и собирался проследовать, чтобы далее, по устланным трактам, отправиться в Москву. Он обещал выслать человека на стык пути, чтобы мы виделись, но сам при этом не выказывал особой радости по поводу нашего визита. Я, в ответ, не распускал эмоций и принял тактичное молчание: не подался на слёзы, просто принял решение. Шутка…чего это мне рыдать, что не встретился с королем.

Я дал распоряжение проверить, действительно ли положение у моего венценосного, одновременно, саксонского друга – в каком-то смысле истощённое и воплощающее собой угрозу для Речи Посполитой – столь же плачевно, как его лицемерные обещания. Ведь это не просто бытовое дело – здоровье короля и стабильность союза здесь переплетены.

Знали бы поляки, какие мысли и решения будят во мне эти обстоятельства, то, может быть, сами молились бы Богу, чтобы Господь продлил дни Августа III, чтобы он ещё держался на ногах и не подал знак слабости.

И вот я в Первопрестольной. Город так взбесил, что я тут же, даже и не встретившись с московскими элитами, потребовал «Генеральный план застройки Москвы». Тот план, на который уже пошли деньги из казны. Большие, я бы даже сказал, что огромные средства. Сродни тем, которые тратятся сейчас на строительство Петербурга. А это сотни тысяч рублей, больше миллиона.

Кабинет, который мной выбран рабочим, был просторным, даже с большими окнами, как я люблю. Перестроили частично Грановитую палату и мои покои. Точнее, сделали ремонт.

Я вновь взглянул на план перестройки Москвы. Мой тяжёлый вздох мог бы красноречивей любого описать всё моё отношение к этому плану – он подогревал гнев и одновременно давал понять, что без холодной головы двигаться дальше опасно. Уже дважды я прогонял мысли о том, чтобы вызвать составителя проекта и наглядно разобрать перед ним каждое решение – чтобы не доводить до того, чтобы итальянцам пришлось получать по морде из-за ошибок и перегибов.

– Вот скажи, Алексей Васильевич, – обратился я к своему секретарю Макарову, который сидел в сторонке и явно дремал, – да не спи ты! Мы же не котики на тоскливой печи – много дел, много рисков. Захрапишь, по рылу дам!

– Простите меня, Ваше Императорское Величество, – начал Макаров, поддирая усталую улыбку. – Ночь не спал, пока составлял график ваших аудиенций. Столько переговоров, кого в первую очередь.

– Денег взятками много взял?

– Столько обращений и столько просьб зашло в канцелярию… – ухмыльнулся он. – И вот уже думал, что мы с вами можем заложить целый линейный корабль, если так пойдёт и дальше.

– И назвали бы мы его тогда Адмирал Макаров, – внезапно пробил я шутливую мысль, и в голове мелькнуло имя участника Русско‑Японской войны.

– Ваше Императорское Величество, на кой мне чин адмирала? – насмешливо спросил Макаров, не сменив своей иронии.

– Будешь смеяться, как конь, по морде дам… Настрой у меня нынче такой, дать кому по мордасам, – ответил я. – Но скажи, почему в России иностранцы появляются так часто, и почему если они голландцы или итальянцы и уверяют, что Великий Архитектор их проект – их тут же нанимают за огромные деньги, без должной проверки? Ты что думаешь по этому поводу? – спросил я, не ожидая лёгкого и чёткого ответа.

Макаров улыбнулся и объяснил ситуацию вполне разумно. Раз государство обернулось лицом к Европе, и я, как император Российской Империи, люблю западную часть Европы, то и кадровая политика должна соответствовать. В условиях кадрового голода чиновники хватаются за любую соломинку, главное – угодить государю. То есть мне, по сути, приходится идти на компромисс между прагматизмом и идеалами.

– Любой иноземец уже по умолчанию – лучше русского, – говорил Макаров.

Это было слишком утрированное объяснение того, как обстоят дела. Но на самом деле я не являлся святоглазым поклонником всего западного: вот, например, отменил налог на бороды. Пока же редко кто из шляхтечей посмел явиться ко мне с бородой в чистом виде.

По крайней мере, в столице заметно наступала новая модная волна – аккуратно подстриженные бороды, не слишком длинные, почти трёхнедельные небритости. Это было началом перемен, и я видел, как они влияют на атмосферу двора: человек, похоже, важнее его внешность, но и внешность не остаётся без внимания, когда власть хочет выглядеть современно.

Я не люблю упрощать вещи: да, западная мода и экономическая логика диктуют новые правила жизни во дворце; да, бороды и парики уходят на второй план перед реальными задачами государства. Однако перемены в прихотливой светской моде – не единственный признак эпохи. В столице выросло новое поколение архитекторов и инженеров, и строить приходилось не по велению моды, а по потребностям страны.

– Мне бы сюда Миниха…

– Ваше величество, так он еще пороги не взорвал все. Как же его сюда? – говорил очевидное Макаров.

Да, беспрепятственное судоходство по Днепру – это огромный шаг к развитию и Новороссии и не только ее.

Христофор Антонович Миних – человек, которого я привожу в хроники нашего времени как архитектора и военного инженера – стал моим мостиком к переменам. В Киеве мы встретились за день до выезда на юг, и этот визит стал важным шагом к планированию обустройства судоходства по Днепру. Миних, человечески увлечённый деталями, уже доказал, что умеет видеть не только эскиз, но и реальные технические узлы, которые удерживают или прерывают поток жизни и торговли.

Жаль, что у меня нет человека, которому можно поручить все аспекты судоходной реформы на Днепре. Но Миних – талантливый архитектор и, похоже, не менее талантливый военный инженер. Его чрезмерная дотошность и стремление к точности могут как помочь, так и затянуть процесс – но он, безусловно, способен подойти к делу с тем же упорством, с которым он разбирается в порогах и рёбрах течения.

Первые взрывы уже прозвучали; пороги исчезают, их заменяют дыры и расчётной глубины пространства. Теперь нужно оценить последствия и продолжить работу: углублять там, где течёт особенно бурное, расширять русло там, где скапливаются камни и водоросли.

Ох, и почему же нельзя отливать нужных людей в заранее заготовленные формы, как пушки на Демидовских заводах? Будь моя воля, я бы прямо сейчас наштамповал не меньше сотни таких, как Миних. Поставил бы их губернаторами, главными инженерами, интендантами во все ключевые губернии. Это решило бы половину застарелых бед империи.

Утешало лишь одно важное обстоятельство. Христофор Антонович, вняв моей личной и весьма настойчивой просьбе, взял себе в ученики не двоих, как предписывалось замшелыми уложениями, а сразу пятерых.

Причем юнцов уже относительно подготовленных, с крепкой базой: двое из Саксонии, двое наших, русских, и один ушлый голландец. Миних сейчас жестко натаскивает этих парней. Все они успели поучиться в европейских университетах и прибыли в Россию с острым, плохо скрываемым намерением быстро и сказочно обогатиться.