Текст книги "Падение Левиафана. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Но ведь она и без меня это сделает. Пьют уже сейчас – пьют страшно, пьют много, пьют всё, что горит. Сивуху, брагу, медовуху сомнительного качества. Травятся, слепнут, умирают. К слову сказать, даже иностранцы к нам едут в том числе потому, что здесь нет запрета на развлечения – по крайней мере в немецких слободах, сейчас появляющихся во всех городах, скорее в пригородах крупных русских населённых пунктов.

Там можно пить, гулять, веселиться без оглядки на церковные запреты и боярскую чопорность. Там жизнь кипит – грязная, пьяная, но живая.

Так может, лучше дать людям качественный продукт? Контролируемый, безопасный, приносящий доход казне? Или это просто моё оправдание собственной жадности и циничного расчёта?

Я поймал себя на этой мысли и мысленно усмехнулся. Философствовать некогда. Дела надо делать.

Я вернулся к докладу. Говорил о программах, о профессорах, о том, какие науки будут преподаваться. Голос мой звучал ровно, спокойно, уверенно. Впрочем, не доклад это был. Скорее, все же говорил, что сделано, и что я хочу, чтобы было совершено в ближайшее время.

А в голове уже крутились новые планы. Планы, которым суждено изменить Россию. Если, конечно, я не облажаюсь.

– Абрам Петрович, – обратился я к чернокожему русскому, моему крестнику и одному из самых образованных людей России. Он поднял голову, и я встретил его внимательный, цепкий взгляд. – Докладывай теперь ты про все эти опыты, которые с едой были сделаны, и все те изобретения, что уже стали внедрять в… пищевой отрасли, если уж говорить новыми словами.

Многие из присутствующих, особенно Нартов и Ломоносов, выглядевшие сейчас словно старший и младший брат – один уже с сединой в бороде, другой молодой, но с таким же упрямым взглядом, – переглянулись друг с другом. По их лицам читалось недоумение. Да, знаю, все ожидали, что прямо сейчас начнётся очередной виток разговоров про новое оружие, про пушки, про ружья, про то, что нужно что-то создавать дополнительно для армии.

Война – она всегда в приоритете. Всегда требует внимания, ресурсов, денег. И я понимал их логику: враги у границ, Турция на юге, Швеция ещё не забыла Полтаву, Европа только и ждёт момента, чтобы разорвать Россию на части.

Однако техническое задание Нартову было дано. И он, я надеялся, словно Берия, который ничего не понимал в ядерном оружии, но являлся одним из создателей советской атомной бомбы, сможет сориентировать многих людей, сплотить их, направить. И тогда у нас получится унитарный патрон уже в ближайшее время.

Но как раз-таки об унитарном патроне сейчас не будет произнесено ни слова. Молчание. Полная секретность. Это то изобретение, которое, если нам удастся создать капсюль, позволит опередить своё время не просто на столетие – на эпохи.

Представьте: пока весь мир заряжает ружья с дула, отмеряя порох, забивая пыж, утрамбовывая пулю, – наши солдаты просто вставляют патрон и стреляют. Раз. Два. Три. Скорострельность возрастает в разы. Надёжность – тоже. Не боимся сырости, дождя, тумана.

Это революция. И революцию надо держать в тайне до последнего момента.

Я окинул взглядом зал. Все смотрели на Абрама Петровича, ожидая, что он скажет. А он медленно поднялся, разложил перед собой бумаги, прочистил горло.

И начал говорить о еде. О консервации. О способах хранения мяса и овощей. О том, как можно прокормить армию в походе, не теряя половину обоза от гнили и порчи.

Скучно? Для многих – да. Но для меня это была музыка. Потому что армия, которая не голодает, – это армия, которая побеждает.

А оружие… оружие подождёт. Совсем немного.

От автора:

Попал на шлюп «Камчатка» перед кругосветным плаванием в 1817-ом. Я – подлекарь. Впереди долгий путь, а старший лекарь уже пишет рапорт о моём списании.

Читать здесь: /reader/631258

Глава 8

Москва.

25 августа 1726 года.

Абрам Петрович Ганнибал заканчивал свой доклад о консервации мяса в соли и уксусе, о способах сушки рыбы, которые позволяют сохранить её на месяцы. Вопрос был и о пастеризации. Им и заканчивал Ганнибал.

– Варное, – так назвали способ. – Показало, что после варки продукты сохраняются больше. Молоко на…

Он говорил размеренно, методично, как хороший инженер – без лишних слов, только факты. Цифры. Результаты опытов. Я внутренне сиял. Это большой шаг вперед. Пока даже я не могу оценить, насколько. Упаковок нет, товарного производства, централизованного, тоже. Но мы придумаем, как действовать. Как минимум, можно ведь делать поставки молока в армию, или на флот даже, когда проходят выходы кораблей ненадолго, на пару дней. Тоже самое ведь и с мясом.

– А как насчет запайки? – спросил я. – Тут какие сложности? И какие решения?

Ганнибал деловито кивнул, как ждал этого вопроса. Запайка – это консервация. Я говорил о тушенке в частности, но в целом о консервации всего, например и птицы и рыбы.

– Варим в меди, запаянной оловом, – сообщил Абрам Петрович и даже поморщился, вжал голову в плечи, словно ожидая удара от меня.

И ударил бы, был бы он ближе.

– Ты сам понимаешь, что эта тушенка обходится очень дорого. Только к столам купцов богатых ее и подавай. А мне нужно армию и флот кормить, иметь запас в местах, где голод может случится. Думайте… Может не медь, не олово, которое мы сами закупаем у иноземцев… Может тонкое луженное железо? – размышлял я.

– Какое? Белое железо? – спросил Ганнибал.

А Ломоносов хотел было что-то сказать, уже рот открыл, но, видимо, не слабо так получил толчок от Нартова, не стал высказываться.

– Думайте, – сказал я.

Луженное железо, как я уже знал, в России в малом количестве производили. Так, для некоторых вещей, да и посуда из него ценилась. Это этого было мало. Нужно масштабировать. И может быть это решение? Или жесть, которой сейчас нет? А как ее создать? Вопросов…

Я видел, как некоторые члены Государственного совета откровенно скучали. Но вот для меня эта тема была даже интереснее, чем многое другое. Накормить больше людей, а еще хоть ненамного, но улучшить медицину, – это демографический взрыв. Уже сейчас мне сообщают, что рожают больше в городах, где основываются фельдшерско-акушерские императорские избы. Там обязаны будут проходить стажировку все обучающиеся медики России, иностранцы так же, из тех, конечно, кто молод и не имеет серьезных рекомендаций. Впрочем, именитые врачи приезжают за конкретными целями.

Раньше в Россию прибывали врачи только по индивидуальным просьбам русских вельмож. Сейчас тоже, но не только. Целая партия докторов прибыла из разных стран. Цель? Изучение вакцинации. Прознали они… а ведь мы не трубили на весь мир. Но и скрывать такую масштабную компанию было просто невозможно.

Пока не допускаем их, не даем легкого пути. А то приехали, выучились, что и как, потом обратно деньги зарабатывать? Нет. Отработают у нас, в наших городах. И после целый курс обучения пройдут. Нет? Пусть возвращаются.

– Благодарю, Абрам Петрович, – кивнул я, наконец заканчивая разговоры, интересные, наверное, по большей части только мне. Иные явно не понимают, как это все важно. – Твои труды не останутся без внимания. Армия, которая не голодает, – армия, которая побеждает. Это должен понимать каждый.

Ганнибал поклонился и сел. На его тёмном лице не отразилось ни гордости, ни удовлетворения – только спокойная сосредоточенность человека, привыкшего работать. Старается он. Это видно. И наводит шороху на предприятиях. Недаром же у меня порядка трех десятков жалоб на действия Абрама Петровича. И ни одно пока не имеет состава преступления.

– А теперь, – я повернулся к Петру Ивановичу Скорнякову, сидевшему в противоположном конце стола, – слово министру экономики. Пётр Иванович, не томи. Что там у нас с пищевой промышленностью? Что нового? Что внедряется? И главное – где деньги?

Последний вопрос я задал с лёгкой усмешкой, но все в зале понимали: шучу я лишь наполовину.

Скорняков поднялся. Высокий, жилистый, молодой, но уже имеющий морщины. Буквально в последний месяц они появились. Знаю, как ему тяжело. Молодой, еще и не знатный… приходится парню многое доказывать. Но если справиться, а особых залетов у него не случилось, то это будет такой матерый специалист…

Он прочистил горло, разложил перед собой несколько листов, исписанных мелким почерком. Может себе позволить много писать, у него сразу две шариковых ручки есть.

– Ваше Величество, господа члены Государственного совета, приглашенные. Докладываю о состоянии дел в том, что мы теперь именуем пищевой отраслью.

Он сделал паузу, словно смакуя новое слово. «Отрасль». Ещё год назад такого термина не существовало. Теперь входил в обиход. Как, впрочем, и многое другое из моего привычного лексикона.

– Во-первых, по вашему указанию были заложены три крупных предприятия по переработке зерна. Одно – в Москве. Второе – в Нижнем Новгороде, близ пристани. Третье – в Астрахани. Цель – обеспечить армию и флот мукой мелкого помола, без примесей и гнили. Первые два мельничные завода уже работают. Астраханское – в строительстве, ожидаем запуска к будущей весне.

Я кивнул. Хорошо. Мука – это основа. Хлеб – всему голова, как говорили в народе. И это была чистая правда. Зерно мы собираем. И в этом году неплохой урожай. В южных районах, так и вовсе под сам десять. На севере сам четыре. И это, как оказывается, изобилие. Проблема – сохранить. А лучше иметь возможность глубокой переработки.

Скорняков сделал пометку в своих бумагах, потом продолжил:

– Далее. Картофель.

При этом слове несколько членов совета поморщились. Картофель в России воспринимался с подозрением. «Чёртово яблоко», называли его в народе. Считали, что это пища нечистая, что от него болезни, что есть его – грех. И даже то, что я его потребляю и, как считается, в большом количестве, не всех заставляет есть овощ.

Идиотизм, конечно. Но идиотизм живучий.

– По вашему указанию, Ваше Величество, мы начали распространять картофель среди крестьян. Раздавали семенной материал бесплатно. Показывали, как сажать, как ухаживать, как собирать. Пока только на реквизированных поместьях Долгоруковых под Москвой и Твери. Объясняли, что это не яблоко вовсе, а корень, и что едят его все христианские народы Европы без всякого вреда для души. Давали на пробу и «хворост» и толченую, жаренную…

– И? – я прищурился. – Результат?

Скорняков замялся.

– Результат… неоднозначный, Ваше Величество. В некоторых губерниях крестьяне сажают охотно. Особенно там, где земля похуже, где хлеб родится плохо. Видят, что картофель неприхотлив, что с одной десятины можно собрать больше, чем ржи. В других губерниях… – он вздохнул, – … сопротивление. Батюшки местные говорят, что это бесовщина. Старообрядцы вообще грозят анафемой тем, кто посадит. Были случаи, когда крестьяне картофельные поля поджигали.

– Со старообрядцами я договорюсь. Будут они сажать ее больше всех иных, если милости мои хотят, – сказал я.

Я сжал кулаки под столом. Невежество. Проклятое, тупое невежество, которое губит страну сильнее любого врага.

– Что еще предлагаешь? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

Скорняков поднял глаза:

– Предлагаю действовать через брюхо, Ваше Величество. Не через страх и не через приказы. Нужно показать людям, что картофель – это вкусно. Что из него можно готовить множество блюд. Что он сытный, дешёвый, доступный.

– Конкретнее. Мало уже подобного делали? Пробовать давали, рабочих в Петербурге и в иных местах кормили…

– Организовать показательные обеды в каждом уездном городе. Пригласить местную знать, купечество, духовенство. Накормить их картофелем – жареным, варёным, печёным, в супе, в пирогах. Пусть попробуют. Пусть убедятся, что это не отрава. А потом пусть сами расскажут своим крестьянам. Главное же, чтобы на солнце не был кортофель, не зеленел. А в остальном, как же его не есть? Сие вкусно.

Я задумался. Идея была здравой. Людей не переубедишь лозунгами. Но накорми их вкусно – и они сами захотят ещё.

– Хорошо, – кивнул я. – Делай. Выделяю тебе средства из казны. Сам найди человека, коий за такое, ну и за распространение кукурузы, фасоли, перца сладкого, иных овощей, отвечать станет. Организуй эти обеды. И ещё – напиши брошюру. Простым языком, чтобы даже неграмотный, если ему прочтут, понял. Что такое картофель, откуда он, почему его едят, как его готовить. Рецепты, советы, всё что нужно. Печатай большим тиражом, раздавай бесплатно. Пусть люди знают.

– Слушаюсь, Ваше Величество. А ваш трактат? – Скорняков записывал, не поднимая головы. —

– И его размножить. И ещё, – добавил я, глядя на патриарха. – Владыко, давай через церковь еще действовать. Ты найди толкового батюшку, который не мракобес. Пусть напишет проповедь о том, что Бог дал человеку землю и её плоды, и что отказываться от дара Божьего – грех. Пусть эту проповедь прочтут во всех церквях. И чтобы я не слышал больше про «чёртово яблоко». Ясно?

– Будет, государь. Сделаем. Сам кортофелю ем. Толченым он, да с солью, да с толченым сушеным грибом… – Феофан закатил глаза, но быстро понял, что это чуть ли не пропаганда чревоугодия. – Скромно, немного, но снедаю.

– Так в монастырях распорядись о нем, владыко! – ухватился за идею я. – Будут монахи и отцы святые есть его, иным не страшно станет. И пусть каждый архимандрит и настоятель знает, как выращивать и хранить сей овощ. Большое дело сделаешь, владыко.

Феофан замялся, но согласился. Тот самый случай, когда нужно быть умеренным в словах и своих инициативах.

Скорняков тем временем перевернул страницу.

– Далее. Сахарное производство. Мы начали эксперименты с выращиванием сахарной свёклы в чернозёмных губерниях. Первые результаты обнадёживают. Если всё пойдёт хорошо, через три-четыре года мы сможем отказаться от импорта тростникового сахара из колоний и производить свой, российский. Пока лучший продукт – это рогоза и камыш.

Сахарная свёкла. Ещё одно чудо, которое изменит экономику. Сахар перестанет быть роскошью, доступной только богатым. Станет обычным продуктом. Это и кондитерская промышленность, и консервирование, и просто улучшение качества жизни людей.

– Отлично, но сахар из рогоза мне не понравился. Нужна свекла, – сказал я. – Продолжай. Выделяй земли под посевы. Строй заводы. Обучай мастеров. И, Пётр Иванович, помни: сахар – это стратегический продукт.

– Помню, Ваше Величество.

Я откинулся на спинку кресла, окидывая взглядом всех присутствующих. Лица уже не были такими скучающими. Некоторые даже оживились. Остерман что-то быстро писал. Ломоносов смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением. Да он слишком эмоциональный. Глаза горят, знаю, что поглощает книги и знания легко, как дышит. Не думаю, что в Европу его нужно отправлять, тем более, еще и секретоносителя. Сами выучим.

Нартов кивал, словно одобряя каждое моё слово.

– Господа, – сказал я, и в зале воцарилась тишина, – мы живём в переломное время. Время, когда Россия может либо стать великой державой, либо остаться задворками Европы. И решать это будем мы. Здесь. Сейчас. Не только оружием и армией, но и тем, что мы едим, как мы живём, как мы работаем. Каждая мелочь важна. Каждое изобретение – это шаг вперёд. И я не позволю нам остановиться.

Пауза.

– Пётр Иванович, продолжай доклад.

Скорняков кивнул и перевернул ещё одну страницу.

– Ещё один вопрос, Ваше Величество. Водка.

Я усмехнулся. Вот мы и добрались до главного. Только же думал о ней, о родимой. Правда мы с ней не виделись уже очень давно, в этом времени еще и ни разу. И не будем встречаться. Но у меня вопросы здоровья в преоритете, чтобы прожить чуть больше. Так что придется смириться с разлукой.

Два дня еще совещаний. Потом поездки по предприятиям. Особо меня интересовали две фабрики: одна – мебельная. Ну как можно было допустить, что комоды и трюмо привозили из Голландии и Франции. У нас что, дерева нет? Ну пусть не из красного, или какого другого диковинного. Но из дуба можно же, ясеня, бука.

Я сам рисовал стулья, столы, кресла. Вспоминал увиденное в кино, в Петергофе в будущем, других дворцах. Так что хватает у нас теперь эскизов и диванов и стенок, много чего.

Ну и вторая фабрика – рессорная, которую я надеялся переделать, скорее путем постепенной, но неминуемой, эволюции в каретную. Рессор нет в мире ни у кого. Факт. У нас есть, только появляются. И кареты английские, французские, – все они переоборудуются рессорами, утепляются, улучшается шумоизоляция.

Так что Россия на встала на путь промышленного переворота. Пока еще с этого пути ее свалить можно, но еще лет пять, десять… И даже моя смерть никак не остановит движение вперед. А ведь это еще мы не говорили про текстиль…

* * *

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Дмитрий Леонтьевич Овцын ходил из угла в угол. В этой небольшой избе достаточно было сделать три-четыре шага по диагонали, чтобы пересечь её от стены до стены. Половицы скрипели под сапогами – монотонно, тоскливо, как скрип корабельных переборок в штиль. Но сидеть на месте он уже никак не мог.

Нужно было делать хоть какие-то физические упражнения, не оставаться лежать на прелых листьях пальмовых деревьев, которыми была устлана его постель. Солома бы лучше была – по крайней мере пахла бы родиной. А эти проклятые листья источали приторно-сладкий запах гниения, от которого к горлу подступала тошнота.

Впрочем, больше всего его изматывала не физическая боль, не затёкшиеся от безделья конечности. Самым главным, что не давало покоя лейтенанту, было чувство безысходности, унижения, всё ещё неиссякаемого желания что-то изменить – но при этом не иметь никаких возможностей для этого. Словно загнанный в угол зверь, он мерил шагами своё жалкое пространство, сжимая и разжимая кулаки.

Больше месяца заточения. Тридцать четыре дня – как с издёвкой повторял новый хозяин острова и временный управляющий всей Гавайской губернией. Тридцать четыре дня «воспитания» неуёмного офицера, «забывшего», что он служит Его Императорскому Величеству во флоте Российской империи.

Подобного рода воспитательный процесс был начат человеком, который сейчас наводил новые порядки на острове – такие, с которыми лейтенант Овцын смириться никак не мог. Даже если бы это стоило ему жизни. Человеком, который напрямую помешал свадьбе Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Мартын Петрович Шпанберг. Относительно молодой, но уже наделённый здесь, на островах, почти безграничной властью. Будучи товарищем – то есть заместителем – самого Витуса Беринга, он наводил собственные порядки. Жёсткие. Беспощадные. И совершенно недопустимые с точки зрения человеческой совести.

На острове развернулась настоящая война. Русские против русских не воевали, но новые подданные, давшие присягу русскому императору, действительно, воевали против других подданных императора. Туземцы против пришлых.

– Ваше благородие, да не кручиньтесь вы так! – тихо проговорил из своего угла сержант Блудов, сидевший на охапке тех же пальмовых листьев. – Удалось же вам передать в Охотск письмо обо всём, о том, что здесь творится. Там разберутся. Государь не оставит такое безнаказанным.

Он говорил с уверенностью человека, который всю жизнь верил в справедливость начальства. Наивная, почти детская вера старого солдата. Или нет? Хитрость?

Сержант Иван Кузьмич Блудов был из тех, кто безоговорочно поддержал своего командира Дмитрия Леонтьевича. Когда тот, поняв, что происходит, и какова истинная политика Шпанберга, стал не просто критиковать его действия, а даже ездить на места – на те погосты, которые были расставлены теперь почти по всему острову. И уже своей волей, властью лейтенанта, отдавать новые приказы, вводя в полное сомнение все подразделения русских оккупационных сил, что размещались в этих погостах и небольших острожках.

Маленькие остроги, состоящие внутри из нескольких хижин, а снаружи окружённые лишь частоколом, росли по всему острову как грибы после хорошего дождя. Шпанберг именно таким образом рассчитывал на то, что остров Ситка будет полностью подчинён русскому командованию в самое ближайшее время. Железной рукой. Огнём и мечом, если понадобится.

Овцын остановился, обернулся к сержанту. Лицо его было бледным, осунувшимся – за месяц заточения он заметно похудел.

– Кузьмич, ты бы на моём месте успокоился? Пошёл бы на соглашение с этим изувером? – спросил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что сержант невольно опустил глаза.

За месяц пребывания в одной, можно сказать, тюремной камере Дмитрий Леонтьевич и Иван Кузьмич, можно сказать, что даже породнились. По крайней мере, испытывали друг к другу искреннее уважение – несмотря ни на какие сословные предрассудки. Офицер и сержант. Дворянин и солдатский сын. Здесь, в четырёх стенах, эти различия стёрлись.

Блудов поднял на лейтенанта усталые, но всё ещё твёрдые глаза:

– Я уже не молод, господин лейтенант. Но скажу вам так: за своё всегда нужно бороться. Иначе ты не получишь ничего, а будешь лишь смотреть на то, как всё то, чего ты хотел, досталось другим – шальным и решительным. – Он помолчал, потом добавил тише: – Я полжизни прослужил. Ждал вольную. Ждал землю. А теперь вот сижу здесь, в этой конуре, за то, что пошёл за честным человеком. И не жалею, ваше благородие. Не жалею ни капли.

Дмитрий Леонтьевич подошёл к единственной лавке у стены и медленно присел на неё. Доски прогнулись под его весом. Вид у него был крайне задумчивый – брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы сплелись в замок, побелели костяшки.

Не нужно было даже досконально знать характер лейтенанта Овцына, чтобы понять: он на что-то решается.

Снаружи послышались шаги. Охрана менялась. Грубые голоса, смех. Потом снова тишина – только шум прибоя да крики каких-то экзотических птиц.

Овцын поднял голову. В глазах его вспыхнуло что-то твёрдое, решительное.

– Кузьмич, – проговорил он тихо, но отчётливо. – Готовься. Сегодня ночью мы отсюда уходим.

– Против своих же?

– Сегодня уходим! – жестко сказал Овцын.

От автора: Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным – уйдёшь здоровым.

/reader/633019