Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Москва.

29 августа 1726 года

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я замер на самом верху Красного крыльца – проклятого, глубоко ненавистного мне места. Вернее, ненавистного для Петра Великого. Хотя эманации страха пытались прямо сейчас завладеть моим сознанием. Но я его уже плотно контролировал, научился бороться с Гневом.

Именно здесь был эпицентр кровавого стрелецкого бунта тысяча шестьсот восемьдесят второго года. Именно на этих ступенях десятилетний мальчик, Петр Алексеевич Романов, увидел, как на копья швыряют близких ему людей. Здесь он получил ту страшную психологическую травму, от которой не смог оправиться до конца своей жизни. Тот первобытный ужас, породивший приступы черного гнева и падучую, сводившую судорогой это могучее тело.

Когда мой сапог ступил на камни, где некогда бесновалась пьяная толпа с бердышами, направляемая моей сводной сестрицей Софьей Алексеевной, меня едва не парализовало. Накатила душная волна чужого, животного страха. Сперло дыхание. Но я стиснул зубы. Жестко, безжалостно отсек эти фантомные образы и дал волю эмоциям совершенно иного порядка.

А еще мне помогло чувство, которое оказалось сильнее вековой травмы. Я искренне, до щемящей боли в груди любил стоящего внизу мальчика. Той всепрощающей любовью, на которую способен лишь дед, сам лепящий своего наследника. Эта мощная, созидательная сила выжгла паническую атаку, не дав темной ярости, уже начавшей распространять свои ядовитые эманации, вырваться наружу.

Мальчишка стоял у основания лестницы. Мой полный тезка и внук, Петр Алексеевич. Он смотрел на меня снизу-вверх, явно не решаясь ступить на первую ступень. Носок его сапога дважды дернулся вперед и тут же замер. Внук затравленно оглядывался, а затем снова со страхом вскидывал на меня глаза.

Но это не был тот животный ужас, с которым смотрят на палача. В его распахнутых глазах читалась отчаянная, почти болезненная жажда моего одобрения. Ему было жизненно важно, чтобы я оценил каждое его действие, каждый нерешительный шаг, каждый взгляд.

Шепнул бы ему кто-нибудь, что суровый государь отчаянно нуждается в простом сыновнем тепле. Пусть не в сыновьем, в тепле родственных чувств от внука. Что я хочу, чтобы он просто обнял меня. Нужно будет аккуратно вложить эту мысль в уши Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, который теперь официально является главным наставником наследника российского престола. Молодому, но, безусловно, выдающемуся, если не сказать гениальному педагогу.

А вот и он. Родной брат моей жены стоял рядом с Петром Алексеевичем, чуть склонившись, и что-то негромко, но уверенно ему выговаривал, ободряя. Наследник слушал его, не отбрыкивался, внимал каждому слову. А такое внимание к наставнику – это многого стоит.

Удивительно. Эту педагогическую систему Кантемира мне еще предстоит осмыслить и переработать, чтобы в будущем применять для обучения других. Имея послезнание о взрывном, неусидчивом характере исторического Петра Второго, нынешнего своего Наследника, я строго-настрого запретил Кантемиру использовать тупую зубрежку.

Я знал: муштра Петра просто сломает, вызовет стойкое отвращение к любым наукам. Получив после власть, он будет добирать все, чего был лишен. А это опять пьянки, охота, но никак не дела государственные.

И Антиох нашел нужный ключ. Добродушная атмосфера, игра, подход к каждому занятию как к тайне, где нужно найти нечто сокровенное и необычное… Это работало. И сейчас этот ключ открывал передо мной будущего императора. Петр не охладел к охоте, но, как его прадед, мой отец, принимал правила, высказанные Алексеем Михайловичем: делу время, потехе час.

Да чего там говорить, если у наставников Петра Алексеевича теперь работал целый штат художников и картографов. Не просто богомазов, а тех мастеров, что способны человека в разрезе нарисовать во всех анатомических подробностях. Наглядности, карт было у Наследника столько, что я почти уверен, никого в мире так не готовили.

Я жестко настаивал, чтобы будущий государь знал биологию и медицину, чтобы подходил к государственному делу с холодным, научным пониманием, а не с дремучим невежеством. Стены его комнат были завешаны картами морей и схемами течений Мирового океана. У меня холодела кровь при одной мысли о том, что может произойти, если история пойдет по старому руслу, и флот, выстроенный мной на костях и жилах, после моей смерти просто сгниет у кронштадтских причалов. Не допущу.

Потому вкладываю немыслимые деньги в строительство и обновление флота. Те деньги, что были конфискованы и которые могли бы пойти на что-то другое. Но флот… наверное это эманации сознания Петра не позволяли мне чуть более рационально подходить к морским делам.

Кантемир внизу чуть заметно кивнул, и мальчишка сорвался с места. Он летел вверх, перескакивая через красные каменные ступени. Радостно, жадно, совершенно не наигранно. Я знал, что Петр Алексеевич, несмотря на юный возраст, уже тот еще царедворец, плут и хитрец, но сейчас в его распахнутых глазах не было ни капли фальши. Он бежал ко мне.

А я… Я больше не хотел прятать слез, обжегших обветренные щеки. В конце концов, я старый, изломанный жизнью человек, натворивший столько кровавых ошибок, что не отмолить и за тысячу лет. Я приказал запытать и убить собственного сына… И если сейчас, после того страшного греха, я смог заслужить искреннюю любовь его сына, моего внука… Да пошли все к чертовой матери! Пусть смотрят. Я буду рыдать.

На середине Красного крыльца, на тех самых ступенях, что когда-то были залиты кровью Нарышкиных и Матвеевых, Долгоруковых, встретились два одиночества. Мы сшиблись в объятиях, крепко прижавшись друг к другу, и поделились соленой влагой своих слез.

Господи, какие же это мощные, первобытные чувства! А что будет, когда я наконец сам стану отцом? Все эти попаданческие парадоксы пугали и сводили с ума, но ведь ребенок, которого сейчас носит под сердцем моя Маша, – это полностью мой ребенок. Плод моего сознания, моего выбора женщины, моей новой жизни. Слишком тяжело копаться в этой неразберихе душ и тел. Лучше просто чувствовать. Жить.

– Ну, будет, будет нам влагу разводить! – хрипло выдохнул я, разрывая объятия и сгребая внука за плечи. – На сердце светло становится, когда вижу, что любят меня не за страх, а душой. Того и я всегда любить буду. Пошли!

Я уже хотел увести его в свой кабинет. К черту министров, отменить на сегодня все доклады и ассамблеи. Обедать, ужинать, слушать его взахлеб, проверить в деле. Я с гордостью оглядел его фигуру: плечи раздались, стать мужеская. По годам – мальчик, а на вид – крепкий юноша. С таким атлетом впору на шпагах в спарринг встать. Дедовская, отеческая гордость распирала грудь. Особенно понимать, что из никчемного правителя я сейчас кую как бы не лучше, чем был сам Петр. Хотя с моими-то нынешними делами… Переплюнуть будет сложно. Удержать бы.

– Государь, батюшка… я ведь прибыл не один, – сбившимся от волнения голосом произнес Петр Алексеевич. Он уже пытался нацепить на лицо маску придворной сдержанности, пряча глуповато-счастливую улыбку, но пока безуспешно.

Я мысленно чертыхнулся. Забыл. Мне ведь докладывали о кортеже. Подспудно я ждал, что сейчас из одной из тяжелых карет, замерших у Красного крыльца, выйдет моя ненаглядная Маша, по которой я извелся от тоски. Но нет. Если бы это была она, кабинет-секретарь Макаров доложил бы немедленно. Свой недавний урок он усвоил намертво. Этот хитрый лис прекрасно знал: если государь не снес голову за утайку вестей о семье прямо сейчас, это отнюдь не значит, что он про нее забыл.

Наташенька…

Мелькнула странная, пугающая мысль: а часто ли разрывается сердце, когда оно не выдерживает переизбытка абсолютного, слепящего счастья? В груди шевельнулась острая, колючая тревога.

Сердце Петра Алексеевича – мое сердце – исполосованное шрамами, изношенное чудовищным напряжением, не предназначалось для таких бурных, светлых эмоций. Оно привыкло гнать кровь в моменты ярости, смертельной опасности или черной тоски. Эти старые рубцы внутри меня упрямо отказывались заживать. Но сейчас эта единственная встреча стала тем самым чудодейственным бальзамом, способным стянуть края хотя бы одной, пусть не самой страшной, но все еще кровоточащей раны.

Звонкий, озорной девичий крик разорвал гулкое эхо дворцового двора:

– Батюшка! По каменным ступеням лихо, как могут только здоровые люди, взлетела Наташа. Она буквально обрушилась на меня, повиснув на шее в вихре шелка и кружев. А ведь в иной реальности девчонка умерла… Значит точно еще одно благое дело в зачет мне.

Господи, как же она красива! Какие пронзительные, темные глаза, в которых уже сейчас искрилась лукавая женская хитреца, та самая первобытная магия обольщения, против которой бессильны империи, управляемые мужчинами.

Наташка подрастет и затмит весь двор своим изяществом, своей бьющей через край, торжествующей женственностью. Дай Бог ей здоровья, но я был уверен: она станет абсолютной иконой стиля и красоты. Той, на которую будут равняться в веках, как на египетскую Нефертити, как на Клеопатру или византийскую владычицу Феодору, чья порочная притягательность навсегда вошла в историю как нечто недостижимое.

Следом за ней по ступеням поднималась моя внучка – Наталья Алексеевна. Дочь убиенного мной царевича. Она бежала к нам, хотя и старалась выглядеть чуть более сдержанно, чем ее юная тетка. При взгляде на нее у меня снова защемило в груди.

Наталья Алексеевна тоже расцветала, превращаясь из угловатого подростка в статную красавицу. Понятно, что она еще слишком юна, чтобы выходить замуж, но по меркам этого жестокого века ее возраст политических торгов стремительно приближался.

Мы стояли тесной, дружной стайкой на холодных камнях. Но кого-то не хватало. Елизавета, судя по всему, задерживалась. Мне нужно будет немедленно выяснить причину. Отеческое сердце тревожно екнуло – буйный, во многих смыслах золотой нрав моей старшей дочери вполне мог выкинуть очередной фортель.

Впрочем, если она прямо сейчас наставляет рога своему хваленому саксонцу, то так ему, идиоту, и надо. Судя по последним военным донесениям с юга, этот полководец сработал отвратительно. Нет, Хаджибей он взял, хотя там все же заслуга флота основная. Но Саксонский откровенно прозевал хаотично отступающие ошметки турецкой армии. Пусть пожинает плоды. Сам, небось, уже давно загулял с какой-нибудь знойной южной девицей.

В окружении этой шумной, родной свиты я вошел в приемную. Тяжелые двери распахнулись, обдав меня запахом пудры, дорогого сукна и горящего воска. В зале томились люди, ожидавшие моей аудиенции, включая срочно вызванного губернатора. Когда я прошел мимо, даже не замедлив шага, в глазах этих сановников отразилось глубокое, почти физическое разочарование. Все они, опытные царедворцы, прекрасно понимали: сегодня государь принимать никого не будет. Империя подождет.

И это было не просто спонтанным решением, это была часть большой политики. В последнее время на страницах правительственного журнала «Россия» регулярно выходили статьи, содержащие, как я считал, критически важные для страны нарративы. Мы вбивали в головы дворянства ценность семьи. К Черту галантный век с его вольностями и срамными болезнями.

Да, перво-наперво должно служить Отечеству до последней капли крови, но при этом нельзя забывать о собственных кровных узах. Я лично следил за этими публикациями, которые блестяще писал пока еще холостой Антиох Кантемир. К слову, за этим молодым гением невесты выстраивались в такую плотную, многолюдную очередь, словно за дефицитной колбасой в моем родном Советском Союзе.

В этих текстах императорская семья выставлялась как недосягаемый, но обязательный пример. И пусть никто не смел прямо написать, что государь осознал свои прошлые чудовищные ошибки – об этом говорилось лишь тонкими намеками, – но теперь я выстроил такие отношения, где царила любовь. Мы внушали: преданность Родине начинается не на плацу, она начинается с маминого и папиного участия в жизни детей у их колыбели.

Я хотел, я жестко требовал, чтобы вельможи уделяли внимание собственным кровинкам. Если родители будут деятельно воспитывать наследников, у них останется гораздо меньше свободного времени и сил на то, чтобы заниматься откровенными глупостями. Чтобы жить по ядовитым правилам «галантного века», пришедшего из Европы с его постоянными адюльтерами, пудреными париками и беспорядочными связями. Иначе этот повальный сифилис, выкашивающий аристократию не хуже шрапнели, нам никогда не побороть. И эта медицинская, грязная война была еще одной, отнюдь не последней причиной моей новой семейной политики.

Мне всегда казалось, что настоящие, живые семейные узы проверяются предельно просто. Мерило одно: способны ли вы искренне, без внутреннего надрыва отдыхать вместе.

Можно вывезти своих детей в загородную резиденцию, словно отбывая тяжелую государственную повинность. Можно находиться рядом, но при этом оставаться глухим, совершенно не понимая чаяний собственных наследников. Не замечать, отчего они могут внезапно обрадоваться, а отчего – замкнуться в себе. И тогда они, эти маленькие заложники дворцового этикета, будут точно так же, в глухом напряжении отбывать свой сыновний долг на этих искусственных развлечениях. В золотых клетках не бывает счастливых семей, там растут лишь холодные чужаки.

Но сегодня все было иначе. Мы ели и пили без всякого чина, и я позволил себе абсолютную, почти преступную свободу в выборе блюд. На столах дымилась еда скорее откровенно вредная, нежели полезная. Чего стоил один только «хворост» – так при моем дворе прозвали тонко нарезанный и обжаренный в кипящем масле картофель. Мое личное кулинарное новшество, прообраз картофеля фри, который дети уплетали за обе щеки, пачкая пальцы в соли. Иногда можно, чтобы встречи со мной ассоциировались с праздником.

Запивали мы эту непритязательную, для человека из будущего и непостижимо новаторскую для нынешних людей, снедь шипучими, перегазированными лимонадами. А потом, когда сумерки начали опускаться на раскинувшийся прямо внутри стен Кремля небольшой сад, я лично встал к жаровне.

Я переворачивал на мангале истекающие соком куски мяса. Краем глаза я видел, как замершие в отдалении гвардейцы-преображенцы невольно сглатывают набегающую слюну от этого густого дыма. Ничего, мяса хватит на всех. У моей личной стражи должны быть свои, особые привилегии. Пусть потом рассказывают, как сам государь жарил для них шашлыки, и хвастаются, что ничего вкуснее в своей солдатской жизни они не вкушали.

– Антиох, – негромко позвал я, когда дети, раскрасневшиеся и счастливые, увлеклись танцами под «русский оркестр», как теперь называли ватагу музыкантов, залихватски играющих на балалайках и глиняных свистульках. – Мы все здесь можем развлекаться и отдыхать. Все, кроме тебя.

Кантемир подобрался, веселье слетело с него в один миг.

– Подробный доклад о воспитании и обучении будущего государя ты положишь мне на стол завтра. А сегодня я хочу услышать другое. Что ждет Россию, когда я отправлюсь на суд Божий?

– Государь… многая лета! К чему сейчас думать о смерти? – всполошился Антиох. В его глазах мелькнул неподдельный испуг.

– Ты сейчас о своем шатком положении при дворе беспокоишься или о моем здоровье печешься? – криво, без тени улыбки усмехнулся я. Родственничек через жену судорожно собирался с мыслями, пытаясь нащупать единственно верный ответ, но я жестко направил его: – Если я спрашиваю, значит, говорить нужно тотчас. Не юля. Я ценю тебя, Антиох. Но ты еще слишком молод и должен ясно осознавать, сколь великая честь тебе выпала: быть и оставаться в будущем наставником, а может, и другом наследника престола. Но при всем этом, – я шагнул ближе, тяжело глядя ему в глаза, – ты не перестаешь быть моим верноподданным. И если я только замечу что-то неладное… уж поверь мне на слово, даже горячо любимая мной твоя родная сестра тебе ничем не поможет.

Было отчетливо видно, как судорожно дернулся кадык на горле Антиоха. Он сглотнул, словно я только что вскрыл какую-то его страшную тайну или прошел в волоске от нее.

Господи, до чего же это черство, до чего тошнотно и горько – постоянно подозревать даже самых близких, самых талантливых людей в скрытых замыслах. Но с другой стороны, история, залитая кровью, безжалостно учит: именно те, кто стоит ближе всего, наносят самый верный удар. Ведь и Цезарь до последнего вздоха не ждал кинжала от своего любимца Брута. Трагедия абсолютной власти в том, что она выжигает доверие дотла.

– В последнее время, ваше императорское величество… – Кантемир шагнул ближе, встав вплотную ко мне у раскаленного мангала. Ночная тьма скрывала нас от пляшущих поодаль детей, и Антиох заговорил едва слышным, сухим шепотом: – Царевич наш юный все больше начинает заглядываться на девиц. Кровь играет. Это стало изрядно мешать нашим занятиям и наукам. И я хотел просить вашего негласного дозволения на то, чтобы…

Он осекся, не решаясь произнести это вслух. В тишине было слышно лишь, как шипит мясной сок, капая на раскаленные угли. Вверх взметнулся сноп рыжих искр, на миг осветив побледневшее лицо наставника.

– Дозволяю, – глухо, как сквозь толщу воды, ответил я, не отрывая взгляда от тлеющего жара. – Но с условием: чтобы ни одна девица не была принуждена или обижена. И чтобы это естественное познание не превратилось в грязную, загульную жизнь. А то только дай волю – вмиг распробуют и оскотинятся.

Наверное, я не самый правильный дед. По меркам моего прошлого века – так и вовсе преступник, толкающий подростка в постель. Но, с другой стороны, невозможно оставаться чистеньким и правильным во всем, когда ты тащишь на своем горбу такую кровавую и тяжелую махину, как Российская империя. Да, этому мальчишке, который только-только начал формироваться как мужчина, объективно рано вступать в половую связь.

Но я знал и другое. Страшное, продиктованное послезнанием. Взрослое, твердое мужское мышление не придет к тому, кто изнывает от нереализованной страсти, кому запретный плод застит разум. Природу не переломить через колено.

В той, иной реальности этот же самый парнишка сперва воспитывался в удушающей строгости, под давлением туповатых церковников и надменного Меншикова. Хотя последний вероятно хотел все же сделать из Пети императора. Вот только поздно было и методы не те и Остерман, бывший учителем в той реальности, интриговал… много факторов.

А когда Петр Второй дорвался до абсолютной власти, им стала руководить не государственная мудрость, а дикая, вырвавшаяся из клетки похоть. Желание наверстать упущенное, охота, пьянство и блуд. Он сделал ровным счетом то, что ему так жестоко запрещали в период созревания – и сгорел в этом угаре, не оставив наследника.

Я не допущу этого. Пусть тяжелая, обитая железом дверь к большому дворцу пороков и соблазнов будет приоткрыта сейчас, под моим контролем. А правильные, верные люди рядом с наследником вовремя подскажут, где заканчивается мужская утеха и начинается погибель.

Я повернулся к Кантемиру. Голос мой лязгнул металлом:

– И вбей ему в голову намертво: государь не имеет права руководствоваться похотью. Никакая женщина – если только это не законная жена, наделенная властью от самого императора – не смеет даже пытаться влиять на державные дела. Как, впрочем, и любой фаворит. Постель отдельно, Сенат – отдельно.

Кантемир коротко, понимающе кивнул.

– Девицу отберите сами, – процедил я, чувствуя, как внутри разливается горькая желчь от собственной циничности. – Проверьте лекарями так тщательно, чтобы, не дай Бог, никакой дурной болезни не принесла. А еще… чтобы всё было оговорено заранее. За поместье, за щедрое жалованье ее семье, за что угодно. Чтобы она сама шла на это с радостью. Не хочу я больше ломать чужие судьбы и плодить обиженных, особенно в таких… небогоугодных делах.

Я не стал говорить напрямую, но был уверен: умница Антиох Дмитриевич додумает сам и поймет мой скрытый мотив. Мальчишке нужна была спокойная, безопасная, не слишком эмоциональная связь с опытной женщиной, которая снимет напряжение, но не завладеет его неокрепшей душой.

Был и еще один, грязный политический резон. При дворах Европы и в московских палатах уже начинали ползти липкие шепотки. Если подрастающий наследник не проявляет интереса к женскому полу, мгновенно рождаются слухи о его мужском бессилии или, того хуже, о содомском грехе. Отмыться от такой грязи династии будет крайне сложно. Империи нужен был здоровый, полноценный будущий монарх. И ради этого я готов был взять на душу еще один грех.

Да там, в душе, по всей видимости такая толчея грехов, что может и не вместиться.