Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Биржа труда… А ведь это даже не моё детище! И этот факт меня нисколько не огорчал, а, напротив, наполнял мрачноватой, но искренней радостью. Старый лис Андрей Иванович Остерман, кажется, всё же начал понимать, чего я хочу и к чему так одержимо стремлюсь. Его несомненно яркий, изворотливый государственный ум наконец-то заработал в нужном для империи направлении.

Теперь все нецелевые работники и даже целые иноземные артели, прибывающие в столицу, могли официально заявиться на эту Биржу труда. Располагалась она нынче на Первой линии Васильевского острова, в достаточно неприглядной, наскоро сколоченной деревянной конторе. Там приезжих дотошно записывали в гроссбухи, а потом уже по министерствам и ведомствам расходились списки. Специальные чиновники, отвечающие за наем, выискивали в этих бумагах нужных для себя сотрудников с подходящей квалификацией.

Вот и получалось: когда приезжает к нам растерянный иноземец, он, становясь на учет на Бирже, немедленно садится на казенный – пускай полуголодный, но всё-таки стабильный – паёк. И с голоду он уже точно не умрёт, как, впрочем, и члены его семьи. Двухразовое горячее питание, состоящее из самых примитивных крупяных похлебок, с мясом не чаще чем раз в неделю… Для моего прошлого мира – сущие крохи, но здесь это было неизмеримо больше, чем ничего.

По крайней мере, на подобном пайке можно было гарантированно прожить некоторое время, пусть даже и месяц, пока чиновники перебирают бумажки. Но потом, как правило (особенно если ты обладал хоть какой-то реальной квалификацией), приходил человек из ведомства, проводил с тобой собеседование и направлял на стажировку – уже, разумеется, оплачиваемую.

Хотя здесь каждое ведомство, каждое министерство или казенное предприятие действовало по-своему. Иноземец имел полное право не соглашаться на предложенные условия и ждать чего-то другого. Но не более чем три месяца – потом с казенного довольствия его безжалостно снимали.

Денег эта организация тратила из бюджета относительно немного. Однако теперь мы могли с полной уверенностью смотреть в глаза европейским послам и вести мощнейшую пропаганду в других странах: Россия не позволяет тем, кто ищет в ней спасения и работы, помирать на улицах! Мы кормим всех иноземцев до того момента, пока они не начнут зарабатывать себе на достойное пропитание самостоятельно.

Наверное, в моем далеком будущем вопрос элементарного голода и выживания стоял где-то на задворках сознания. По крайней мере, для жителей стран с развитыми экономиками. А в этом жестоком веке еда – это нечто сакральное. Это божественный дар, к которому относятся со множеством строгих ритуалов и традиций, с которым почтительно разговаривают и перед употреблением которого обязательно возносят искренние молитвы Господу.

– К открытию Петербургского университета всё готово, – голос Маши вырвал меня из раздумий. – Мы уже нашли семьдесят пять студиозусов, которые зачислены и прямо сейчас обживают университетские избы. А располагаться классы будут… ну, об этом ты и сам знаешь, ведь ты лично отписал нам под это дело великолепный дворец Меншикова.

Сто семьдесят пять человек… Со студентами пока было негусто – что в Московском университете, что в Петербургском. В будущем над этими цифрами, наверное, усмехались бы историки, а нынешним первопроходцам завидовали бы белой завистью все студенты, мечтающие учиться в первых выпусках двух главных российских альма-матер.

Однако реальность была сурова: студентов сейчас именно что искали с собаками. Их упрашивали учиться. Частенько казне приходилось даже втайне приплачивать деньги их родителям, чтобы те не отказывались от своих детей – точнее, соглашались оторвать их от хозяйства и отпустить на обучение. Ведь зачислялись в университет отроки с пятнадцати лет и старше. А по меркам этого времени пятнадцатилетний парень – это уже полноценный, взрослый работник.

Учитывая острейшую нехватку мало-мальски образованных молодых людей в стране, этим юношам и без всякого университета уже наперебой предлагались вполне неплохие, хлебные рабочие места. Например, высшие чиновники империи, глядя на меня, уже повально обзавелись целыми командами личных писарей – просто потому, что переняли эту моду у государя.

Многие вельможи научились, расхаживая по кабинету, диктовать вполне разумные тексты, а те из писарей, кто умел не просто записывать, но и более-менее грамотно редактировать, приводя речь в нужный канцелярский стиль, и вовсе ценились в столице на вес золота.

При этом мы же не балуем стипендией. Так, немного денег переводим, чтобы поддержать. И как, спрашивается, подобных молодых, смышленых людей брать и безжалостно выдергивать с их хлебных рабочих мест, чтобы они полноценно обучались за партами?

А вот так: отныне у нас в империи есть еще и заочная форма обучения. Местным ретроградам это может показаться диким и смешным, но я приказал жестко. Даже министр экономики Пётр Иванович Скорняков по моему личному, не терпящему возражений требованию будет обязан от звонка до звонка пройти весь университетский курс такого заочного обучения.

Насколько именно этот курс будет рассчитан по времени, я еще точно не знаю. Да и, по сути дела, это уже не моя забота. Я задал вектор, проложил рельсы – и махина со скрипом, но покатилась в нужном направлении. Но я твердо знаю механику: заочникам будут регулярно выдавать темы, на которые они при свете сальных свечей, после основной службы, должны будут готовить развернутые доклады.

Потом у них будут принимать строгие экзамены. Они имеют право в любой момент прийти в университет, попросить аудиенции и консультации у профессоров. В том числе и в Академию наук. Понятно, что туда пустят не всех, но я уверен, что такая практика со временем тоже прочно сложится и станет нормой.

– Вот и выходит, – подводила итог своему докладу Мария Дмитриевна, – что из всех заложенных учебных заведений нынче в полную силу работают повивальная школа твоей бывшей, Евдокии, лицей аграрный в Ораниенбауме, три ремесленных школы да две гимназии. Поверь мне, для Петербурга это уже немыслимо много…

К этому моменту она уже как-то незаметно оказалась у меня на коленях. Я нежно гладил её иссиня-чёрные, густые как смола волосы, а другой рукой бережно поглаживал округлившийся живот, в котором мой будущий ребёнок отчаянно возился и, наверное, приревновав к мамке, ощутимо бился ножкой изнутри.

– Нет, любовь моя, – тихо, но твердо возразил я, целуя её в макушку. – Это не избыточно для Петербурга. Это даже не с запасом, это лишь капля в море. Тем паче, что если в ремесленных школах (а их надо строить всё же больше) нынче обучаются по три сотни недорослей – и, как ты сама уже сказала, мест катастрофически не хватает, из-за чего приходится чаще отправлять их прямо на верфи и мануфактуры набираться опыта на практике, – то в тех же гимназиях сидит едва ли по сотне учеников. А это ничтожно мало… Город бешено растет. А с теми основами медицины, которые мы сейчас насаждаем железной рукой, он будет расти ещё быстрее. Людей-то только за последний год прибавилось на пятнадцать процентов!

Потом мы плавно перешли на обсуждение Москвы. Там вырисовывалась примерно схожая конфигурация учебных учреждений, что и в Петербурге, но в древней столице в гимназии шло чуть больше людей. Да и сама Москва, по сравнению с вытянутым по струнке, казенным Петербургом, была, конечно же, городом-гигантом, раскинувшимся на семи холмах.

Миллиона жителей там пока, разумеется, не было, но, по моим расчетам, лет через пять именно Москва станет первым городом-миллионником в России. Она ведь тоже сейчас застраивалась на удивление активно, а после утверждённого мною нового генерального плана каменного строительства должна будет принимать ещё больше постояльцев и жильцов со всей империи.

– Пойдем вечерять? – спросил я, после того как мы еще немного помиловались, вдоволь наговорились на отрешенные темы и обсудили здоровье наших родных.

Место, где мы сейчас находились, к долгим беседам не располагало. Почтовая станция, пускай она и считалась большой по местным меркам, была всё же абсолютно не приспособлена для того, чтобы здесь на ночь глядя останавливался государь, да ещё и с беременной супругой. Но в дороге нас застала непогода, и было принято единственно верное решение – ночевать останемся именно тут. Ну и не хотелось мне, не пообщавшись с женой, пусть даже по большей части и по работе, окунуться с головой в дела державные и столичные.

Многочисленных людей моей свиты, ругающихся сквозь зубы, отправили гнать лошадей дальше в Петербург. Оставшаяся охрана и слуги располагались кто где: в конюшнях, в пропахшем навозом хлеву, на сеновале. А сам смотритель станции, уступив нам свою лучшую, спешно выскобленную горницу, отправился спать прямо в чистое поле, под телегу – как мне потом шепотом доложили денщики.

Мне, человеку из иного, гуманного века, стало от этого известия как-то неправильно, тоскливо и неуютно. Выгнать человека, законного хозяина здешнего дома, отдыхать в ночную прохладу, на сырую землю… Здешние монархи даже не заметили бы такой мелочи, но во мне эта эпоха всё ещё порой отзывалась глухой, саднящей болью.

Начало сентября выдалось не сказать чтобы по-зимнему холодным, но воздух по утрам уже звенел от стылой сырости, явно предвещая очень суровую зиму. По крайней мере, именно об этом наперебой твердили наши местные придворные «метеорологи»… Ну, те самые, которые с умным видом гадают по внутренностям птиц, кофейной гуще, фазам луны и бог весть чему ещё, предсказывая, каким будет лето и какая завтра выпадет погода.

Глядя на их глубокомысленные прогнозы, я каждый раз вспоминал старый анекдот из своего прошлого: когда служба прогноза погоды угадывает всё с точностью в пятьдесят процентов. То есть вариантов всего два: либо будет дождь, либо нет. И каждый вариант весьма и весьма вероятен. Особенно если взять погоду в нашем любимом Петербурге, где ясное небо и проливной дождь со шквалистым ветром могут сменять друг друга каждые пять минут.

На следующий день, с первыми хриплыми петухами, разорвавшими стылую тишину над почтовой станцией, мы начали собираться в путь. Никакого монаршего разнеживания в пуховых постелях я не допустил. Сборы проходили под недовольное, сонное бурчание Елизаветы Петровны, которая, кутаясь в шали, чуть ли не проклинала всех и вся. Особенно страстно она грозилась лично свернуть шеи и сварить наваристый бульон из тех самых петухов, которые посмели орать в такую рань, прервав её сладкий сон. Но, несмотря на капризы, мы все дружно погрузились в экипажи и отправились домой.

В роскошный Петергоф я решил не ехать. В самом деле, зачем возвращаться в летнюю резиденцию, если холода уже дышат в затылок и через несколько недель всё равно придется со всей громоздкой свитой переезжать на зимние квартиры в Петербург? Лишняя трата казенных денег и времени. Да и холодно было в начале осени.

К тому же, мне жизненно необходимо было лично посмотреть на то, как за время моего отсутствия преображается столица. Какие из многочисленных строек уже успешно закончены, а какие только начаты. Что-то, опираясь на весь мой опыт управленца, настойчиво подсказывало: за время отсутствия железного Христофора Антоновича Миниха, отправленного мной в Малороссию, порядка в строящемся городе стало значительно меньше. Русский человек без сурового надсмотрщика с палкой быстро расслабляется.

Поэтому мне нужно было срочно, как говорят в моем времени, «поторговать лицом». Проехать по улицам, заглянуть на верфи и стройки, навести страху на расслабившихся чиновников. Чтобы все до единого четко усвоили старую истину: хозяин вернулся домой.

Кот снова в избе – мышам пора с писком забиваться по щелям, пока не прихлопнули.

Глава 16

Юго-Восточнее Белграда. Оккупированные сербские земли.

15 сентября 1726 года.

В затхлом воздухе старом лесном, охотничьем доме, скорее заброшенным, который окончательно разрушили в ходе последней войны, где пыль веков смешивалась с острым запахом свежескошенной травы и пороха, турецкий офицер, полковник Осман-бей, произнес слова, натянутые, как струна:

– Великий падишах не забудет вашу преданность, – его голос был обволакивающим, вкрадчивым, театральным, но точно неискренним. – Я знаю, что вы христианин. Но уверен, что Аллах за такую помощь правоверным смилостивится над вами, и когда придёт ваш час, то вы попадете в рай, даже если будете нарушать свои христианские законы. Точнее, благодаря этим нарушениям тоже…

Лука Бранкович, командир мятежных отрядов, откликнулся приторной, явно переигрывающей улыбкой. Каждая морщинка на его лице, каждый излом губ кричал о фальши. Осман-бей поморщился, едва заметно, но этот жест выдавал его с головой. Ему самому было до тошноты противно стоять здесь, в этих полуразрушенных стенах, и лебезить перед сербом – предводителем бунтовщиков.

Они оба ненавидели друг друга лютой, жгучей ненавистью. В груди каждого билось дикое, звериное желание прямо сейчас вцепиться противнику в глотку, стиснуть пальцы на шее и не разжимать до тех пор, пока последние искры жизни не покинут чужое тело. Это было не просто политическое или религиозное противостояние; это была глубокая, личная вражда, уходящая корнями в столетия угнетения и сопротивления.

И всё же, эти два мужчины, испытывающие столь непримиримую вражду, сейчас приторно улыбались друг другу, клялись в дружбе, верности… Да во всём, в чем только можно было поклясться, лишь бы полковник Осман-бей заполучил эти замечательные русские ружья. А главное – к ним отличные пули, которые можно было бросать прямо в ствол, а не забивать молотком, как прежние, что было целой революцией в военном деле.

Ну а Лука получал бы деньги, огромные деньги. Можно было бы сказать, что вожделенные. Так и было. Вот только разница в том, что Лука Бранкович, один из командиром отряда народных мстителей, желающих создать сербское государство, вожделел деньги не для себя.

Партизанская борьба требовала одного из трех подходов. Первый, это если есть большой брат обеспечивает всем. Но это просто не возможно. Россия, тот самый брат, очень далеко. Можно серебром заливать народных мстителей, но контроля никакого. А русский царь терпеть не может бесконтрольное потребление денег.

Второй вариант, это если забирать продовольствие у местных. Силой, так как и без прочего турки выгребают сейчас на войну все что можно, и что еще недавно казалось, что нельзя. Местные немало сочувствуют, тем более, что родство у сербов развито сильно в этом времени. Так что если в партизанском отряде есть троюродный племянник, то немного, совсем чуть-чуть, но и без силы дадут кусок мяса, или сколько-то муки. Нажать на этих людей можно, будет больше продуктов. Вот только разово и точно изменится отношение.

Так что вариант с заработком, даже таким, перепродавая русское оружие, рабочий.

Конечно, в штабах Османской империи уже прекрасно знали о том, что у русских появилось новое оружие, и что их новые винтовки творили настоящие чудеса на полях сражений. Это было не просто улучшение, это был скачок, который оставлял османскую армию далеко позади.

Безусловно, появление таких винтовок в рядах русских стало предметом почти абсолютного желания в рядах османских. Не было ни одного офицера или интенданта, который бы с удовольствием не разменял всё громоздкое, устаревшее оружие, которым были оснащены его подразделения, на всего лишь малую толику этих русских винтовок с конусными пулями, снабженными расширяющимися юбками.

Эти пули, по сути, были примитивной версией пули Минье, обеспечивающей нарезному оружию невероятную для той эпохи точность и скорострельность. Но кто вовсе знал о Минье? Тем более, что тот даже не родился.

Проблема, конечно, заключалась в другом, и это была проблема, которую многие считали исключительно неразрешимой – серийное производство подобного оружия в мастерских Османской империи.

Десятилетиями стагнации и опоры на импорт была подорвана собственная производственная база. Да и раньше она была сильна скорее тем, что остальные были слабее, а не прогрессом. Но уже замаячил в Европе Промышленный переворот, о котором, при подобном отношении к производству, османом не стоит и думать.

К слову сказать, только не так давно появились две оружейные мануфактуры в Стамбуле, и те занимались, по большей части, не нарезным оружием, а лишь снабжали французскими гладкоствольными карабинами армию, что было лишь каплей в море потребностей. Франция, в свою очередь, могла бы перенять технологию – у них действительно производственная база была куда как сильнее, а культура производства позволяла наращивать мощности и внедрять инновации.

– Сто пятьдесят винтовок, – Осман-бей, казалось, мысленно пересчитывал покупку. – Итого у нас уже четыре сотни винтовок и к ним двадцать тысяч пуль, выполненных русскими… Я ничего в этом мире не боюсь, – говоря это, османский офицер демонстративно задрал подбородок кверху, пытаясь изобразить надменность, но в его глазах мелькнула тень. – Но стоит признаться, что как только представлю, что всё это оружие находится у бунтовщиков-сербов, мне становится сразу не по себе. Это как дать дураку бритву.

Лука лишь медленно кивал на эти слова турецкого офицера, который, скорее всего, сам имел сербские корни, потому как говорил на этом славянском наречии, может, и с небольшим акцентом, но все же казался носителем языка, а не просто изучившим его чужаком. В каждом его слове, в каждом взгляде чувствовалось высокомерие потомка победителей к побежденным, даже если кровь его предков некогда текла по этим же землям.

Турецкий полковник еще некоторое время выжидающе смотрел, его взгляд был цепким, изучающим. Все же, по нормам этикета и неписаным правилам разговора, после того как он в чем-то признался, по идее, должен был и его собеседник тоже раскрыть какое-то признание, пусть и незначительное. Это был негласный обмен, демонстрирующий доверие, но Бранкович оставался невозмутим, его лицо было маской.

«Ну что возьмешь с этих грязных, побежденных рабских сербов? – думал полковник, сжимая кулаки под полами кафтана. – Незнакомы они с такой культурой, которая, как оказывается, интернациональна: и знатные европейцы, и знатные турки примерно одинаково разговаривают, грамотно, с философским подтекстом, полными нюансов фразами». Он не мог и предположить, насколько далек от истины.

Лука Бранкович ответил бы обязательно, непременно. В конце концов, он же был образованным человеком и получил сперва неплохое образование в Дубровнике – древнем городе-республике, стоявшем на перекрестке культур и цивилизаций. А потом отучился в знаменитом и престижном университете на итальянских землях, в Падуанском – одном из старейших в Европе, где рождались идеи Возрождения и кипела научная мысль. Был юристом и медиком.

Он знал, как вести беседу, знал правила и этикет, но сейчас предпочитал держать свой разум за крепкими стенами, подпитывая высокомерие турецкого полковника, который в своем невежестве лишь подтверждал, что недооценивает того, кто сидит перед ним.

По уровню образования и знанию света, турецкому полковнику, вышедшему из корпуса янычар, не следовало указывать Бранковичу. Образование Османа-бея, хоть и было неплохим, прежде всего формировалось в строгой, беспрекословной военной дисциплине, ориентированной на тактику и стратегию, а не на тонкости этикета или изыски философии. Это был не тот турок, который когда-то, еще маленьким славянским мальчиком, был насильно забран у родителей по системе девширме для обучения в корпусе янычар, и которому теперь надлежало указывать Бранковичу, как себя вести.

Лука же здесь, на своей истерзанной земле, воевал осознанно, ведомый глубоким психологическим и идеологическим подтекстом, который полковник вряд ли был способен понять. Каждый вздох, каждый взгляд Бранковича был вызовом, молчаливым протестом, куда более мощным, чем любая дерзкая речь.

Знал бы Осман-бей, каких неимоверных усилий стоило сербу не нахмуриться, не стиснуть зубы до скрежета, не отдать приказ, что навсегда пресек бы эту унизительную торговлю. Каких усилий стоило не уничтожить тот небольшой отряд турецкого полковника, который прибыл с ним в этот лес, наивно полагая себя в безопасности. Мускулы на челюстях Луки играли, ноздри хищно раздувались, а глаза горели темным, сдержанным огнем, который мог бы спалить дотла.

Русско-сербский партизанский отряд, а точнее, уже полноценная бригада, была куда как более многочисленной и скрытной, чем те тщательно подобранные, но все же малочисленные охранные роты, которые Осман-бей привел с собой. Их силу, их присутствие невозможно было угадать, но лес вокруг будто дышал ими, каждой тенью, каждым шорохом листвы, каждой замершей птицей. Полковник и его люди были окружены, как дичь в загоне, и лишь призрачная нить переговоров удерживала Бранковича от того, чтобы обрушить на них всю свою ярость.

Впрочем, чего бояться, если единственные партизаны, которые действовали в этом районе, вдруг оказались столь «говорчивыми»? Они начали, пусть и за ошеломительно огромные деньги, продавать то самое оружие, которое немыслимыми путями приходило в сербские горы и леса, и благодаря которому даже порой небольшие кочки на равнинах могли стрелять по туркам в последнее время.

Осман-бей видел в этом лишь алчность, обычную, человеческую слабость, которая делала этих «дикарей» предсказуемыми и управляемыми. Он не задумывался о глубинных причинах, о той отчаянной нужде и прагматизме, что толкали Бранковича на такую сделку. Ведь не здесь, не в этих горах, партизаны в Сербии были теми, кто, как многие люди в этом мире, любил золото больше всего. Для них это был лишь инструмент, средство для достижения куда более значимой цели.

Они вышли из затхлого помещения, синхронно глубоко оба вдохнули свежего воздуха. Турки-солдаты копошились, вынося из полуразрушенного дома оружие.

Начинал моросить небольшой, еле ощутимый дождик, но об этом, стоящие под раскидистой лиственницей, два непримиримых врага могли только догадаться по глухим, приглушенным звукам удара капель о плотную крону дерева.

Воздух стал плотнее, влажнее, и нарастающий запах мокрой земли и хвои смешивался с едким запахом пороха, который, казалось, витал в воздухе этого проклятого леса. Другие лиственницы, что мрачными исполинами высились в этом лесу, а также каким-то чудом затесавшееся сюда одинокое оливковое дерево, непривычно для этих широт, тоже начинали поблескивать влагой, давая знать, что легкая изморось – это лишь предвестник.

Этот мелкий дождь мог в любой момент перерасти в такой ливень, что переговорщикам нужно было как можно быстрее решать свои вопросы и уходить с голой поляны, подальше от той небольшой, но очень грозной тучки, которая нависла над ними, словно приговор.

Полковник Осман-бей поморщился, его лицо исказила гримаса неприязни. Наступал самый неприятный момент: осмысление стоимости. Он очень любил проверять русские винтовки, любоваться их ровными, безупречными нарезами, которые казались идеальными, выверенными, а пули, похожие одна на другую, как две капли воды, были настоящим произведением искусства.

А ещё лен… Это, пожалуй, раздражало его больше всего. Русские укладывали свои винтовки не просто в грубые деревянные ящики, хоть и разделенные на секции с соломой. Каждое оружие, каждое необходимое приспособление к нему, они бережно обматывали в пропитанную маслом льняную ткань.

Здесь, на Балканах, лен еще не так сильно ценился, как, например, в Малой Азии или тем более в богатом Египте, где он был частью повседневной роскоши. Но в целом, ткань эта была дорогая, может, чуть меньше, чем стоил шелк, но и не намного.

Каждая винтовка, тщательно упакованная таким образом, кричала о своей ценности, о том, что ее создатель вложил в нее не только мастерство, но и бережное отношение, которое теперь безжалостно обдиралось с каждой единицей. На самом же деле, турецкий полковник изо всех сил пытался найти хоть еще что-то, любую зацепку, чтобы не чувствовать себя дураком, оболваненным торговцем, который тратит огромные, баснословные деньги и покупает то, что, по его внутренним расчетам, должно стоить в десять раз дешевле.

Да, он прекрасно понимал, что таких винтовок просто нет в Османской империи. Что мало того, что он покупает эти винтовки для того, чтобы оснастить ими ту группировку войск, которая сейчас стоит наготове и ждет подхода австрийских армий, но ведь можно же бить еще и русских их же собственным оружием!

Использование трофейного или купленного оружия против его создателей было старой, проверенной тактикой, но в данном случае она сопровождалась болезненным ощущением, что тебя обдирают, как липку. Разве в таком случае не нужно было экономить? Разве не долг офицера выторговать каждую монету? Но сейчас, перед этим сербом, с его непроницаемым лицом, Осман-бей чувствовал себя загнанным в угол, и это лишь усиливало его неприязнь.

Вот только полковник Осман-бей, проживший большую часть своей жизни в крайней скудости, лишь недавно получивший доступ к деньгам, например, к полковой казне, которая по сути являлась карманом самого полковника, оставался аскетом и ценил каждый медяк. Для него даже эта необходимая трата была болезненной.

– Послушай, серб, – всё же не выдержал и обратился к Луке турецкий полковник, его голос прозвучал резче, чем ему хотелось. – Ну ты же сам понимаешь, что это настолько большие деньги, что даже золотое ружьё не стоило бы столько.

Лука Бранкович лишь усмехнулся, его глаза сверкнули, как ледяные осколки.

– Да, но оно бы не стоило столько, потому что золотое ружьё не может стрелять так далеко и так метко, так часто, как это делают эти ружья, – произнес он, указывая на грубо сколоченные ящики. – А ещё ты не забывай о том, что, может быть, я продаю тебе это в последний раз. И уже скоро, когда придут русские эмиссары, они спросят с меня: «А где же в моём отряде те сотни, которые должны быть вооружены этими винтовками?» А мне ответить им будет нечего… Мне останется только перейти самому и перевести всех тех людей, которые мне лично преданы, на сторону Великого Падишаха и уже воевать на вашей стороне против тех, кто считал меня своим. Ты платишь за очень многое, а не только за эти железяки.

Подобный ответ турецкому полковнику весьма понравился. Он осекся, переваривая слова Бранковича. Действительно, он же получалось не только за винтовки теперь платит, он платит ещё и за то, что в этих местах не будет партизанских налётов на турецкие части.

А ведь они здесь имели свой самый ближний тыл, расположенный всего в полутора днях пути до границы между Священной Римской империей и Османской империей, которая, как многие считали по недоразумению, всего лишь чуть больше семи лет тому назад отошла австрийцам, но до этого долгое время была в составе Османской империи. Да, это был ценный бонус, несомненно.

Да и получается, что Бранкович обещал порядка восьмисот человек, которые подготовлены и умеют обращаться с оружием, с русскими нарезами и пулями. И все это в помощь туркам, ну если те, как бы заплатят столько, сколько стоит пятьсот винтовок. Невообразимо много.

Полковник уже предвкушал тот момент, когда они вольются в его полк, и он будет командовать уже не менее чем двумя тысячами лучших воинов, способных использовать лучшее оружие. Это была сила, с которой можно было не только остановить австрийцев, но и, возможно, даже отбросить их обратно.

Турок сербского происхождения (так, возможно, в своей голове, с легкой долей презрения называл Бранковича Осман-бей, хотя сам был славянином по происхождению) кивнул своим солдатам, и те стали загружать в телеги увесистые мешки с золотом. Тяжело оседали они на влажную землю, звеня при каждом движении, словно отсчитывая каждую унцию проданной независимости.

Каждая русская винтовка стоила здесь, в этом лесу, на тайных встречах, о которых знал лишь узкий круг лиц, от силы двадцать пять человек, действительно очень дорого. Если перевести на рубли, то современная русская винтовка обходилась по себестоимости от шести до семи рублей. Но ведь это потому, что для нарезов использовались станки и человек к этому процессу почти не прикасался. Ни у кого в Европе штуцеры не стоили так дешево.

В войска она продавалась по фиксированной цене в десять рублей, что, между прочим, заставило голландцев резко снизить цены на свои фузеи. Оказалось, что англичане и голландцы в три-четыре раза дороже продавали русской армии своё оружие, и что современные русские производства не просто умели конкурировать с английскими и голландскими мануфактурами, но и производить лучшее…

И теперь это лучшее оружие, о котором мечтали многие, доставалось туркам ценой, которая могла бы опустошить не одну государственную казну.

Между прочим, это одно из мнений, которое разносилось не только по Европе, но и по Османской империи: русское оружие является на данный момент лучшим в Европе и в мире. Нужно же каким-то образом всё же обозначить и оправдать то, почему русские побеждают турок, и почему они столь лихо, быстро и, не успели даже европейские страны глазами моргнуть, покорили шведское королевство. Ну, конечно же, не потому, что новые тактики русские применяют, а лишь потому, что они смогли использовать новое оружие. Тем более что это самое новое оружие теперь европейцам уже досконально известно, и уже на многих мануфактурах и фабриках начинают производить винтовки… но главное, что пули «ля рус».

Вот и выходило, что одна такая винтовка обходилась туркам в 96 рублей. Сумма просто настолько неподъемная, огромная, что турецкое командование сознательно уменьшало стоимость, по которой сербские «предатели» продавали туркам это оружие. То есть не так, как это делалось обычно, когда напротив увеличивалась стоимость закупок вооружения, чтобы иметь возможность на этом поживиться, нет. Всем вокруг говорилось, что стоят эти винтовки 60 рублей за штуку и комплект к ним из двух сотен пуль. И то те же французские советники крутили у виска пальцем, явно сообщая друг другу, что их турецкие друзья сошли с ума, выкидывая такие огромные средства.

Два увесистых золотых мешка скоро были перекинуты на прочную, между прочим, тоже русского образца, телегу, на которой, как правило, передвигался командир одной из сербских партизанских бригад Лука Бранкович. Турки платили золотом.

Причём это не обязательно были монеты, но и украшения. Однако ещё на стадии первых переговоров, когда Лука вышел на турецкое командование и предложил действительно русское оружие, оговаривалось, что турецкое командование не станет обирать тех сербов, которые находятся в этом регионе, для того чтобы заплатить за русское, или уже скорее даже сербское, оружие. Турки, конечно, повозмущались подобному факту, что сербы пытаются даже во внутреннюю политику влиять, но ведь делать было нечего…