Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Петербург, пригород.

8 сентября 1726 год.

С огромным, округлым животом, где уже жила, пульсировала, развивалась ещё одна драгоценная жизнь, – министр просвещения Российской империи, благоверная, законная супруга русского императора, потомок древних византийских императоров, носительница крови Палеологов и Комнинов – передо мной на крыльце стояла красавица.

Та самая красавица, которая для меня была, есть и всегда будет моей прекраснейшей женщиной во всём этом огромном белом свете. Моей единственной. Моей настоящей. В этом свете? Так уж получилось, что не только.

Моя Маша. Мария Дмитриевна Кантемир.

Глаза её сияли. Щёки раскраснелись. Тёмные волосы, чуть растрепавшиеся от ветра, выбивались из-под чепца. Глаза ее наполнялись влагой. Маша была в дорожном платье, простом, тёмно-синем, без излишеств – но для меня она была прекраснее любой придворной красавицы в парче и бриллиантах.

Она стояла, широко улыбаясь, при этом чуть ли не плача, и одна рука её лежала на огромном животе, а другая протянулась ко мне.

Я не помню, как преодолел расстояние до крыльца. Не помню, как взбежал по ступеням. Помню только, как обнял её – осторожно, бережно, боясь причинить боль, боясь навредить ребёнку – и прижался лицом к её волосам. Маша. Моя Маша.

– Ты зачем здесь? – прошептал я, отстраняясь, глядя ей в глаза. – Зачем выехала в твоём состоянии? Врачи разве разрешили? Это опасно!

– Не могла же я не встретить тебя, – она улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. – Не могла ждать ещё восемь часов. Не могла. Я скучала. Так скучала…

И я поцеловал её. Долго. Не обращая внимания на толпу, на свиту, на дочерей, которые уже выходили из кареты. Мне было всё равно.

Она здесь. Она со мной.

И всё остальное – неважно.

Мы оба явно жаждали поддаться эмоциям, хоть бы и в присутствии чужих глаз. Но не стали. И дело было вовсе не в том, что мы недостаточно соскучились или обладали какой-то железной выдержкой. Просто это было не для них. Это наша история, только на двоих, а остальным в лучшем случае в пересказе. Я не мог залезть в голову Марии Дмитриевне, прочитать её мысли, но, видит Бог, я очень надеялся, что не ошибаюсь. Я кожей чувствовал: всё, что сжигает меня изнутри – абсолютно, пугающе взаимно.

Существуют проявления человеческих эмоций столь пронзительные, что сыграть их попросту невозможно. За такое в моём далёком будущем без раздумий давали бы «Оскары» и прочие престижные кинематографические премии.

Но то, что мог выдавить из себя любой, даже самый гениальный актёр на съемочной площадке – лишь блёклая, мёртвая тень той обжигающей искренности, которой светилась сейчас улыбка Маши. Её глаза были до краев наполнены щемящей нежностью и одновременно темной, глубокой страстью. А когда она, наконец, коснулась меня, и я ощутил, как предательски подрагивают её тонкие пальцы… По спине маршировали ледяные мурашки.

Тяжелые двери, наконец, закрылись за провожатыми. Мы оказались наедине.

– Я уже три дня здесь, – её голос звучал чуть хрипло, она смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. – Вот… немного обустроила нашу спальню. Всё, как ты любишь: без лишней роскоши и излишеств, но чтобы каждая вещь была на своём месте.

Господи, как же отчаянно я хотел прямо сейчас, одним движением опрокинуть её на эту кровать. Хотел с безжалостной дотошностью проверить, насколько она оказалась права, и действительно ли это временное жилище соответствует моим жестким требованиям.

А я ведь всегда и везде, в любом походе, строго-настрого требовал, чтобы кровати сбивали на совесть, прочно, без единого предательского скрипа. И матрасы признавал только плотные, набитые конским волосом.

Но… увы!

А вообще в этих бытовых мелочах мы с женой расходились кардинально. Но невозможно ведь совпадать мнениями во всём и всегда. Жизнь стала бы пресной и неинтересной. Многие здешние мужчины со мной бы категорически не согласились: для них женщина, как любят елейно вещать батюшки, – лишь «ребро Адамово». Куда муж посмотрел, о чём подумал – туда обязана смотреть и покорная супруга.

В этом вопросе я занимал половинчатую позицию, веря, что истина чаще всего кроется в золотой середине. Меня тошнило от распущенности и вульгарности нынешнего века, тех, что стали нормой в аристократической среды: от бесконечных измен и эгоистичной жизни только для себя, без воспитания детей. Но с другой стороны – я всей душой ненавидел и здешнюю «женскую крепость», удушливое запирание живых людей в теремах. И такое отношение к женщине оставалось, не у элиты, а у той, глубинной нынешней России.

Обо всём этом я отстраненно думал, пока мы стояли посреди комнаты и продолжали непрерывно смотреть друг другу в глаза. Я невольно усмехнулся. Ведь я был достаточно «древним», чтобы помнить кнопочные телефоны, сопрягавшиеся через так называемый ИК-порт. Ещё до появления первых смартфонов, чтобы передать информацию с одного аппарата на другой, нужно было приложить их вплотную и замереть.

Выходило, что мы с Машей словно поймали этот невидимый луч. Те старые телефоны нельзя было отодвинуть ни на сантиметр, чтобы не потерять связь – так же сейчас боялись пошевелиться и мы. Но, глядя на неё, я знал: наша связь куда как более сильна. Она мощнее любого блютуза, бьющего на десяток, а то и и другой, метров. Наша связь безжалостно рвёт само расстояние и пространство.

– Чему ты улыбаешься? – тихо спросила Маша, и в её голосе скользнуло искреннее удивление.

Она стояла передо мной, преисполненная некого хрупкого, почти звенящего одухотворения. Она не анализировала этот момент – она его проживала, впитывала кожей. А я, глядя в её лицо, позволил себе эту слегка глуповатую, но вполне осознанную улыбку.

Что я мог ей ответить? Рассказать про технологии далёкого будущего? Про то, как порой меня накрывает глухая, сосущая тоска по ним? В этом времени тяжеловесных решений и бесконечных конных гонцов всё можно было бы решать в считанные часы. Будь у нас хотя бы примитивный телеграф, я уж молчу о телефоне. Но увы.

Даже оптический телеграф, о котором я думал последние месяцы, построить быстро не представлялось возможным. Я уже не раз с лихорадочной дотошностью прикидывал расходы. Станции нужно было возводить сразу на века – прочными, устойчивыми, из кирпича или камня. Деревянные времянки, конечно, сгодились бы в каких-то глухих регионах, но это не решало сути проблемы.

Мой предварительный проект – покрыть за пять лет хотя бы большую часть европейской России, точнее, дотянуть линии до Казани, не дальше, – обходился в колоссальную сумму. Около двух миллионов рублей. И это при условии мобилизации огромного количества работников, которых ещё предстояло где-то найти и согнать на стройки. Материалы, логистика… А ещё – суровые реалии нашей страны, из-за которых мне, скрепя сердце, приходилось закладывать в смету минимум десять процентов на неизбежное воровство. Крупные хищения государственного имущества я научился предупреждать и карать безжалостно, но эту десятипроцентную «усушку» пропускали сквозь пальцы даже самые матерые ревизоры.

Где мне было взять такие деньги? Золотые прииски пока СТОЛЬКО не давали. Хотя прирост обещал быть очень существенный и скоро «лихого» золота, да и серебра, должно быть немало.

– Нет, Петя, я нынче же обижусь на тебя! – вдруг сказала Маша.

Она шагнула вперёд и несильно, но с явной, горькой обидой толкнула меня в грудь.

– Ты ведь сейчас опять думаешь об Отечестве, изобретательствах? Снова в голову пришло что-то такое, что должно потрясти всю экономику твоей державы? Прямо сейчас?

Я замер, глядя на неё. Временами мне становилось по-настоящему страшно от того, насколько хорошо начинала узнавать меня собственная жена. Она была не просто самой образованной женщиной в России – её природный ум и прозорливость прошивали меня насквозь.

Оставалось лишь молиться, чтобы её бурной фантазии, которой она, несомненно, обладала, никогда не хватило на то, чтобы подобраться к моей главной тайне. Тайне, которую я был обязан унести с собой в могилу. Даже в те редкие, черные минуты слабости, которым я, как и любой живой человек, порой был подвержен, мне ни разу не приходила в голову мысль рассказать всю правду Марии Дмитриевне. Или кому бы то ни было ещё.

Я всегда стоял за правду, ненавидел ложь, но жизнь в вбила в меня железное правило: даже в общении с родными, а уж тем более в большой политике – не обманешь, не проживёшь. Хотя здесь для рифмы просилось совсем иное, куда более грубое слово. Через силу, но иногда приходится лгать.

– Ты соскучился по женщине? – внезапно, резко и болезненно разорвала повисшее между нами молчание моя любимая.

Я тяжело выдохнул.

– Отрицать очевидное не буду, – глухо ответил я и с нескрываемым, но горьким сожалением опустил взгляд на её изрядно округлившийся живот.

Нет, Боже упаси, я ни на секунду не жалел о том, что она носит моего ребёнка! Напротив, сама мысль об этом наполняла меня диким, первобытным счастьем. Но природу невозможно было заткнуть пальцем.

Я был… мужчиной. Еще способным и с потребностями. Особенно сейчас, когда тот жуткий приступ аппендицита остался позади. Как впоследствии доложил мой нынешний лечащий врач, дело было не только в воспалении – свою роль сыграли и камни. Именно они спровоцировали приступ, слившись в единый очаг боли, давший мне в полной мере прочувствовать всю остроту того, что значит балансировать на грани.

И вот, когда болезнь отступила, и я начал по-настоящему приходить в себя, в измученное тело стали возвращаться особые, сугубо мужские желания. Это не могло не радовать – мне, в конце концов, не пятьдесят четыре года, чтобы окончательно списывать себя со счетов. И если учитывать, в каком чудовищно изношенном состоянии досталось мне это физическое вместилище… Да, от природы оно было наделено медвежьей силой, но годы беспробудного напряжения выжали его почти досуха. Можно было лишь искренне поражаться тому, что меня всё ещё так остро интересуют женщины.

Точнее сказать – всего одна женщина. Потому что ни одну из тех расфуфыренных мадам и юных мадемуазелей, что вились вокруг трона и пытались любыми путями ко мне подобраться, я так и не впустил в свои объятия.

– Ну… кое на что я, конечно, сгожусь. Только не считай меня падшей женщиной, – прошептала Машенька.

Она задумалась на мгновение и так сильно закусила губу, что я испугался, как бы она не прокусила её до крови.

Когда два человека действительно любят друг друга, когда они прошли перед Богом таинство венчания, а между ними бьет искра и существует связь, куда более чистая и мощнее, чем даже идеальный спутниковый сигнал в моем будущем – между ними просто не может быть никаких запретов. Если оба этого отчаянно хотят. А чего именно хотела она, я с нескрываемым, захлестывающим удовольствием осознал уже через минуту, когда с меня решительно были стянуты штаны.

И всё же, какая огромная, непреодолимая пропасть лежит между сухим понятием «заняться сексом» и истинным «заняться любовью». От любимого человека ты получаешь не просто физиологическую разрядку. Чистая физиология – это мимолетная радость, сиюминутная вспышка, после которой (особенно в молодом организме) тело быстро начинает требовать новой порции этого наркотика.

А вот после того, как занимаешься любовью, остается долгий, вибрирующий эмоциональный шлейф. То самое состояние, когда можно часами сидеть с глуповато-блаженной улыбкой на лице, а все присутствующие или прохожие будут искренне недоумевать: то ли человек окончательно сошёл с ума, то ли на него снизошло благословение Господне. Что, впрочем, в нынешние темные времена зачастую воспринималось как нечто совершенно тождественно.

Так что любой прикосновение, пусть и не достаточное, не возможное пока не родится ребенок, были блаженством.

– Евдокия говорит, что будет непременно мальчик, – проворковала Маша. Она сказала это легко, радуясь, видимо, от того, что я сам был преисполнен абсолютным счастьем.

Моя глуповатая улыбка мгновенно умерла. Растворилась, будто стертая наждаком. Я резко подскочил с кровати.

– Ты хоть понимаешь, что она может таить на меня смертную злобу⁈ – выпалил я, едва сдерживая рвущуюся наружу тревогу. – Не смей общаться с ней так близко!

Но Маша не испугалась. Она посмотрела на меня с неожиданной твердостью:

– А ты знаешь, что она сама, лично, приняла уже более ста рожениц? И из них померла только одна… Только одна, Петя! Это же истинное благословение Господне! Вспомни, какой кошмар творился до этого… А ты бы видел, как у неё нынче горят глаза, как она вся словно наполняется Божьей благодатью, стоит ей только увидеть жену в тягости! Говорю тебе, что матушка Евдокия нашла себя. У нее такой порядок в школе повитух…

Я слушал и задыхался от недоумения. Для меня было каким-то немыслимым откровением видеть, как яростно нынче защищает моя жена мою бывшую жену. Ту самую Евдокию Лопухину, которая по всем законам человеческой природы должна быть не просто зла на меня – она должна желать мне мучительной смерти.

Ведь я, по сути, убил её сына. Её надежду, нашу общую кровинку. Да, сейчас, оценивая прошлое трезвым умом, я осознавал, что царевич Алексей Петрович был человеком надломленным – примерно таким же, какими в моей реальности оказались Петр III Федорович или Павел Петрович. С целым букетом тяжелейших психологических, а может, даже и психиатрических проблем.

Но он явно и открыто выражал интересы своей матери и той старины, которая была вынуждена прятаться за царицу, патриарха, и которая с треском проиграла эту внутриполитическую борьбу. Но главная, зияющая проблема заключалась в том, что мой реципиент всегда вел себя по отношению к собственному сыну исключительно как к политическому инструменту. Не видел, что в дыму противостояния на сломе эпох, Алексей – только лишь человек, отнюдь не сильного характера.

И я его убил… Как мне казалось, ни одна мать на свете не способна простить подобного.

Я погрузился в тяжелые раздумья. Находясь в этом жестоком, пропахшем ладаном и порохом времени, я, человек из далекого будущего, хоть и не превратился в истово набожного фанатика, но начал осознавать пугающую вещь. Если представить, что всё мироздание вокруг – это гигантская операционная система (да простит мне Господь такое циничное богохульство, которым я называю повальную, всепоглощающую веру в Него), то я в ней – чужеродный код. Системная ошибка. Баг.

Но, кажется, со временем сам Великий Создатель начал что-то менять в моих внутренних настройках. Патчить эту реальность. Как иначе объяснить, что теперь я яростно, до хруста в суставах крещусь в полутьме церкви? Что я искренне, с отчаянной надеждой верю в силу произносимой молитвы и, по большей части, строго соблюдаю посты?

– Я останусь здесь, в Петербурге. И пока ты не родишь, отбывать никуда не намерен, – мой голос прозвучал свинцово-тяжело, не терпя возражений. – Я буду при родах.

Маша ахнула и в неподдельном ужасе всплеснула руками, словно я произнес страшную ересь.

– Да разве же такое возможно, Петя⁈ Чтобы муж видел это таинство? Эту кровь и боль – страшную расплату за грехопадение праматери Евы?

– Я буду присутствовать на твоих родах! – отрезал я, ставя ледяную точку.

А затем, чтобы сбить градус напряжения и уйти от неминуемой ссоры, резко, на одном дыхании сменил тему разговора:

– Ну, звезда моя, светоч моей грешной жизни… Поведай же мужу своему, чего тебе удалось добиться на твоем поприще. Ни от канцлера Остермана, ни от вице-канцлера Бестужева я так и не смог выбить вразумительных докладов о том, как на самом деле обстоят дела в нашем богоспасаемом Отечестве с народным просвещением.

Она посмотрела на меня – сначала с глубокой укоризной, затем в её взгляде мелькнула странная, будоражащая кровь гамма эмоций, и, наконец, губы тронула легкая, лукавая усмешка.

– Ты исподнее своё хотя бы натяни, государь, – с придыханием выдохнула она, отводя глаза, но то и дело бросая жадные взгляды на мои обнаженные телеса. – А то совсем уж греховные мысли посещают мою голову… и не только её. Нельзя нам нынче, врачи запретили. Но это же не означает, что мне не хочется до одури познать своего мужа.

Я искренне рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но Маша осталась абсолютно серьезна.

– И нисколько это не смешно! – с горечью бросила она. – Я своему духовнику на исповедь хожу каждое воскресенье, каюсь. И не помогает! Всё жду тебя, считаю ночи. А ещё терзаюсь мыслью: когда дитя родится, и я снова смогу возлечь с тобой как жена… Разве эта страсть не греховна?

– Нет, любовь моя, – я шагнул ближе, – это не греховно. Но ты уж потерпи. Видишь, какие муки терплю я…

– Терпит он… – фыркнула она, вспыхнув румянцем, вспомнив то, что произошло между нами всего несколько минут назад. – А нынче разве ж я не… это…

– Глядя на тебя, мне хочется ещё большего, – усмехнулся я, чувствуя, как внутри снова разгорается тугое пламя. – Так что давай забудемся. Докладывай по делу, а то я прямо сейчас пошлю за лекарями, чтобы они под страхом плахи дали нам дозволение.

Маша порывисто обняла меня, впившись в губы страстным, отчаянным поцелуем. А потом резко отстранилась. Лицо её мгновенно сделалось серьезным. Она села в кресло, подобралась, инстинктивно выпрямив спину в строгой аристократической позе. Подумала секунду-другую, выдохнула и сменила положение, устроившись более вольготно, тяжело опираясь на высокую мягкую спинку.

– Многое я сделала… – её голос зазвучал иначе, по-государственному твердо. – И не только я. Но скажу честно: если бы я не была твоею женою, если бы за мной не стояла твоя тень, то ни одной женщине в империи не удалось бы сдвинуть с места и малого камня. Господь создал этот мир исключительно мужским.

Она начала свой рассказ, перечисляя цифры, города и факты. А я слушал и не переставал поражаться. Ни Остерман, ни Бестужев действительно не докладывали мне о колоссальных масштабах того, как реализуется программа российского просвещения. Впрочем, я сам не просил их следить за деяниями супруги. Я сознательно решил дать Марии Дмитриевне целый год на откуп – просто чтобы посмотреть, насколько мощно она сможет проявить свои организаторские способности.

Эта программа была единственной из масштабных, имперских, которая была мной только оговорена, но не подписана. Хотел дать волю Маше, дело, чтобы окончательно понять, что не только страсть и влечение у нас. Этого мало. Что у нас синергия, взаимопомощь, что мы еще и соратники.

И ей никто не смел мешать. Напротив, действовало мое непререкаемое правило: все вельможи обязаны были помогать ей беспрекословно, предоставляя любые силы и ресурсы. У неё было полное, неоспоримое право выбора специалистов. Но, возможно, самым главным было другое. Да, бюджет расходовался не бездумно, каждая копейка была на счету, но я был абсолютно уверен: никому в эти темные времена даже в горячечном бреду не пришло бы в голову оплачивать из государственной казны столь исполинские, потрясающие основы империи образовательные проекты.

Миллион рублей, выделенный из вечно дефицитного государственного бюджета на три года реализации образовательной программы, был суммой поистине колоссальной. Это было более чем достойное финансирование. В процентном соотношении к общим доходам империи это превышало даже те бюджеты, которые в моем просвещенном будущем государства выделяли на народное образование.

Глава 15

Окрестности Петербурга.

8 сентября 1726 года.

– Первые деньги… триста пятьдесят тысяч, которые мы получили, я уже полностью израсходовала, – с явной, почти детской гордостью произнесла Маша, горделиво расправив плечи.

Я стиснул зубы, чтобы сдержаться и не рассмеяться в голос от этого пугающе откровенного признания. Перед глазами живо встала картина: стоит передо мной в кабинете какой-нибудь седой, увешанный орденами сановник и вот с таким же восторженным, светлым выражением лица громогласно докладывает, что еще до окончания финансового года казенные деньги освоены в ноль.

Да этого чиновника в тот же час выволокли бы под белые руки! Я бы мгновенно обвинил его в чудовищной растрате, натравил псов из Тайной канцелярии и приказал начать жесточайшую служебную проверку, обоснованно предполагая, что здесь всё насквозь провоняло воровством.

Но с народным просвещением ситуация обстояла совершенно иначе. Если, конечно, не воровать. А я был абсолютно уверен: у кого-кого, а у Маши подобных мыслей не могло возникнуть в принципе. Возможно, она была единственным человеком во всей империи с кристально чистыми руками. Просто зачем? Был у нас разговор…

– Мне воровать нет смысла, – говорила Маша тогда и я был удивлен, насколько же мудро, но грустно она рассуждала. – Пока ты меня любишь, я и без этого богата. А разлюбишь, ну или ты уйдешь в мир иной, так найдутся те, кто заберет богатство. Так что… не нужно мне этого.

Так вот, если строить честно, то освоить даже сто тысяч рублей на зарождающуюся, еще не существующую систему образования представлялось задачей архисложной. Не те масштабы ведомства, материально-технической базы. Ну а залезать в только-только начавшуюся выстраиваться систему приходских школ мы пока не будем. Не финансируем, особо и не влияем, но требуем, чтобы было.

Можно было, конечно, пойти по легкому пути: бездумно расшвыряться деньгами, расплатившись с заезжими иностранными профессорами и академиками, увеличив их и без того немалые жалования раз в десять. Но мы не раз обсуждали это с Машей долгими вечерами, да она и сама от природы была достаточно умна и расчетлива, чтобы не допускать подобных бессмысленных растрат.

А значит, тяжелые казенные рубли должны были пойти в камень и дерево: на возведение прочных учебных корпусов, наем учителей со всех губерний, строительство теплых жилых изб – первых прототипов будущих студенческих общежитий.

А ведь я прекрасно знал, что в Петербурге сейчас развернуто просто ошеломляющее по своим масштабам строительство. Железный немец Христофор Антонович Миних, находившийся сейчас по армейским делам в Малороссии, по-прежнему крепко держал в руках должность генерал-губернатора столицы. И он ни за что на свете не позволил бы снимать рабочих со своих казенных объектов, чтобы бросить их на возведение чьих-то там школ.

Но Маша справилась. Прямо сейчас, сквозь питерскую грязь и слякоть, на строительстве сразу одиннадцати учебных корпусов и просторных общежитий надрывались восемь артелей, каждая по нескольку десятков мастеров, к которым приданы еще от полсотни, до ста разнорабочих, неквалифицированных. Ну, или как мне всё ещё было привычнее их называть в уме – восемь строительных бригад. Сколочены они были из постоянно стекающихся в столицу иностранных мастеровых.

– Три артели из Могилёва, одна из Гомеля, – продолжала перечислять Маша, загибая пальцы. – Но это из Польши, государь, есть с других мест, много таких в последние месяцы. Ну Гомель… рядом с нами, с Россией.

Я невольно усмехнулся, услышав это трогательное географическое пояснение, слетевшее с прекрасных уст моей жены.

– Не утруждайся, любимая, я географию знаю, – мягко прервал я её. – Гомель – устаревшая крепость-город, незаслуженно не развивается, но на дорогах стоит и рядом дуба много, иного леса…

– Ты уже думаешь, что…

– Маша, даже со мной и без посторонних об этом думать забудь, но… все может быть… – задумчиво сказал я.

Мое недавнее путешествие через восточные земли Речи Посполитой оставило тяжелый осадок. Эти истерзанные территории я искренне, всем нутром считал своими. Русскими. Пока я не заикался об этом вслух на дипломатических приемах, но в тиши кабинетов уже безжалостно тормошил Тайную канцелярию, вбивая в головы подчиненных одну мысль: эти земли неизбежно будут принадлежать моей державе. Я говорил о будущем, далеком, мол, когда вовсе сгниет польская система управления.

Но думал я о куда как более близких перспективах. Пока нужно готовить почву, в том числе и через «мягкую силу». Те же рабочие, которые получат от России только хорошее, вернутся домой и расскажут, что тут жить неплохо. Ну а если продать свое жилье в Речи Посполитой, то можно купить даже в Петербурге комнату в многоквартирных домах, которые только-только начали строить, правда пока только в кирпично-деревянном исполнении со вторым этажом полностью из дерева. Но кирпичные заводы работают, еще один запускается в Кронштате, один в Петергофе.

Жилье будет, тем более, что столько строителей, да и «шальные» деньги, взятые от аферы, от конфиската, а уже и от добычи драгоценных металлов приходят средства. Много на войну идет, но двойной бюджет вполне справился. Вот на следующий год думать нужно…

Так что во время того самого путешествия, не столько я лично, сколько сопровождавшие меня доверенные люди, пустили слух по всем городам и весям. Мы передавали каждому встречному ремесленнику: собирайте пожитки, поезжайте в Россию. Встретим, не дадим с голоду пропасть, заработаете.

У нас кипят гигантские стройки, и за год честного труда можно заработать на годы жизни. Более того, мы гарантировали им немыслимый по тем временам «трансфер». Обещали организовать горячее питание в приграничных русских городах, а по специальному проездному письму, предъявленному нашему человеку в Смоленске, казна брала на себя все расходы по кормлению мастеровых на почтовых станциях вплоть до самой Москвы или Петербурга.

Нам катастрофически, до скрежета зубовного не хватало квалифицированных строительных рук. А поступать так, как делали в моей родной реальности – да и в этой тоже, до моего появления в этом времени, – я был категорически не намерен.

Я помнил эти жуткие исторические хроники, когда с насиженных мест безжалостно снимались целые деревни. Когда в промозглую неизвестность гнали не только крепких мужиков, но и надрывающихся от плача женщин, испуганных детей и немощных стариков. Когда их всех, словно скот, тысячами везли на грандиозные, утопающие в грязи стройки империи…

Да, теперь я знаю, что такое решение не было системным, что это такой вот «антикриз» выдали петровские чиновники, с его даже не согласия, а просто молчания. Не хватало нормальных работников, вот и получалось… Нет. Так поступать я не буду. Да и рабочих рук у нас уже куда больше, чем когда деревнями снимали людей.

В том числе и в этом заключалась моя главная, невидимая миру работа над кровавыми ошибками Петра Алексеевича, прозванного Великим. Да, я уже доподлинно знал, что миф о Петербурге, построенном «на костях», сильно преувеличен.

Сотнями тысяч цифры умерших на этих проклятых болотах не исчислялись. Но всё же, при таком гигантском скоплении подневольных людей, при неизбежных перебоях со снабжением продовольствием и полном отсутствии нормального теплого жилья, смертей было страшно много. Пусть и немногим больше, чем на любой другой масштабной стройке в той же «просвещенной» Европе – я ведь специально, с дотошностью следователя, узнавал эту статистику. Но разве может быть легче, что у нас чуть менее трагично, чем у них? Да пусть они там все… ну если желают. А мы своих людей ценить должны!

Но сейчас Петербург был уже отстроен, его центр, обезболочен, лес далеко отошел, места стали нахоженными и наезженными, не нужно сражаться с природой, что немало облегчает строительство. Много строек, много людей.

И теперь вокруг города мощно, как военная машина, разворачивалась программа продовольственной безопасности.

Зная Христофора Антоновича Миниха как человека железной воли, принципиального и исполнительного до жестокости, я выдвинул ему жесткое требование. Петербург должен был бесперебойно снабжаться всеми видами продовольствия, строительными материалами и всем необходимым для взрывного роста города. И действовать Миних был обязан на опережение.

Прямо сейчас вокруг столицы лихорадочно разрабатывались всевозможные сельскохозяйственные угодья. Да, это были далеко не самые лучшие, каменистые, порой песчаные, в целом скудные земли. Да, здесь царил порой катастрофически ужасный, гнилой климат. Но неприхотливые ячмень, рожь и овёс тут всё-таки росли. Картофель приживался со скрипом, неохотно, но его селекция и массовое выращивание только-только начались. И Меншикову благодарность что ли выписать? Его оранжереи и откровенные теплицы, в Ораниенбауме очень помогают селекции. Там теперь сразу три профессора работают…

Так что Благодаря всему этому, приезжие гастарбайтеры как минимум не голодали. Их стабильно и сытно кормили из казенных котлов. Между прочим, именно этот кусок горячего хлеба и мяса стал одним из тех важнейших факторов, которые магнитом тянули к нам строительные артели из голодающих соседних государств.

– А ещё у нас стали появляться… спасибо за твою помощь, Петя… настоящие шведские строители, французы… – продолжала радовать меня Мария Дмитриевна, и глаза её светились.

В этот момент мне в голову внезапно, как шальная пуля, влетела опасная мысль. Как бы ярко и красиво можно было прямо сейчас вознаградить все добродетели и эту самоотверженную работу моего негласного министра просвещения! Взять и провозгласить мою жену императрицей.

Но я тут же, с холодной испариной на лбу, прогнал эту мысль прочь. Точно не сейчас. Подобный поступок не то чтобы кардинально изменил конфигурацию внутриполитической арены, но эффект был бы разрушительным.

Вокруг Маши тут же, стервятниками, начали бы виться сотни льстецов. Они стали бы заискивать перед ней, плести интриги и выстраивать кровавые расклады на случай моей внезапной смерти. И это несмотря на тот железный закон о престолонаследии, который я лично утвердил, и который не подлежал изменению.

– А ты не знаешь, любовь моя, – задумчиво произнес я, вглядываясь в лицо жены, – это только на твоих стройках так много иноземцев работает, или их уже и на другие казенные подряды перехватывают?

Правду говорят: всего знать и удержать в голове невозможно. То, о чем сейчас мимоходом рассказывала Маша, стало для меня в некотором роде откровением. Я ведь лишь однажды вскользь проронил мысль о том, где можно искать профессиональные рабочие руки, чтобы не замораживать одни объекты ради спасения других. А оно вон как вышло!

Это же рождалась целая макроэкономическая тенденция, реальный выход из тяжелейшего кадрового голода. Наших, русских строителей, отчаянно не хватало. И хотя мастера среди них попадались такие, что легко давали сто очков форы любому иноземцу, их были единицы.

– Не знаю я, Петя, как там у других, – она пожала плечами, поправляя шаль на плечах. – Мне бы за своим огромным хозяйством уследить. Но одно знаю твердо: когда приходят иноземцы в поисках работы на трудовую биржу, что нынче учреждена канцлером Остерманом… право выбирать из них лучших и предлагать работу первым делом остаётся за мной. А уж что останется – забирают все остальные.