Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Остров Куава.

24 июля 1726 года.

– Они вызывают вас на поединок. Но с условием – биться без огня, – мрачно перевел толмач слова местного вождя. А если называть вещи своими именами, то жестокого узурпатора, подмявшего под себя этот дикий остров.

Лейтенант Овцын медленно перевел взгляд на Нинуа. Девушка стояла чуть поодаль, напряженная, словно натянутая тетива, и во всеоружии. Сжимала в руках копье и… пистолет. Казалось невероятным, но те десять туземцев, которых русские матросы наскоро обучили обращению с фузеями, и даже девушка, усвоили смертоносную науку чуть ли не с первого раза.

Впрочем, в этом была всецелая заслуга самой Нинуа. Именно она жестко втолковала своим соплеменникам, что громовой «огонь» из железных трубок может подчиняться человеку. И если они хотят вернуть на остров справедливость, покарав враждебное племя, то должны встать плечом к плечу с бледнолицыми пришельцами. Рядом с ее женихом.

Нинуа уже всё решила. Впервые в ее жизни сошлись воедино все нити: она выбрала мужа не только по зову горячего сердца, но и холодным разумом. Вот он стоит перед ней – высокий, статный, затянутый в мундир. Смотрит на нее так, как редко какой воин смотрит на женщину: с уважением, с затаенной нежностью. И в этом повисшем над раскаленным песком молчании ей чудился невысказанный вопрос: «Что нам делать?»

Однако девушка немного ошибалась. Овцын прекрасно знал, что делать. Как русский морской офицер, он был обязан продемонстрировать всю несокрушимую мощь оружия империи. И раз уж их отряд встал на чью-то сторону, если сама судьба дает шанс покорить эту землю без лишних моральных терзаний, жестоко наказав злодеев, – значит, он это сделает. Без малейших колебаний.

Но выходить один на один с этим вождем… Овцын стиснул челюсти, наблюдая за противником. Туземец был немолод, кожа его дубилась под безжалостным солнцем десятилетиями, но тело состояло из сплошных сухих, жилистых мышц. Он держал в руках два длинных копья с наконечниками из черного камня и крутил ими так стремительно, что в воздухе стоял непрерывный хищный свист.

Смертоносная пляска завораживала – впору было в столичных театрах на потеху государю показывать. Но лейтенант понимал: это не игра. Сойтись с ним в ближнем бою – чистое самоубийство. Никто из русских солдат или матросов не владел холодным оружием с такой пугающей, звериной грацией.

– Скажи, толмач, – Овцын не отрывал взгляда от пляшущего вождя. – Ты уже знаешь их дикие повадки. Если я не стану играть в их благородство, а просто вскину пистоль и всажу ему свинцовую пулю промеж глаз… Как это расценят остальные?

Толмач, утирая пот со лба, нервно пожал плечами.

– Как сказать, ваше благородие… Коли вызвали на поединок, бить можно чем угодно. Но тутошние воины верят: чтобы доказать свою ярость и право на власть, надобно биться костью о кость. Дубинками или копьями. Огненный бой они сочтут колдовством, а не доблестью. Устрашатся, да, но не покорятся душой.

– Дозвольте, я вместо вас выйду, командир! – хрипло подал голос стоявший рядом сержант, ветеран с изрубленным шрамами лицом, тяжело опираясь на фузею.

– Ага, чтобы вся слава тебе одному досталась? – криво, одними губами усмехнулся Овцын, пытаясь скрыть за шуткой нарастающее напряжение.

Он уже знал, что местные воины – это очень серьезно. Видел, что умеют туземцы вытворять с копьями, даже со своими небольшими дубинками, которые кажутся детской игрушкой, но ведь убивают по-взрослому, всерьез.

Если бы не одно «но» – вбитый с молоком матери дворянский кодекс чести, – Дмитрий Леонтьевич так бы и поступил. Просто скомандовал бы дать залп. Сначала пулю в увенчанную перьями голову вождя. А затем картечью из крепостных пушек по толпе из трех сотен аборигенов, замерших в сотне шагов от рва.

А уж коли вступят штуцеры с их нарезным боем, да если выпустить в поле десяток всадников, закованных в тяжелую рейтарскую броню, – бой превратится в бойню. Исход будет решен за четверть часа, и земля пропитается кровью мятежного племени тикуава.

Но дворянская честь жгла изнутри каленым железом. А еще – это почти непреодолимое, первобытное мужское желание доказать своей женщине, смотрящей сейчас на него во все глаза, что он не трус, прячущийся за пушками. Что он достоин ее.

– Я иду, – голос Овцына зазвучал глухо, но твердо, как удары корабельного колокола. – Если меня сразят… насмерть… приказываю немедленно открыть огонь на поражение. Уничтожить всех до единого. И не сметь обижать Нинуа, клянусь моей памятью!

Возразить ему никто не посмел. Здесь его слово было законом, он – комендант этой крошечной, затерянной на краю света твердыни. Капитан русского фрегата, чьи мачты виднелись в бухте, всё еще стоял на якоре, но буквально через три дня должен был сняться и уйти к берегам Калифорнии – в Новую Московию, как называли этот щедрый край его нынешние хозяева. Овцын был обязан обеспечить безопасность форта до ухода корабля.

Перед тем как шагнуть за ворота, лейтенант скрылся в небольшой караульной избе. Там, в полумраке, прячась от посторонних глаз, он торопливо расстегнул ворот мундира и проверил поддетую под сукно легкую, но прочную кольчугу. Защита, невидимая врагу. Поколебавшись мгновение, он потянулся и снял с полки тяжелый стальной шлем. Его соперник щеголял в высоком боевом уборе с тремя петушиными гребнями. Что ж, сталь против перьев – вполне справедливый ответ.

Тяжелая калитка в крепостных воротах со скрипом приоткрылась. Вперед, чеканя шаг, вышли пятеро морских пехотинцев. Слитным движением они вскинули фузеи, взяв на прицел вождя и его свиту. С той стороны тоже стояли пятеро телохранителей. Но как только фигура русского командира в глухом шлеме появилась в проеме ворот, дикари исполнили свой ритуал: каждый из них поочередно приложил ладонь к плечу своего вождя, прощаясь, и медленно, не поворачиваясь спиной, отступил к основной массе бойцов тикуава.

Они остались один на один на выжженном солнцем песке, у крепостного рва, сразу за вкопанными рогатками.

Овцын поднял взгляд. Над бухтой стремительно наливались свинцом тучные кучевые облака, предвещая скорую тропическую грозу. Воздух стал влажным, душным и тяжелым. Лейтенант мысленно, про себя, вознес короткую молитву Господу Богу, размашисто перекрестился и твердым, чеканным шагом направился навстречу противнику.

Где-то в глубине души Дмитрий Леонтьевич понимал дикость происходящего, но упрямо воспринимал представителей местной элиты как своеобразное дворянство. А значит, русскому офицеру надлежало показать, что дух его не слабее, и от честной дуэли он не уклонится.

Ведь государь приписал считать вождей разных дворянами, если те, конечно, примут русское подданство. Вот и Нинуа – дворянка. Его Нина!

Глупость… Непростительная, смертельно опасная глупость. И самое интересное, что Овцын, командир и стратег, осознавал это кристально ясно. Но горячая молодая кровь, бурлящая адреналином, уязвленная гордость и первобытный мужской азарт брали верх над холодным рассудком.

Лейтенант морской пехоты Российской империи, волею судеб возведенный еще и в мичманы, решительно рванул из ножен тяжелый кавалерийский палаш. Клинок с хищным шипением покинул укрытие. Овцын небрежным, широким жестом отшвырнул ножны в сторону – пути назад не было.

Увидев обнаженную сталь, вождь враждебного племени победно вскинул руки с зажатыми в них копьями и издал гортанный, пронзительный рык, обращаясь к небесам. Затем он резко развернулся к своим соплеменникам, выкрикивая слова боевого клича. В ответ над долиной взметнулся оглушительный гвалт – сотни луженых глоток взревели в едином порыве, распаляя своего правителя перед грядущей кровью.

Нинуа, до этого момента стоявшая безмолвно, подобно изваянию, и лишь неотрывно следившая за любимым, вдруг сломалась. Забыв обо всем, она рванулась к приоткрытым вратам.

– Ну куды ж ты, девка! – тяжелая рука сержанта легла на ее плечо, намертво преграждая путь. – Это дела мужские. Честь дворянская задета, не след бабе под руку лезть. Дурында ты, за тебя ж командир так… Цени!

И тут произошло то, чего старый служака никак не ожидал. Девчонка, казавшаяся ему высеченной из кремня, ни разу не проронившая ни слезинки в самых лютых переделках, вдруг судорожно всхлипнула и горько расплакалась, уткнувшись в плечо многоопытного солдата. Он был самым старым воином в отряде Дмитрия Леонтьевича, хоть ему едва минуло сорок пять лет.

– Ну, полноте, будет тебе водопады-то лить! – смущенно, но ласково забасил сержант, неловко похлопывая самую знатную из здешних дев по спине. – Ты ж командира нашего не знаешь в деле! Он оттого над нами и поставлен, что самым лихим среди всех гардемаринов да мичманов оказался. А уж как шпагой да палашом махать обучен – залюбуешься! Никакой дикарь против его науки не выстоит.

Она не понимала его слов, но сам рокочущий тембр голоса, эти неумелые, отеческие поглаживания солдата, годившегося ей в отцы, странным образом успокаивали девушку и вселяли в ее сердце надежду.

В этот момент во двор форта, скрипя зубами от боли, выполз ее брат. Опираясь на самодельные костыли, превозмогая жестокую слабость, он умудрился вытащить с собой длинное копье. На его изможденном лице читалась непреклонная решимость. Смерть лишь недавно отступила от его изголовья, но юноша всем своим видом показывал: если русский воин падет, он готов встать на его место.

А за стенами, на утрамбованном песке, время внезапно сорвалось вскачь.

Вождь племени тикуава, еще секунду назад стоявший спиной к Овцыну, совершил немыслимое. Он развернулся с грацией бросающейся пантеры, и прямо в развороте, с левой руки, метнул свое первое копье.

Бросок был такой чудовищной силы, внезапности и точности, что Дмитрий Леонтьевич попросту не успел среагировать. Он не успел ни вскинуть тяжелый палаш для блока, ни уйти с линии атаки. Смерть ударила прямо в лицо.

Клац!

Страшный, лязгающий удар разнесся над полем. Копье ударило лейтенанту точно в голову. Наконечник из черного обсидиана со звонким хрустом раскрошился в пыль о сталь русского шлема. А точнее, так шведского, найденного когда-то в арсеналах Петербурга.

От тяжелейшего кинетического удара Овцына оторвало от земли. Он рухнул навзничь, со всего маху приложившись спиной и затылком о твердую, как камень, землю. В глазах полыхнула сверхновая звезда.

Вождь торжествующе вскинул руки, оглашая окрестности победным воплем. Более трех сотен дикарей заулюлюкали, затопали ногами, находясь в диком экстазе от величия и непобедимости своего правителя.

Но упиваться триумфом ему пришлось недолго. Опытный убийца, вождь вдруг осознал, что враг не добит. Он несказанно удивился этому, ибо в его мире не существовало головного убора, способного выдержать прямой бросок такой сокрушительной мощи. Череп должен был расколоться, как переспелый плод. Но гладкая, округлая сталь шлема блестяще сыграла свою роль, отведя смертоносное жало по скользящей траектории вверх.

Да, в голове у Дмитрия Леонтьевича сейчас гудел набатный колокол. Разум заволокла мутная пелена тяжелой контузии, а тело на секунду перестало слушаться. Но это было лишь временно. Русская сталь выдержала, кольчуга холодила грудь, а значит, через несколько мучительных мгновений пелена спадет. Он вновь поднимется на ноги, чтобы продолжить этот бой. И тогда пощады не будет.

Вождь тикуава не стал терять ни секунды. Увидев, что враг повержен, он хищной тенью метнулся вперед, на ходу перехватывая двумя руками свое второе, оставшееся копье, и с яростным выдохом занес его над головой для добивающего удара.

Овцын, продолжая лежать на раскаленном песке, сквозь звенящую контузию понимал: встать он уже не успеет. Смерть нависла над ним в образе мускулистого дикаря. Действуя не разумом, а голыми инстинктами, лейтенант вслепую выхватил левой рукой засапожный нож и, скрутившись всем телом, изо всех сил вонзил лезвие в опорную ногу вождя, точно над пяткой, подрезая сухожилие.

Туземец истошно, страшно закричал – так ревет раненый, загнанный в угол огромный зверь. От невыносимой боли его нога подкосилась, и удар копьем, нацеленный в горло русского офицера, смазался. Острое обсидиановое жало прошло по касательной, с треском распарывая сукно мундира и со скрежетом чиркнув по скрытой под ним стальной кольчуге.

Не дожидаясь второго удара, лейтенант перекатился в пыли – раз, другой, стремительно уходя из зоны досягаемости, теряя шлем. Тяжело дыша, Овцын рывком вскинул себя на ноги. Голова нещадно кружилась, перед глазами плясали черные точки, но он усилием воли заставил зрение сфокусироваться.

Хромая и оставляя на песке кровавые следы, вождь медленно двигался в сторону Дмитрия Леонтьевича. Лицо аборигена перекосило от первобытного гнева и боли, но он больше не спешил. Он не стал метать свое последнее копье: тот идеальный, смертоносный бросок, которым он изничтожил множество врагов, сегодня дал осечку. А значит, не было никакой уверенности, что, рискнув оружием снова, он добудет победу.

На самом деле вождя смущал тяжелый клинок в руках бледнолицего. Длинный, слепящий на солнце «нож», созданный из неведомого, небьющегося камня. Впрочем, правитель тикуава давно понял, что это не камень. Неделю назад его разведчикам удалось зажать в джунглях русского морского пехотинца. Солдат отбился и ушел, но потерял часть амуниции. Так у вождя появился трофей – тяжелый тесак, притороченный сейчас к его поясу. Именно этим чужеземным оружием дикарь намеревался вспороть грудную клетку поверженного командира пришлых, чтобы вырвать его еще бьющееся сердце.

Вождь с коротким гортанным рыком сделал ложный выпад и замахнулся копьем, метя в живот. Но Овцын, к которому возвращалась ясность ума, легко прочитал этот маневр. Лейтенант сделал короткий, пружинистый шаг в сторону и со страшной силой рубанул тяжелым кавалерийским палашом по древку.

Раздался сухой треск. Широкое лезвие перерубило, а скорее сломало, прочное дерево как тростинку, оставляя в руках опешившего вождя лишь бесполезную короткую палку.

Абориген змеей отпрыгнул назад. Отбросив огрызок копья, он мгновенно выхватил традиционную гавайскую дубинку, усеянную акульими зубами, а в левую руку взял тот самый трофейный русский тесак.

Лейтенант замер, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Он ждал подвоха, ждал, что сейчас в него полетит дубинка или нож, а потому не спешил бросаться в самоубийственную атаку, кружа по песку. Но вождь стоял на месте, как вкопанный, лишь его налитые кровью глаза неотрывно следили за каждым шагом пришлого.

И тут Дмитрий Леонтьевич решился. Нервы, натянутые до предела, лопнули. Занеся над головой тяжелый палаш, он с глухим криком ринулся на неподвижного врага. Это был простой, незатейливый удар сверху вниз, в который лейтенант вложил весь свой вес и всю накопившуюся ярость.

Но вождь продемонстрировал нечеловеческую, звериную реакцию. Он неимоверно извернулся, пропуская лезвие палаша в волоске от своего плеча, сделал скользящий шаг в мертвую зону под руку Овцына и наотмашь полоснул трофейным тесаком в беззащитный бок русского офицера.

Смерть снова дохнула в лицо, но кольчуга приняла удар на себя. Раздался пронзительный, режущий слух скрежет металла о металл – тесак высек искры из стальных колец, но не пробил их.

Понимая, что второго шанса не будет, лейтенант не стал отскакивать. Прямо в движении, повинуясь инерции своего промахнувшегося удара, он резко развернулся всем корпусом. Без сильного замаха, но страшно дорабатывая плечом и бедром, Овцын обрушил эфес и лезвие палаша на голову вождя.

Время словно остановилось. Застывшая гримаса торжества так и осталась на лице того, кто был всего в одном вздохе от великой победы и объединения всего острова под своей жестокой рукой. Тяжелый палаш с жутким, влажным хрустом разрубил увенчанный перьями череп вплоть до самой переносицы, мгновенно обрывая жизнь узурпатора.

Грузное тело дикаря рухнуло в горячую пыль.

Над полем боя повисло тяжелое, давящее молчание. Онемели сотни аборигенов, потерявших своего непобедимого лидера. Молчали и русские воины, стоявшие у ворот форта. Они внимательно и с замиранием сердца наблюдали за этим коротким, но страшным боем. Солдаты отчаянно болели за своего командира, но в их глазах читалось мрачное недоумение: почему один из лучших фехтовальщиков флота был на волосок от гибели?

Только сейчас пришло пугающее осознание. Эти дикие аборигены, которые так легко и обильно гибли от залпов русских фузей в строевом бою, в честном рукопашном поединке представляли собой колоссальную, смертельную угрозу. И даже самым опытным, закаленным в европейских баталиях воинам империи было чему у них поучиться, чтобы не оставить свои кости на этих райских берегах.

– Толмач! Переводи! – хрипло закричал Дмитрий Леонтьевич. Он тяжело опирался на эфес окровавленного палаша, запыхавшись не столько от скоротечного, но изматывающего боя, сколько от леденящего осознания: только что его жизнь висела на тончайшем волоске. – Переводи слово в слово! Я желаю мира. Но отныне этот остров принадлежит мне. Мне и моей будущей жене, которая по праву крови должна была стать здесь королевой.

Овцын обвел тяжелым, потемневшим взглядом притихшую толпу туземцев, замершую над телом убитого узурпатора.

– Те, кто примкнут ко мне, останутся жить. Вы составьте войско мое, с которым мы приведем к покорности другие острова, ежели они вздумают бунтовать. А коли нет, то для таких рубак найдется и другая славная работа за пределами ваших земель. Там вы покажете всю свою удаль, ибо вы – достойные воины. Вы рождены, чтобы жить и добывать славу в битвах, а не бесславно сгореть в огне наших пушек. А огня этого у нас столько, что, если вы не покоритесь, уже завтра мы придем и сожжем все ваши селения дотла!

Толмачу было неимоверно тяжело передать весь этот сложный имперский посыл диким островитянам – концепции вассалитета и глобальной войны им были чужды. Но он старался изо всех сил, обильно потея и отчаянно жестикулируя, понимая, что от его убедительности сейчас зависят жизни всех русских солдат.

* * *

Через три томительных дня почти то же самое огромное войско вновь подступило к бревенчатым стенам Елизаветграда.

Дмитрий Леонтьевич, стоя на надвратной галерее форта, крепко сжимал руку своей будущей супруги. Нинуа уже успела принять святое крещение, став православной Ниной, и теперь с напряжением смотрела на воинов племени тикуава.

Лейтенант стиснул челюсти и уже готов был отдать роковой приказ: открыть огонь из крепостных орудий картечью на поражение. Русский фрегат снялся с якоря и ушел, оставив крошечный гарнизон один на один с диким островом. Вопрос выживания нужно было решать жестко и раз и навсегда. Сидеть в глухой осаде они бы не смогли – продовольствия в казематах, если брать в расчет всех жителей крепости, оставалось в лучшем случае на месяц. Дальше их ждала мучительная голодная смерть.

Но кровавого залпа не последовало. От основной массы аборигенов отделились десять поистине могучих, исполинских воинов. Подойдя к самому краю крепостного рва, они сорвали с плеч тяжелые плетеные корзины и разом перевернули их.

На выжженную солнцем землю с глухим, жутким стуком выкатились более трех десятков отрубленных человеческих голов. Глаза мертвецов были открыты, а лица искажены предсмертным ужасом.

– Остальные подчиняются тебе! – выкрикнул один из старших воинов, падая на колени и поднимая пустые ладони вверх. Толмач на стене торопливо, срывающимся голосом переводил. – Есть трусы, кто сбежал с острова на пирогах и катамаранах, до кого мы не успели добраться. Но все иные отныне в твоем полном подчинении! Ты можешь приказывать нам всё, что заблагорассудится, Великий Вождь в железной шапке. И прости нас за то, что мы дерзнули встать против тебя!

– Ну вот, повоевали, слава Богу, – сипло пробурчал стоявший у запала пушки старый сержант, утирая усы шершавой ладонью. – Видать, нынче, братцы, придется лопатами махать. Запрягут нас в черную работу. Землю пахать…

На эти ворчливые слова Дмитрий Леонтьевич лишь устало усмехнулся. Старый служака смотрел в самый корень. Работа предстояла каторжная. Ему, как коменданту крепости и, по сути, полноправному губернатору всего острова, нужно было срочно налаживать сельское хозяйство, чтобы гарнизон не вымер. Да и не только гарнизон. Теперь ведь важно еще и показать туземцам, что для них жизнь сменилась на лучшую. И тогда будет полная лояльность.

А это важно и в том, что местные начнут принимать новую веру, становиться русскими и по духу.

Нужно было провести подушную ревизию туземцев, определить, как русские колонисты будут взаимодействовать с местными племенами, обложить их справедливым, но твердым ясаком… Сотни тяжелейших административных вопросов рухнули на плечи молодого офицера, привыкшего решать проблемы клинком.

Вот только Дмитрий Леонтьевич, опьяненный тяжелой, но славной победой, не учел одного крайне скверного обстоятельства.

Капитан ушедшего фрегата, прикрывавшего форт, не просто отправился в Калифорнию. Он сделал незапланированную остановку на острове Гавайи, где уже успела обосноваться основная русская фактория и ставка командования на архипелаге.

И прямо сейчас, рассекая пенные волны Тихого океана, на «помощь» Овцыну спешили два вооруженных пакетбота. Их палубы были битком набиты свежими морскими пехотинцами, а командовал ими офицер в куда более высоком чине, нежели лейтенант Овцын. И этот назначенец, облеченный властью Империи, явно спешил сюда не для того, чтобы делить лавры победителя с молодым выскочкой. Тучи над новообретенным королевством сгущались.