Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Петербург.

10–11 октября 1726 года.

Из дубовых, ладно сбитых дверей обширного зала, где царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями мерцающих свечей и бликами от начищенного серебра, чего явно не хватало для освещения, прозвучал мой голос. Он раскатисто, словно гром, заполнил каждое пространство, каждый уголок, не давая ни единому шороху остаться незамеченным. Акустика тут была великолепная.

– … и Посему остаётся и на то воля наша неизменная, что Пётр Алексеевич, внук мой остается наследником, – провозглашал я, ощущая, как слова сами срываются с губ, полные силы и властности.

Я самолично держал в руках свиток, исписанный каллиграфическим почерком, явно не моим, конечно. Но я не рассматривал буквы. Взгляд мой был прикован к лицу юного цесаревича, каждое слово я помнил наизусть. Эта проклятая и благословенная способность – запоминать практически всё, что когда-либо было увидено или услышано – перенеслась со мной в это жестокое, но по-своему величественное время. Хотя, кто знает, быть может, Пётр Алексеевич, чье тело я занимал, обладал не меньшими, хоть и иными, дарами.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Затем, словно по команде, раздался громогласный, с лёгким, но отчётливым иностранным акцентом возглас военного министра, генерала-фельдмаршала Петра Петровича Ласси:

– Виват император российский Пётр Алексеевич!

Его слова эхом прокатились по залу, подхваченные более робкими голосами придворных. В этот момент я остро ощутил чужеродность, которая окутывала моё правление, да и меня самого, не говоря уже о Петре Алексеевиче, чьё будущее казалось ещё более неясным. Немецкий акцент – он висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска и дымом курений. Вся эта история с модернизацией Россией, пропитана немецким акцентом.

Но мне хотелось верить, что это не Европа навязала нам свои порядки, не мы стали её слугами. Нет. Мы стояли на пороге того, чтобы поставить Европу на колени перед нами. Или, по крайней мере, достичь равноправия, где никто никому не служил бы, а мы бы жили соседями, достойными уважения и страха.

Это как в любом коллективе, когда приходит новенький. Нужно поставить себя сразу, отбить все нападки, заставить себя уважать. И уже потом, сколько еще предстоит в этом коллективе быть, такое отношение и останется.

Теперь Россия в этом коллективе, где если не все, то многие стремятся сломать русский дух и поставить Россию себе во услужение. Хрен им! И скоро придется доказывать пацанам, что задирать меня вредно для здоровья.

Предчувствие будущей войны, несомненной, неизбежной, уже витало в воздухе, подобно холодному дыханию надвигающейся бури. Её невозможно было не замечать. Она, и только она, должна была расставить все точки над «и», решить, кто станет хозяином своего дома, а кто – лишь тенью чужой воли.

Я выждал, наверное, минуты три, пока не смолкали возгласы в мою честь, ну и наследника престола. Не понимаю я, почему такие вот мероприятия не проводили при своей жизни другие монархи. Ведь теперь все понятно, власть сильна. Нет никаких инакомыслий и не формируются политические партии, которые бы стали вместо службы и работы на благо Отечества интриговать.

– А теперь, господа! Пейте! Гуляйте! – Мой голос вновь возвысился, наполняясь залихватским, но твёрдым весельем. – Порочить Христа воспрещаю! Сквернословить, так же нельзя. Но сие не значит, что нужно вести себя так, чтобы не было чего на исповеди сказать Святому Отцу и чтобы у него уши не покраснели от ваших исповедей!

Я протянул руку, и массивный хрустальный кубок, искрящийся в свете свечей, наполнился до краёв шипучим шампанским вином. Я осушил его одним глотком, демонстрируя всем присутствующим свою решимость и отсутствие хитрости. Никакого клюквенного или гранатового сока, никакого пустого дна, как это бывало прежде, когда нужно было сохранять трезвость среди пьяных. Сегодня это было настоящее вино, льющееся прямо из бутылки, свидетельством тому были десятки жадных взглядов, прикованных к моему бокалу.

Этот кубок, между прочим, был когда-то подарен мне самим французским королём, как и содержимое его, шампанское вино. Как будто бы подобные подачки, отшлифованные дипломатическим блеском, могли изменить что-то в кровавой игре европейских политических раскладов. В голове, с непривычки, сразу зашумело, и тут же пришло отчётливое понимание: напиваться я точно не собираюсь. Однако пару таких бокалов ещё себе позволю – ради приличия и создания нужной атмосферы.

Вокруг меня придворные, словно замершие на стартовой линии спортсмены, едва дождавшись команды, бросились к столам. Они налегли на напитки с такой жадностью, будто боялись, что через десять минут я запрещу всем прикладываться к спиртному. Зал наполнился гулом голосов, смехом, звоном бокалов, воздух потяжелел от паров алкоголя и предвкушения бесшабашного веселья. Казалось, каждый хотел забыться, хотя бы на эту ночь, от тягот двора, от предчувствия грядущих перемен и кровавых распрей.

– Соскучились они по ассамблеям, Ваше Величество, – прозвучало справа от меня. Голос был тихим, почти нежным, но слова прозвучали с такой серьёзностью и по-взрослому, что я невольно вздрогнул. Подобную ремарку я мог бы ожидать от умудрённого годами секретаря Макарова или от канцлера, но никак не от Петруши – моего наследника, Петра Алексеевича.

Я с удивлением повернулся к нему, вглядываясь в ещё юное, но уже начинающее приобретать строгие черты лицо. В его глазах читалось нечто большее, чем просто наблюдение. Это было понимание, почти зрелая мудрость, что поразило меня до глубины души.

– Иногда нужно давать людям то, чего они хотят, Наследник мой. Иначе они начнут скоро этого сами требовать, – произнёс я, понизив голос, чтобы его услышал только он. В моих словах не было ни тени шутки, лишь холодная, прагматичная истина. – И тогда ты уже ничего не сможешь поделать. Власть императора, Пётр, держится вот на этих людях, на их послушании, и на армии, что стоит за моей спиной. Пусть кто хочет, тут напьётся сегодня до беспамятства. Три выходных дня успеют отоспаться, выветрить хмель. А если кто впадёт в запой, – я позволил себе лёгкую, зловещую усмешку, – ну, тогда привлечём гвардейцев, чтобы они пробудили их к службе. У них есть свои, весьма убедительные методы.

Я перевёл взгляд на Петра Алексеевича, сидевшего уже рядом. Он взрослел, и в этом юноше уже не просматривался тот беспутный образ, что рисовали историки в иной реальности. Его глаза, прежде полные мальчишеского огня, теперь смотрели с неожиданной серьёзностью, словно он уже носил на себе невидимое бремя.

Это был не тот взбалмошный молодой человек, абсолютно равнодушный к государственным делам. Да, страсть к охоте, к дикой, необузданной природе, потушить в нём никак не удавалось – да и я понял, что это ни к чему. Пусть она служит ему отдушиной, а не источником разгула.

Однако правила, заведённые ещё моим отцом, царём Алексеем Михайловичем, должны были оставаться для наследника незыблемыми: делу время, потехе час. Хотя при Алексее Михайловиче эта поговорка, вероятно, подразумевала долгий промежуток для отдыха, теперь, в моём понимании, эта мудрость обретала истинный, будущий смысл: строгое разграничение труда и досуга.

И я был полностью уверен, что если бы у этого юноши был сильный, непререкаемый авторитет в лице уважаемого им человека, который не давал бы ему разгуляться и вести безобразный образ жизни, то со временем он бы смог стать и без моего участия вполне неплохим государем. Я видел, как он менялся под моим, пусть и не всегда явным, влиянием.

Мне вспомнились отрывки из тех учебников истории, где Меньшиков тщетно пытался учить Петра Алексеевича, направлять его. Но Остерман… этот хитроумный лис, его учитель, по всей видимости, почти сразу начал вести свою собственную, изощрённую игру.

И у меня крепло убеждение, что Андрей Иванович Остерман имел причастность к смерти Петра Алексеевича в той, иной реальности. Может быть, именно он и стал возможным распространителем чёрной оспы, что унесла жизнь юного императора, или же просто ускорил его гибель, используя его слабости. Это была тень, что бросала на его молодое лицо предчувствие трагедии.

Между прочим, сейчас подобный трюк не пройдёт. Наследник привит, и его тело не было изъедено пороками. Более того, если в той реальности его организм был ослаблен огромными возлияниями спиртного и беспорядочной жизнью, то теперь по правую руку от меня, на чуть меньшем, но столь же монументальном, почти железном троне (без торчащих эфесов клинков, что символизировали бы угрозу), восседал рослый парень с крепкими, проработанными мышцами. Он был закалённым, спортивным, и я был уверен, что куда как более осмысленным, рассудительным и образованным, чем его двойник в той мрачной истории.

– Я дозволяю тебе произнести здравицу и тоже выпить вина. Только позже, когда обсудят люди мой манифест, – произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Это был не приказ, а обряд посвящения. – Пора показывать подданным, что ты уже не мальчишка, а становишься мужчиной, способным разделить с нами не только бремя власти, но и радости.

Наверное, со стороны это выглядело несколько забавно, если не комично, как восседала императорская фамилия. Словно небольшой театр был собран посреди дворцового великолепия, где стулья стояли в ряд, как для зрителей. По левую руку от меня, на специально отведённом, отделанном алым бархатом стуле, зияла пустота – место, предназначенное для моей супруги, Марии Дмитриевны. Её отсутствие было заметно, но никто не смел выказывать удивления. Дальше, по обе стороны от нас и чуть позади, сидели мои дочери, в нарядных платьях, их лица были освещены любопытством. Перед ними же восседала моя внучка, Наталья Алексеевна, с детским восторгом наблюдая за происходящим.

Но не только эти лица составляли картину. В этот раз, хоть и исключительно стоя, но рядом с царственной семейством, словно выхваченные лучом прожектора из тени, стояли две фигуры, каждая из которых была живым воплощением прошлого и его трагедий. С одной стороны – моя бывшая жена, бывшая Императрица, а ныне хозяйка поместья в Стрельне, Екатерина Алексеевна. «Развратная, к слову сказать, хозяйка», – промелькнуло в голове, но меня это мало заботило.

Ну есть у нее любовники, ест много сладкого, но эти траты мизерные по сравнению всего с одним платьем Елизаветы, которое сегодня будет продемонстрировано двору. Ну и хватает ума у всех причастных, чтобы такие вот игрища в разврат не были достоянием общественности. Ну и работа Тайной канцелярии, конечно, имеет быть.

Катька стояла гордо, почти вызывающе, в богатом, но не чрезмерном наряде, с лицом, что не утратило своей былой надменности. Она до сих пор, я был уверен, считала себя единственной, истинной царицей. С другой стороны, словно её мрачное отражение, стояла Евдокия, в скромном, тёмном монашеском одеянии, с лицом, изборождённым морщинами и глубокой печалью. В её отстранённом взгляде и прямой осанке читалось упрямство, лишь иного рода.

Возник немой вопрос, почти беззвучный шёпот драмы, разлитый в воздухе: кто из них стоял более гордо? Первая моя жена, Евдокия, низвергнутая, но не сломленная духом, чья трагедия была очевидна каждому, или же раздобревшая, непомерно обрушившаяся в весе за последний год – возможно, в два раза увеличенная, хотя и до этого точно не бывшая дюймовочкой, – Катька?

Её пышные формы, казалось, лишь подчёркивали её стремление сохранить прежнее величие, но они же выдавали её годы и, возможно, неумеренность. Их присутствие, их молчаливое противостояние, добавляло в праздничную атмосферу ноту пронзительной драмы, почти трагического спектакля, разыгрываемого перед глазами всего двора. С таким образом жизни остается ей немало.

Между прочим, я не то, чтобы остаюсь сторонним наблюдателем и гадаю: проживет ли она еще год, или покинет нас раньше, или так же, как и в иной реальности. Даже просил патриарха, чтобы он несколько урезонил мою бывшую жену, ибо заниматься тем, чтобы запрещать ей в своей, как она считает, золотой клетке убивать собственную жизнь, у меня не было никакого желания. Пусть барахтается в своём болоте, пока не привлечёт к себе слишком много внимания.

Между тем, она сейчас стояла, и я, хоть и не смотрел назад и не стремился увидеть, как там Катерина или Евдокия, полагал, что с каждым часом с нее пот ручьём течёт, а ноги уже наверняка начали подкашиваться. Платье только и скрывает этого. Ещё бы, ведь явно больше десяти пудов теперь эта невысокая женщина должна весить. Я чувствовал её присутствие, как и присутствие Евдокии, словно два невидимых, но ощутимых магнита притягивали к себе внимание, даже когда я отворачивался.

Тем временем, три молодых художника, из тех, что взяты на обучение в недавно открытую Академию художеств, быстро зарисовывали всю эту картину, словно бы фотографировали. Ну да, им ещё предстоит сделать тиснение на типографских станках, чтобы хотя бы схематично, но было видно, как располагается царская чета, силуэты людей. И все подданные мои могли бы насладиться подобным. Возможно, даже хранили бы у себя газеты, потому как нынешние издания, конечно, фотографии не размещают. А мы попробуем хоть таким вот образом дать своим подданным понимание, как выглядит государь.

Так и представляю себе, что в какой-то крестьянской хате мужики будут глазеть на всё это «бабское великолепие», окружающее меня, и рассказывать своим жёнам: «Что, мол, царю можно столько баб за раз иметь, это ж надо, аж три жены…»

Так что статья должна выйти с правильными посылами; мне вот такое прелюбодеяние не нужно, даже если из-за него демографические вопросы будут решены. Я им не Пётр Первый с его «Всешутейшим, Всепьянейшим и Сумасброднейшим Собором», нет. Смысл должен быть в величии и порядка, а не в разгуле. Впрочем, рождаемость-то у нас и так очень высокая. Нам нужно думать, как сохранить жизни детишек, и вот тогда будет просто колоссальный рост численности россиян.

– Пошли, Пётр Алексеевич, пройдёмся по людям. Каждому доброе слово нужно сказать. Пусть те, кто присутствует здесь, в тронном зале нового дворца, услышит слова государя и наследника, – сказал я, поднимаясь со своего железного трона. Мой голос, пониженный, но твёрдый, донёсся до него, как немой приказ.

Это работа… Любой приём, бал, ассамблея – я всё это воспринимаю как исключительно работу. Отдыхаю я только в кругу своих близких людей, и прежде всего жены. Ну или с книгой, которые поглощаю просто сотнями. Как мне кажется, ещё полгода, и мне просто будет откровенно нечего читать из того, что сейчас доступно.

Хотя я дал уже задание, чтобы книги собирали не только в Европе, но ещё и в арабских странах, в Китае. И как хотят, пускай выкручиваются, но должны перевозить все эти книги на русский язык и тем самым наполнять русскую императорскую библиотеку, которую я планирую сделать самой большой в мире. Там уже находится четыре тысячи томов. Это только начало.

– Пётр Алексеевич, кому первому следовало бы нам подойти с тобой для того, чтобы перекинуться парой слов? – продолжал я свой урок своему наследнику, и мой взгляд скользнул по лицам придворных, словно прощупывая каждого.

– Это должен быть тот, кого Ваше Величество хочет особо выделить, может быть, намёк на какие-то будущие дела, – вполне разумно ответил Петруша. В его словах чувствовалась не только догадка, но и понимание политической игры, что меня несказанно радовало.

Я кивнул, довольный его ответом.

– Именно так, Наследник. Не просто приветствие, но послание. Слово, брошенное невзначай, может стать семенем великих перемен или предупреждением. Кому же, по-твоему, мы должны отправить это послание первым? И почему?

А я, на самом деле, даже и не выбрал, к кому именно подходить. Если уж намекать, то, думаю, прежде всего можно было бы перемолвиться парой слов с Прокофием Никитичем Демидовым. Внешняя политика – это, конечно, хорошо, но если её не будут подталкивать русские заводы, пушки, бытовые предметы, сельхозинвентарь – всё то, что нужно делать на уже построенных и строящихся заводах – думать о русской экспансии не приходится. Он – один из столпов нашей будущей мощи.

– Дедушка, а я бы подошёл бы к французскому послу. Тем самым можно ведь обескуражить остальных. Я в этом уверен. Шведский посол или какой-нибудь там прусский тут же прибежит к нам и станет интересоваться, отчего же мы с французами его вовсе общаемся, хотя те, считай, что воюют с нами, – весьма хитроумно заметил мой Наследник. Его глаза блеснули от предвкушения интриги.

– Да, ваше императорское высочество, не даром вас обучают потомки византийских императоров. Римским Василевсам самим была присуща исключительная хитрость, – усмехнулся я, приобняв Петра Алексеевича и поцеловав его в макушку коротко стриженных волос.

А почему волосы стриженные? Так уже через два дня Пётр Алексеевич отправляется на службу в Преображенский гвардейский полк. Полугодовая, так сказать, стажировка. Но очень интенсивная будет. Он попадает в батальон, которому предстоит стать новаторами в новых тактиках, вооружении, экипировки. Мало того, они будут апробировать разные тактики передвижения. Обучение наследника будет очень интенсивным. И он сам захотел.

В общем, служить он там будет сержантом, и все командиры из тех, что оставались в Петербурге, из которых будут сформированы новые батальоны, были уже проинструктированы, что если я узнаю, что хоть какая-то поблажка цесаревичу была сделана, то расформирую к чёртовой матери весь Преображенский полк и офицеров его отправлю в самые дальние гарнизоны без права участия и возможности стать героем на войне. Мне не нужны поблажки, мне нужна закалка наследника.

Уверен, что армейская дисциплина пойдет на пользу нынешнему Петру-внуку. А Преображенский полк сейчас, к моему удивлению, выходит на лидирующие позиции среди всех гвардейских полков – наверное, сильный задел дало то, что за последний год сформированы ещё два гвардейских полка и полк почётного караула всё ещё считается самым привилегированным… Так вот, преображенцы сейчас здесь и показывают исключительную дисциплину и выучку. Хотя их отвернутое название «элиты» меня порой коробило, они действительно были лучшими.

– И всё же давай подойдём к Евгению Савойскому, к австрийскому послу, – сказал я, и мой взгляд остановился на высокой, стройной фигуре полководца.

Конечно, за всеми послами следили. В том числе и за Евгением Савойским. Нет, он ничего не делал такого, что можно было бы посчитать предосудительным, кроме того, что давал взятки моему секретарю. Между прочим, этими взятками действительно уже было скуплено столько денег, что я приказал перенаправить их на новую верфь, которая только-только была построена и ещё даже не имела ни одного заказа на строительство крупногабаритных судов или кораблей.

Незаслуженно город Рига оказался без серьёзных военных верфей. Между тем, удалось договориться с поляками, и пусть за немалые деньги, но всё же строительный лес переплавляется по Западной Двине к Риге уже больше года как. Там же обустроены и современные сушилки для леса, способные быстро подготавливать доски для постройки кораблей любой сложности.

А ещё немалому количеству корабелов, которые прибывают в Российскую Империю, жить в Петербурге не совсем комфортно. Как бы мы просто гигантскими темпами ни отстраивали город, всё равно он переполнен. Отправлять же этих людей в Архангельск, а некоторые из корабелов знают себе цену, и действительно они мастера своего дела, тоже не выходит.

Архангельск сильно далеко, да и принято решение о том, чтобы сохранить там имеющиеся верфи, но не строить новые. Всё же для того, чтобы фрегат или линкор служил России, нужно сперва обойти весьма неустойчивый в навигации, а порой даже и откровенно опасный путь, огибая Скандинавский полуостров. Рига же была гораздо удобнее для выхода в европейские моря, а значит, и для нашей будущей экспансии.

– Князь! – я первым обратился к послу Священной Римской империи в Российской империи.

– Ваша Императорское Величество, – поклонился он, его движения были грациозны, несмотря на тяжесть мундира.

– А ведь так мой венценосный брат Карл и не признал Россию империей. И это при нашем союзном договоре, – усмехнулся я, стараясь, чтобы в моей улыбке читалась не только доброжелательность, но и лёгкое недовольство.

И пусть Евгений Савойский прежде всего великий полководец, в дипломатии он тоже понимает. Не должен был купиться на эту улыбку, а правильно считать все те посылы, которые я только что сделал. Не может быть у нас откровенного и честного союза, если пункты этого союзного соглашения не выполняются.

– Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но в союзном договоре указано, что австрийская сторона обязуется рассмотреть этот вопрос как можно быстрее, и я обязательно уже завтра напишу своему монарху о возможности ускорить этот процесс, – говорил он на французском языке, его тон был почтительным, но в глазах мелькнула тень досады.

Этот язык знал я. Наследник престола, стоящий рядом и проходящий урок дипломатии, уже вполне сносно мог общаться на французском языке, хотя он у него только третий из иностранных. Приоритет всё же пока на немецкий и голландский. Хотя и английский стоило бы вводить, но позже. И так во всём русском светском обществе. Нет еще засилья французского. Будет ли в этой реальности?

– Ваше Императорское Величество, могу ли я попросить вас, чтобы все вопросы, которые связаны с моим посольством, были решены в самое ближайшее время? – тут же последовала просьба, которую я уже неоднократно слышал от Евгения Савойского. Он явно скучал по настоящей войне.

– Безусловно, мой друг, – сказал я князю, сдержанно кивнув.

Я его наградил титулом, между прочим, сделал это весьма лестно. Однако подобный жест – всего лишь как тот кубок, подаренный французским королём, к нему можно относиться с определённым скепсисом.

А вот то, что я всеми силами удерживаю Евгения Савойского в Петербурге и дал такое распоряжение своему канцлеру и вице-канцлеру – это непреложный факт. Ведь я почти уверен, что если бы войска австрийские возглавлял этот полководец, то даже наши ухищрения через продажу новейшего оружия нашим же врагам могли бы не спасти турецкую армию от поражения. А мне это поражение нужно, и желательно, чтобы турки потерпели его без решающего участия австрийцев, чтобы мои интересы в Причерноморье выглядели более обоснованными.

– Ваше Императорское Высочество, вы, может, тоже какой-то имеете вопрос к послу Священной Римской империи? – спросил я, слегка подталкивая Петрушу к продолжению урока.

Петруша задумался. А потом его словно бы осенило, и он с живостью посмотрел на Савойского:

– Скажите, князь, а почему флот нашей с вами совместной Ост-Индской компании никаким образом не участвует в том противостоянии, которое сейчас имеет место быть у датских проливов?

Ай молодец! Правильно спрашивает. Я мысленно похвалил сына.

– Действительно, князь, почему? Ведь первые деньги в эту компанию, которая теперь уже на треть принадлежит России, были отправлены, и, насколько я знаю, фламандские верфи загружены заказами на новые фрегаты и даже два линейных корабля, которые должны будут поступить в распоряжение этой компании, – сказал я, усиливая давление, и мой взгляд стал твёрже.

Посол замялся, его обычно невозмутимое лицо чуть напряглось. Я знал, что Евгений Савойский, если бы от него это зависело, то, конечно же, уже давно дал бы распоряжение, чтобы весь имеющийся в Европе флот австрийской Ост-Индской компании, а уже и русской, был направлен к датским воротам. Вот только в Вене завернули это решение, что меня вовсе не удивляло.

– Ваше Императорское Величество, уверен, что скоро мой император примет правильное решение, – сказал Савойский, стараясь сохранить достоинство, но нотка неловкости в его голосе была очевидна.

– Ну вот, как только оно будет принято, я уверен, что тут же решатся и все те вопросы, которые у нас накопились с вами, и вы отправитесь на театр военных действий, – сказал я, давая ему понять, что наши дальнейшие переговоры и его свобода действий напрямую зависят от Вены. И, не дожидаясь ответа, я тут же направился к другим гостям, оставляя его переваривать мои слова.

Я заметил, как ко мне рвется секретарь, всеми знаками, особенно озадаченным выражением лица, говоря о том, что случилось нечто очень важное.

Я отошел в сторону.

– Что?

– Срочная реляция от генерал-адмирала Крюйса, – сообщил мне Макаров.

Я тут же, ничего не говоря, направился в кабинет. Макаров за мной.

Уже через несколько минут передо мной стоял взмыленный фельдъегерь. Я взял письмо, развернул.

«Англичане настроены на бой, если не примем, то проиграем Данию. Датский король нейтрален, выжидает. Нужна демонстрация силы. Жду семь дней, начинаю переговоры, затяну их до решения,» – прочитал я.

Задумался…

– Будут какие приказания, ваше величество? – спросил Макаров.

– Будут… сейчас письмо напишу и срочно доставить его. А в остальном никто и ничего не должен знать. Продолжаем веселиться, – сказал я.

Первый серьезный морской бой? То самое испытание, на которое будут смотреть все европейские страны, как на драку двух лидеров в школьном классе. Победителю может не все, но многое. А вот датский король и его позиция… Нужно будет выбрать позицию, в которую поставить Данию.

Но пока веселимся…

Конец 10 тома. Продолжение здесь: /work/641007