Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Москва

25 августа 1726 года

Непривычно было на месте красивого и идеально вписывающегося в архитектуру Красной площади и Кремля здания Государственного исторического музея увидеть нечто другое. Причем если быть откровенным – достаточно несуразное. Строение вмещало в себя попытки создать нечто в духе петровского барокко, но одновременно здесь работали явно русские мастера, которые так и норовили сделать всё на свой лад, не выдерживая в целом архитектурного стиля. Крыша с её причудливыми изломами спорила с колоннами, а окна разного размера смотрелись как будто их прорубали наспех, без общего плана.

И так ведь во всем… Но теперь, после того, как я утвердил Генеральный план строительства, рассчитываю, что будет все иначе. Но то, что нужно тщательно следить за расходованию средств, как и перестройки Первопрестольной – факт.

Я прищурился, разглядывая это архитектурное недоразумение. Где-то вдали звонили колокола – глухо, протяжно, словно сама Москва стонала под тяжестью перемен.

Несколько подумав, я решил: как только будут возведены полноценные здания Московского университета, этот бывший Аптекарский приказ нужно будет ломать и на его месте строить что-то другое. Не обязательно то самое здание исторического музея – культурных объектов хватит и других. Подумаю позже. Сейчас не время для сентиментальности.

А пока, в храме Василия Блаженного, да и вокруг него, так как не всем удалось оказаться внутри, у Спасской башни, проходил молебен. Казалось, что вся Москва нынче в храмах, или рядом с ними.

Открытие университета, конечно, не состоялось так, как в реальности – 25 января, в День святой Татьяны, покровительницы всех студентов. Надо будет что-то придумать, чтобы студенты вдруг не оказались без своего праздника. Можно устроить день студента и по другому поводу. Да ещё и возвести его в ранг государственных праздников, чтобы точно и навсегда укрепился в системе праздников России. Пусть молодежь знает – империя о них помнит.

А пока патриарх всея Руси Феофан проводил службу. Его голос, старческий и дрожащий, тем не менее разносился по площади с удивительной силой. Он освящал не только сам факт основания университета, но и благословлял идущих этой дорогой – на поприще Просвещения. Я наблюдал за ним, за тем, как его худые руки с выступающими венами поднимают крест, как губы беззвучно шевелятся в молитве.

Вокруг стояли мои приближенные, мелкое дворянство в поношенных кафтанах по большей части молились за пределами храма, купцы с лоснящимися от сала бородами были там же. Красная площадь была полна людей. Лица у всех были напряжённые, настороженные. Новшества пугали их больше, чем татарское нашествие. Я видел это по скошенным взглядам, по тому, как они переминались с ноги на ногу, как крестились – часто, нервно, словно отгоняя бесов. Москва все еще была ретроградной, но пройдет немного времени, пара десятилетий, и она станет передовой, второй столицей России.

Рядом была разбита ещё и походная протестантская церковь – вернее, кирха. Ну или просто молельный дом. В Московском университете, который, как я уже предполагал, будет больше развивать самобытную русскую науку, всё же больше было представителей православного вероисповедания. Это в Петербурге католиков большинство. А здесь как раз таки русским духом пахнет. Дегтем, квасом, ладаном и страхом перед неизвестностью. Но среди профессоров будут и немцы, частью шведы.

Ну а почему было немного не «ограбить» Упсалу на кадры? Сейчас Швеция по сути вассальное государство. Путь учат наших, но тому, что я скажу учат. А то как бы рассадник оппозиции не получился из университетов.

Подобное, когда в Москве профессорский состав по большей части формировался из православных, делалось не намеренно. Однако раз уж так вышло, то можно видеть определённую пользу от того, что два университета, создаваемых прямо сейчас, будут конкурировать друг с другом.

А потом, когда ещё появится Южный университет, в Киеве, – но только лишь после того, когда я решу, что Малороссия достаточно лояльна для того, чтобы там ещё и просвещать в должном духе молодёжь – то появится ещё и третий конкурент. Киевский университет станет русским, ещё каким…

Конкуренция – двигатель прогресса. Пусть Москва и Петербург соревнуются. Пусть профессора грызутся за лучших студентов. Пусть кипит жизнь, а не стоит болотом, как при прежних государях. Ну а Тайная канцелярия будет следить, чтобы это противостояние не выходило за разрешенные мной рамки.

Я отрабатывал свою роль. Нужно было где-то улыбнуться – я улыбался, чувствуя, как леденеют скулы. Если, конечно, нужно было состроить одухотворённое лицо и при этом истово креститься, повторяя молитвы – конечно же, я это делал. Слова сами ложились на губы, выученные с детства, вбитые розгами и страхом Божьим. «Отче наш, иже еси на небесех…» Пустые слова? Может быть, но только лишь потому, что я словно бы отбывал наказание, а не искренне молился. Однако, так нужно, быть сдесь. Народ должен видеть благочестивого государя, а не вольнодумца.

И уже сам факт, что львиная доля праздника по открытию университета состояла из каких-то религиозных ритуалов, говорила о многом. Явно же в Петербурге будет несколько иначе. Там – Европа, просвещённость, рационализм. Здесь – старая Русь, с её суевериями, с её медленным, тягучим временем. Предстояло еще посмотреть, чья линия возмет верх, от того и действовать далее.

Немало преподавателей в Московском университете будут из Славяно-греко-латинской академии, часть – из Киево-Могилянской академии. А там богословские вопросы изучались более пристально, чем натуральная философия или та же математика. Схоласты, начётчики… Но что поделать – других кадров попросту нет. И немцами полностью закрыть вопрос попросту нельзя.

Но ничего. Программы я утверждаю исключительно сам. Не поленюсь, уделю должное время для того, чтобы разработать такие программы, чтобы не плодить священников во множестве, а готовить людей хоть и пропитанных духом Православия, но достаточно просвещённых, чтобы не закрываться божественным происхождением того или иного явления, не останавливаться в своих научных поисках, а идти исключительно вперёд. А то легко: все от Бога и не все познаваемо. Нет, так не пойдет.

Да, рывок в науке Россия в ближайшее время совершит такой, что только диву даваться. Я уже присматривался и начал распределять все научные изыскания, которые мне в голову вбивали ещё в школе. Формулы, законы физики, химические реакции – всё то, что там, в будущем, казалось скучной зубрёжкой, здесь превращалось в откровение. В оружие. В силу, способную перевернуть мир.

И сейчас это является таким откровением, которое осмыслить тяжело даже мне – человеку с куда как более широким кругозором из мира будущего, чем кому-то вообще здесь присутствующему в этом времени.

Порой я ловлю себя на мысли: а не слишком ли быстро я толкаю Россию вперёд? Не сломаю ли хребет этой стране, заставляя её бежать, когда она привыкла ползти?

Но останавливаться нельзя. За спиной – враги, впереди – пропасть. Остаётся только прыгать и надеяться, что крылья вырастут по дороге. Империя только ведь набирала инерцию движения. Если она остановится, придется очень сложно в будущем. И есть такие вопросы, не решить которые сегодня – это забыть о них в будущем. Царьград, земли по реке Амур, много чего. И наука тут в помощь, в том числе, как мягкая сила, формирующая отношение в России в целом, как к просвещенной и передовой стране.

Мы вышли из храма, направляясь на набережную Москва-реки. Толпа гудела, как потревоженный улей. Легкий порыв ветра напряг… А что, если не все удастся сегодня? Сильный ветер нам не нужен. Еще унесет куда. А что именно унесет…

Вот сейчас начинались другие празднования, которые более всего подходили под такое масштабное мероприятие, как открытие университета. Это в какой-то степени показатель нашей науки. Не молебны и не крестные ходы, а то, что может изменить саму суть человеческого существования. Мы показывали, что уже делаем открытия, что наша наука не рождается, она существует, а университет – это укрепление уже имеющегося, а создание с нуля.

– Ух, Матерь Божья! – это самое безобидное, что звучало даже вокруг меня, где были собраны люди от науки или придворные. И уж им-то следовало культурно выражаться.

А чаще всего слова были совсем другими. Я бы даже сказал – полная противоположность принятому в приличном обществе лексикону. Мат лился рекой, и даже князья, высшие чиновники не стеснялись в выражениях. Правда, не стоит забывать, что это общество было очень сильно извращено петровскими ассамблеями, которые только сейчас становились более приличными – но лишь немногим, потому как людей перестроить сразу нельзя. А закручивать узлы и вновь все менять я посчитал ненужным.

Да и весело на таких мероприятиях. Всегда можно узнать много нового, когда говоришь с пьяным. Я не пью. Мол, здоровье не позволяет. Впрочем, отчего же «мол»? Оно и не позволяет. А другие? Я решил, что пусть. Тем более, что таких непотребств, что были ранее, все равно не случается на ассамблеях.

Кто-то продолжал материться или взывать к Божественному, иные просто стояли с открытыми ртами, забыв даже перекреститься. А причиной было поднимающиеся вверх сразу три воздушных шара – причём как символ Святой Троицы, с ликом Иисуса правда все три. Так что и здесь есть определённая религиозная составляющая, правда, если уж откровенно, притянутая за уши.

Но народу нравилось. Видел я по лицам – восторг, смешанный со страхом. Как будто сам Господь решил явить чудо прямо здесь, на берегу Москвы-реки.

Воздушные шары на тёплом воздухе управлялись горелками – не столь совершенными, как я видел и которыми пользовался, когда дважды в своей жизни летал на таких воздушных шарах, но всё же это был очень серьёзный прорыв. Даже не то что воздушные шары полетели, а сами горелки. Пламя било вверх ровными языками, нагревая воздух в оболочке. Шары медленно, величественно поднимались над рекой. Один красный, второй синий, третий белый – цвета русского флага. Символика – наше все в деле пропаганды.

И это нужно было увидеть. Хотя сами по себе шары меня не вдохновляли, как горелки на них. Я уже предполагал, что нужно какой-то завод оборудовать под то, чтобы начать производство и керосиновых ламп, и примусов. Собственно, нужен и перегонный завод, чтобы керосин производить. На самом деле, для этого есть всё, кроме…

Как же мне порой коробит от этих вот «кроме». Всегда есть какое-то проклятое «но», которое тормозит прогресс. То денег нет, то людей, то технологий. И каждый раз приходится пробивать стену лбом, теряя время, силы, нервы. Нет, не столько мне. Я ведь даю техническое задание, говорю, что знаю, пусть и завуалированно это делаю. А изобретают другие.

У нас нет толкового стекольного производства. Так что лампы изготовить мы никак не сможем, пока не научимся делать нормальное прозрачное стекло – или хотя бы матовое, затемнённое, чтобы оно давало достаточно света и не было бесполезным предметом быта.

Во-вторых, у нас нет людей, которые бы занимались этим делом массово – конструировали керосиновые лампы или примусы, ставили производство на поток. Профессиональных рабочих нет. Действующие заводы испытывают серьезный кадровый голод. А тут новое. Кадры решают всё. И кадров катастрофически не хватает. Грамотных людей в России – капля в море невежества. Ничего… Работаем над образованием.

Ну да, в том числе и для этих нужд, чтобы с кадрами было как можно меньше проблем, мы сейчас и открывали университет. Пусть плоды придут не сразу. Пусть пройдут годы, прежде чем первые выпускники займут свои места в лабораториях и мастерских. Но без этого – никак. Без образования Россия так и останется варварской окраиной Европы.

В воздушных шарах были бесстрашные гвардейцы из полка почётного караула, которые нередко являлись первыми испытателями различных новшеств – и не только оружия, но и вот таких диковин, как воздушные шары. Я видел их лица снизу – бледные, напряжённые, но гордые.

Они знали: на них смотрит вся Москва. Они знали: один неверный шаг, одна ошибка – и смерть. Но они всё равно полетели. И полет их будет длиться минут сорок, достаточно, чтобы скрыться с глаз и уже там опуститься с небес на грешную землю.

Именно им была удостоена честь показать всему московскому обществу – и не только московскому, – какие у нас достижения. Какая у нас наука. Какое у нас будущее.

Шары поднимались всё выше. Толпа ахала. Кто-то крестился. Кто-то плакал. А я смотрел вверх и думал: это только начало. Совсем скоро Россия взлетит так высоко, что мир ахнет.

Или рухнет вниз – и разобьётся вдребезги. Третьего не дано.

Но я уже смотрел на Москву-реку. Смотрел – и опасался. Сердце колотилось где-то в горле, хотя внешне я сохранял невозмутимость. Несмотря на то что лето выдалось явно не душным и жарким, а природа Россию испытывала на прочность прохладой, река к концу августа изрядно обмелела. Дождей не было уже недели три, а может, и больше. Все приметы – а у нас «гидрометцентр» сейчас только на приметах и работал, то есть его не было абсолютно, – говорили, что скоро начнутся дожди. Но «скоро» – понятие растяжимое. А приметы – и вовсе…

А пока что река была мелкой, обнажившей илистые берега и потемневшие коряги. И по ней должно было пройти достаточно большое судно. Пройти там, где фарватер сузился, где глубина едва позволяла надеяться на успех.

Я поймал себя на том, что сжимаю перила набережной так, что костяшки пальцев побелели. Если судно сядет на мель – все эти показательные выступления превратятся в посмешище. Иностранные послы будут посмеиваться в кулак, да и свои злорадствовать втихую. «Вот, мол, к чему ведут все эти новшества. К конфузу и позору».

И вот из-за поворота показались вёсла и мачта относительно большой галеры. Такой, я бы сказал, класса «река – море». Судно двигалось медленно, осторожно, словно нащупывая дорогу. Вода вокруг бурлила, вспенивалась. Солнце било в глаза, отражаясь от мокрых досок и медных деталей оснастки.

И казалось бы, что абсолютно ничего научного здесь нет. Галеры как производились ещё тысячелетия назад, так и сейчас вполне себе строятся. Финикийцы, римляне, венецианцы – все они знали толк в таких судах. Однако если бы эта галера была всего лишь такой, как и множество других, то никакого смысла не было бы её сейчам демонстрировать на этом празднике науки и достижений России.

Я прищурился, всматриваясь в приближающееся судно. Толпа вокруг притихла. Только где-то вдали ребёнок плакал, да ветер свистел в снастях кораблей, пришвартованных к берегу.

За метров триста до причала, с которого мы наблюдали это представление, вёсла были уже спрятаны. И даже если не знать, что они были, не догадаешься, что галера приближалась к месту при помощи мускульной силы гребцов, теперь оставленных без работы.

Но не совсем. В этой конструкции был применён принцип самоходного судна, которое в иной реальности в конце XVIII века изобрёл – мысли, наверное, самый известный, по крайней мере нарицательный, изобретатель России – Кулибин.

Иван Петрович Кулибин. Механик-самоучка, часовщик, человек, который мог собрать из ничего что угодно. В той, другой реальности, его изобретения так и остались диковинками, не нашедшими применения. Здесь же – здесь они получат шанс. Если, конечно, я не облажаюсь.

Этот принцип в целом я понимал и знал, потому как история экономики хоть немного, но упоминала о подобном. Такими судами Кулибин хотел заполнить Волгу и сделать судоходство на ней без использования мускульной силы бурлаков – этих живых лошадей, которых десятками впрягали в лямки.

И вот кораблик вполне сносно передвигался. Медленно, конечно, но не так чтобы медленнее, чем при помощи бурлаков, которые тащат корабль даже не со скоростью человеческой ходьбы, а шаг за шагом, надрываясь, стирая плечи до крови.

И вот сейчас этот корабль без парусов, без вёсел шёл против течения вверх, закидывая вперёд якоря и подтягиваясь к ним. Механизм работал размеренно, почти бесшумно – только скрип блоков да плеск воды. Чудо? Нет. Научное изобретение? Ну, или не осмысленное современниками изобретение, которое способно удивлять и поражать.

А вот о нём безусловно будут много и часто говорить. Да мы и сами напишем в газетах, расписав любимое чудо, создавая из него образ передовой научной мысли. Пусть весь мир знает: Россия больше не спит. Россия пробудилась – и идёт вперёд.

От автора:

Проспав 5 веков, герой внезапно оказался посреди изменившегося мира. Вроде и знакомого, но уже такого нового, неизвестного, который придется познавать шаг за шагом. /reader/441465

Глава 7

Москва

25 августа 1726 года

Корабль… без парусов, без весел, без бурлаков, волокущих его веревками… Он передвигался вверх по течению. А в этом времени, как мне кажется, течение Москвы-реки чуть сильнее, чем в оставленном мной будущем.

Но я не восхищался всерьез, так, для проформы, чтобы поддержать. Ведь так или иначе, но все смотрят именно на мою реакцию. Никто не будет веселиться и смеяться, если мне грустно.

Но я понимал, что это если не тупик, то по крайней мере направление, развивать которое особо рьяно не стоит. Ибо не пройдёт ещё и трёх-четырёх десятков лет – а особенно если постараться с паровой машиной, которая, как мне уже сообщали, создана и будет продемонстрирована во время открытия Петербургского университета, – так вот, улучшать подобные механизмы, совершенствовать их и делать из них двигатели станет куда важнее.

Если ускоримся, то прототип парохода можно будет увидеть уже через пять лет. Может, даже раньше. А якорно-канатный механизм… что ж, он послужит переходным этапом. Мостиком между веслом и паром. Недолгим.

А пока пусть иностранцы, которые сейчас пристально смотрят на всё это представление, запоминают. Пусть моргают, словно бы снимая все происходящее на фотоаппарат, закрепленных в их глазах, – хотя до фотографии ещё добрая сотня лет. Вот пусть сообщают всем своим послам, королям и императорам, что Россия создала некий корабль, который может передвигаться и без парусов, и без вёсел. А если надо – то и то, и другое может использовать.

Я видел лица дипломатов в толпе. Французский посол – надменный, со скептической усмешкой. Английский – внимательный, расчётливый, уже прикидывающий, как эту технологию можно украсть или купить. Прусский – напряжённый, словно увидел в этом корабле угрозу. Что ж, пусть видят. Пусть боятся. Хотя гнать бы их всех…

Англия гляди-ка прислала своего посла, словно бы между нами все хорошо, и не считай, что война. А что за эскадра английская стоит сейчас у Датских проливах и ведет небезуспешные переговоры с Данией? Зачем? Я их в Балтику не звал. Но закрыться Россия всегда успеет. Все равно ведь разговаривать с Европой нужно, даже если и война.

Корабль проходил перед нашими глазами, но не смотря на это, многие достали зрительные трубы. Я тоже решил…

– Макаров, бинокль мой! – потребовал я, ловя себя на мысли, что во мне взыграла гордыня.

Секретарь улыбнулся и тут же подал оптический прибор, которого нет в Европе. И пусть в нем линзы европейские. Кто об этом знает? Свои скоро научимся готовить, работаем над импортозамещением.

Тут же многие обратили внимание на мой прибор… в смысле, бинокль.

– Ах! – пронеслось в толпе.

Причина в том, что корабль явно тыркнулся днищем о мель. Но проскочил.

По сути, галера являлась универсальным кораблём, почти не имевшим шанса застрять. По крайней мере надолго. Либо парусом, либо вёслами, либо якорным механизмом – одним из трёх способов можно было выбраться из любой передряги.

Судно проплывало мимо. Я видел лица матросов на палубе – сосредоточенные, потные. Видел, как капитан отдаёт команды, махая рукой. Слышал скрип блоков, лязг цепей.

Ещё сто метров. Пятьдесят. Двадцать.

Галера плавно подошла к причалу. Якорь с грохотом упал на дно. Канаты натянулись. И толпа взорвалась рёвом восторга.

Я выдохнул. Получилось. На этот раз – получилось.

Но в глубине души я знал: это лишь маленькая победа в большой, бесконечной войне с отсталостью, невежеством и косностью. Войне, в которой я не имею права проиграть.

Потом был обед. Столы ломились от еды. Причем было много сладкого. Одно дело – мед. Пчеловодство в России развивается семимильными шагами. Это одна из «царских» программ, о которых я спрашиваю всегда, на любом совещании по экономике. Но ведь тут был сахар. Очень своеобразный, хочется заметить.

Сахарная свекла у нас не выведена. Стараются… я дал задание Академии Наук. Но это еще год-два, наверное. Тут я ничего не скажу точно. Но оказалось, что сахар можно добывать из рогоза и камыша. Их корни сладкие. Не такие, как у сахарного тростника, конечно, даже не сравнимо. Но все же… учитывая то, что сахар в Европу возят с Центральной Америки, стоит чуть ли не по весу серебра, выбирать особо не приходится.

Кормили колбасами, вяленным мясом, картофелем. Но то, что это картошка, не так чтобы многие знали, на самом деле. Овощ диковинный, незнакомый. Так что пюре уминали многие за обе щеки.

– Добрая репа! – удивлялись некоторые, кто не знал, что ест, но не желал выглядеть дурнем.

Ага… репа.

Пили… многие пили. Я – нет. Причем предлагались вина заморские, горелка малоросская. Своей нет? Местной? Ну и дальше, как надежно стемнело, был фейерверк. Небо над Москвой-рекой взорвалось огнями – красными, зелёными, золотыми. Толпа ахала и охала, задирая головы вверх. Дети визжали от восторга, женщины крестились – не то от страха, не то от благоговения.

Причём пару раз в воздух взлетели ракеты с замедлителями – они разрывались не сразу, а поднявшись высоко-высоко, почти до облаков, превращаясь там в россыпи ярких огней. Что-то похожее было выполнено и при помощи воздушных бомб, которые в воздухе разлетались на множество искр, словно расцветали невиданные цветы из пламени.

Ракеты… А ведь их пока что делают для увеселения. Но достаточно будет только заряд изменить, так и на боевое применение сойдут. До того, как европейцы, англичане, прознают возможную эффективность ракет в середине этого столетия, они у нас уже будут.

Я смотрел на это представление и думал: вот она, сила науки. Та же самая химия, те же самые законы физики – но применённые не для убийства, а для красоты. Хотя, если честно, порох есть порох. И то, что сегодня развлекает толпу, завтра может сровнять с землёй крепость.

Так что было красиво, познавательно и – если вдуматься – устрашающе. Пусть иностранные послы запоминают не только воздушные шары и самоходные галеры, но и эти огненные цветы в небе. Пусть знают: Россия умеет не только молиться, а Петр Великий не только пить водку и стричь бороды приучил народ.

Праздник затянулся далеко за полночь. Вино лилось рекой, столы ломились от яств. Ассамблея, как это водилось при Петре, превратилась в пьяный кутёж, где бояре и иностранцы, профессора и купцы перемешались в одну шумную, потную, хмельную массу.

Внутреннее пространство Кремля кишело небольшими компашками, основные гуляния проводились в хоромах, да и на Красной площади и по Тверской улице, даже на Варварке – везде праздник был. Многие и не знали, почему именно, думали, что победу празднуем. Ну да на завтра Московские известия выйдут, расставят все события по полочкам.

Я пил мало. Очень мало. Достаточно, чтобы не выделяться, но не настолько, чтобы потерять ясность ума. Слишком многое поставлено на кон. Слишком многое может пойти не так.

А наутро…

– Итак, господа, я вас всех поздравляю с тем, что мы сделали большой шаг на ниве Просвещения, – так звучала часть моей вступительной речи на совещании, которое произошло на следующий день после бурной и относительно продолжительной ассамблеи.

Я окинул взглядом зал. Лица у присутствующих были помятые, глаза красные, кто-то откровенно страдал от похмелья. Бестужев держался за лоб, словно боялся, что голова развалится на части. Голицын сидел бледный, как полотно, и периодически прикладывал к вискам платок, смоченный, судя по запаху, уксусом.

– И чтобы вы все понимали: мы не догоняем Запад в его развитии, не копируем то, что уже сделано для того, чтобы Просвещение было. Мы делаем своё, новое, такое, чего ни в одном европейском университете больше не сыщете. И отвечать за то, как хорошо вы будете обучать, спрашивать с вас буду крепко.

Пауза. Тишина. Только где-то скрипнул стул – кто-то пытался устроиться поудобнее.

Я медленно обвёл взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Пусть чувствуют давление. Пусть понимают: это не пустые слова.

Потом усмехнулся, поймав озорной взгляд своего наследника. Пётр Алексеевич сидел прямо, как струна, но по его виду было понятно – мальчик от похмелья не страдает. А мог, засранец!

Я наклонился к нему и шёпотом, так, чтобы было слышно только ему, сказал:

– Ну как, внук мой? Намного ведь забавнее смотреть на людей пьяных, или с похмелья, чем быть пьяным самому. А ещё, как я тебе уже говорил, это такой инструмент для политических игр, что лучше никогда не пить – или делать это редко.

Пётр Алексеевич кивнул – мелко, едва заметно. В его глазах читалось раскаяние, смешанное с недоумением. Ещё вчера он был уверен, что тайно выпить – это проявление взрослости, самостоятельности. Сегодня понимал: попал в ловушку.

Это был результат ещё вчерашнего воспитательного момента, когда наследник российского престола решил тайком от меня, да и от своего главного наставника, выпить-таки хмельного вина. Причём не какого-то там сухого красного или белого, а самого что ни на есть хлебного вина – то есть водки захотелось ему.

Выпил, скривился, чуть не вырвал. Но повторить уже не довелось. Я прочёл ему некоторую лекцию – не о том, что это вредно для молодого организма. Знает он все это, как и каждый школьник в будущем, но всегда же запретный плод сладок.

Тут чуть иначе нужно было поступать. Сам по себе знаю: когда мне ещё в прошлой жизни такую лекцию читали, я её не просто не воспринял – в том возрасте на своё здоровье всем глубоко наплевать. Мы всегда думаем, что бессмертны.

Но я спекулировал несколько иным. Я показал обратную сторону пьянства – не медицинскую, а политическую. Социальную. Человеческую.

По моему приказу один из тех, кто тихим сапом подбирается к Петру Алексеевичу, стараясь наладить отношения с будущим императором Российской империи, вчера нарочно напился. Напился до скотского состояния – валялся под столом, блевал, нёс околесицу, пытался драться.

Это был, присутствующий здесь вице-канцлер Бестужев. Алексей Петрович за мое отсутствие нашел тропинки к голове Наследника. Может чего затевает еще?

Вот за эти свои потуги в некотором смысле он и поплатился. Только ходил вчера пьяный, глупый, опасный – как для себя, так и для окружающих. А его ещё и провоцировали. Макаров, мой секретарь, прекрасно понимал, чего именно я хочу добиться от этой ситуации.

И Пётр Алексеевич видел всё собственными глазами. Видел, какое безобразие творит человек в пьяном виде. Видел, как его не воспринимают всерьёз. Видел, как над ним смеются за спиной – тихо, осторожно, но смеются.

А потом получил правильную аргументацию касательно возможных последствий, если бы напился сам цесаревич Пётр Алексеевич. Враги не дремлют. Стоит один раз потерять контроль – и они воспользуются этим. Выведают тайну, подсунут бумагу на подпись, подтолкнут к необдуманному поступку.

– Представь, как иноземцы бы рассказывали о тебе и что? Ты бы пукнул, а сказали бы… – я усмехнулся. – Пусть теперь знаю, что власть в России в достойных руках окажется после моей смерти. Меньше замышлять подлости будут.

Я потрепал Петрушу за волосы.

Он же не сводил взгляда от присутствующих здесь. Наблюдал за тем, как страдают от недосыпа и похмелья практически все члены Государственного совета и не только, которые были на вчерашнем совещании. Вся Москва страдала!

Впрочем, по внешнему виду одного из присутствующих на Совете, Абрама Петровича Ганнибала, нельзя было сказать, пил ли он вчера излишне или же всё-таки меру знал. Африканский русский сидел невозмутимый, спина прямая, взгляд ясный. Либо железное здоровье, либо железная воля. А может, и то, и другое.

Вообще, глядя на это всё безобразие, хотелось вдруг взять и внедрить какой-то сухой закон. Запретить к чёртовой матери всю эту водку, всё это пьянство, превращающее людей в скотов.

Нет. Запретами добиться искоренения пьянства просто невозможно. История должна была бы учить – но кого она учит? Америка в XX веке попробовала – получила мафию, контрабанду и ещё больше проблем. Странное совпадение, или нет? Дважды был принят «сухой закон» в двадцатом веке в России, или в СССР, в 1914 и в 1987 годах. И что? Две революции.

Но я думал о том, что пора бы всерьёз заняться производством алкогольной продукции. Если уж пьют – пусть пьют качественное. Ну нельзя же так «болеть». Пусть государство контролирует этот процесс, получает доход, а не отдаёт рынок на откуп шинкарям и самогонщикам. И никаких откупных на водку.

Водочная монополия. Акцизы. Стандарты качества. Это и деньги в казну, и контроль над обществом. А там, глядишь, и культуру питья можно будет формировать – медленно, годами, но можно.

Этот момент я несколько упустил из виду. Хотя нет, не совсем упустил – скорее отложил, посчитав менее важным. Ещё в начале своего появления в этом времени, когда я занял тело умирающего Петра Великого, самогонный аппарат был изготовлен. Причём довольно неплохой – медный, с правильными пропорциями змеевика, с термометром, который пришлось специально заказывать у стеклодувов.

И небольшое количество и водки, и того, что можно было бы назвать виски, – но я надеялся, что в мире приживётся название «самогон», – всё это в небольших количествах производилось. Так, для своих. Для того чтобы в ресторане в Санкт-Петербурге – в единственном в своём роде во всей Российской империи, да и в принципе в мире тоже, – были подобные напитки. Ликёры делали из них, коктейли, настойки. Производственную карту для алкоголя в ресторане я сам создавал, вспоминая по крохам то, что пробовал в прошлой жизни, и сокрушаясь, что непрофессионал в этом деле.

Помню, как сидел за столом с пером в руке, пытаясь воссоздать рецепт мохито. Мохито, чёрт возьми, в XVIII веке! Ром был, привозили голландцы, но его заменить не проблема, мята была, лайм – проблема, но можно заменить лимоном. А сахар… сахар стоил как крыло самолёта в будущем, но для ресторана я не жалел. Хотя с сахаром чуть лучше стало в последнее время, пробуем же производить.

Что меня останавливало тогда? Что останавливает сейчас? Наверное, тот факт, что я не хотел, чтобы Россия спаивалась ещё больше. Не хотел быть тем, кто откроет шлюзы и затопит страну алкоголем.