Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Петр Петрович углядел, что мы тут лихо воюем, и решил не отставать, – усмехнулся Матюшкин. Он случайно перехватил взгляд Гаврилова – в глазах изломанного фельдфебеля читалось почти фанатичное, благоговейное преклонение перед железной волей командующего.

– Да не пойдут они… южные осторожные, – пробормотал тихо, почти не слышно, Гаврилов.

– Позволю себе, ваше высокопревосходительство… Не пойдут южные. Осторожные они, – тот же полковник подхватил слова сержанта Гаврилова.

«Вот же курва!» – мысленно кричал Гаврилов, давая себе же слово, что больше не скажет ничего даже шепотом.

– Полковник, не могу не согласится, – раздраженно сказал Матюшкин. – Но тогда придется быть мне более решительным.

А тем временем, в долине между оборонительными линиями сипахи умывались кровью. Они раз за разом атаковали. Не было никого, кто мог бы остановить бессмысленные потуги прорвать малые каре.

В то же время пехотные турецкие линии только-только начали разворачиваться, причем трусливо жались вдалеке от так и не отбитых артиллерийских позиций. Русская тяжелая артиллерия работала методично и страшно: чугунные ядра в щепки разносили лафеты вражеских пушек, а шквал картечи безжалостно выкашивал мечущиеся остатки орудийной прислуги и османских офицеров.

– Господин командующий! Дозвольте выдвинуться тачанками! – этот отчаянный выкрик разорвал напряженную тишину штаба.

Матюшкин, как раз выстраивавший в уме следующую фазу плана активной обороны, недовольно нахмурился. Он вновь прильнул к окуляру зрительной трубы, которую все же предпочел несовершенному биноклю. Русская пехота, выполнив ложный отход, уже подтягивалась к своим брустверам. Маневр сработал блестяще: разъяренные сипахи, закусив удила, раз за разом бросались на ощетинившиеся штыками русские каре, оставляя у их подножий горы конских и человеческих трупов.

Но конных у турков, казалось, что только прибывает. Оказавшиеся почти что не у дел, они стремились проявить себя, отомстить за все и даже наперед. Отступить турецкой кавалерии, которая еще не так чтобы вообще участвовала в сражениях, только что и гоняясь по степи за русскими иррегулярами. Такое отступление неизменно означало позор и плаху.

Османы, для которых тактика ощетинившихся огнем квадратов была непостижимым, дьявольским фокусом, упрямо верили: еще один натиск – и хоть одно каре дрогнет, рассыплется, открывая кровавый коридор для отважных всадников. Но русские солдаты не давали врагу ни единого шанса.

– Ваше высокопревосходительство, – напомнил о себе капитан.

Фельдмаршал оторвался от трубы и вперил тяжелый взгляд в просившего офицера. Это был капитан Григорий Иванович Орлов – человек хмурывый, битый, прошедший сквозь огонь еще Петровских войн.

– Испытать тачанки? Хм… Дозволяю, – несколько сомневающемся тоном процедил Матюшкин. – Но слушай меня крепко, капитан. Если твои маневры хоть на волос затруднят отход пехоты за оборонительный вал – я обвиню тебя в несостоятельности. Разжалую в рядовые и поставлю вон… под начало фельдфебеля Гаврилова! – он кивнул на сидящего на столе сержанта.

Но угроза отскочила от Орлова, как пуля от кирасы, когда бьет по касательной. Суровый ветеран расплылся в совершенно мальчишеской, хищной улыбке. Откозыряв, он в мгновение ока взлетел в седло и, пришпорив коня, помчался к своим позициям.

Он спешил к своему секретному резерву. Всего семь легких рессорных повозок. Но на каждой из них, на специальных вертлюгах, были смонтированы скорострельные карронады. Это оружие прибыло в Донскую армию со свежим пополнением буквально две недели назад. К своему внутреннему раздражению, старый степной лис Матюшкин так до конца и не понял, как именно применять в классическом полевом бою эту диковинку.

Конечно, в ту эпоху еще никто не додумался назвать эти ощетинившиеся стволами повозки прообразом танков. Да и слово «тачанка» было странным. Но разве поспоришь с государем? Если есть лишние зубы, то можно рискнуть. Но ведь головы лишней точно нет.

И вот семерка тачанок Орлова, взметая пыль, уже летела наперерез отступающим каре, чтобы сказать свое веское слово и с ходу вкатиться прямо в пасть атакующей турецкой коннице.

Копыта коня капитана Орлова рвали сухую землю. Он летел к неглубокой лощине, где, скрытые от глаз неприятеля до поры до времени, стояли его экипажи. Семь легких, специально усиленных рессорных повозок, запряженных лучшими, самыми резвыми конями. На каждой, на крепких поворотных вертлюгах, хищно чернели короткие, толстые стволы новейших карронад, заряженных двойной порцией крупной картечи.

Расчеты тачанок – отчаянные, прокопченные порохом артиллеристы – уже ждали приказа, сжимая в руках тлеющие фитили.

– Пошли, родимые! С Богом! Быстрым маршем! – не своим, сорванным от возбуждения голосом заорал Орлов, взмахивая обнаженной шпагой.

Возницы свистнули, ударили кнутами, и семерка повозок сорвалась с места. Они вылетели на поле боя из-за левого фланга отступающих пехотных каре, поднимая за собой густой, непроницаемый шлейф пыли. Ослепленные яростью сипахи, решив, что это спасается бегством русский обоз или штабные экипажи, с диким гиканьем повернули коней, предвкушая легкую добычу. А еще… не имея возможности укусить одного зверя, турки решили укусить хоть кого. Пусть даже эти повозки.

Это была роковая, фатальная ошибка. Орлов, скачущий впереди, резко осадил коня и взмахнул клинком крест-накрест. Возницы тачанок, повинуясь приказу, совершили немыслимый для того времени маневр. На полном скаку они осадили упряжки и круто, едва не опрокидываясь на двух колесах, развернули повозки на сто восемьдесят градусов. Задние борта откинулись.

Перед опешившей турецкой конницей, не успевшей даже натянуть поводья на дистанции прямого пистолетного выстрела, предстали семь черных, готовых изрыгнуть смерть жерл.

– Огонь! – рявкнул Орлов.

Семь карронад ударили одновременно. Грохот слился в один чудовищный рев. Из коротких стволов вырвались снопы пламени, и сплошная стена свинцовой картечи, усиленная рубленым гвоздьем и железными обрезками, врезалась в плотную массу атакующей конницы.

Эффект был поистине ужасающим, кинематографичным в своей жестокости. Передние ряды сипахов просто перестали существовать. Людей и лошадей рвало на куски, отбрасывало назад, сминая тех, кто скакал следом. Кровь брызнула веером, окропляя сухую траву. Лошади, бьющиеся в агонии с распоротыми животами, давили своих же всадников. Гордость османской армии превратилась в кровавое месиво всего за одно мгновение.

Пока турки пребывали в шоке от этого невиданного оружия, тренированные расчеты Орлова, не теряя ни секунды, уже загоняли в стволы новые заряды. Тачанки были готовы ко второму, столь же смертоносному залпу. А в штабе, забыв про субординацию и боль, фельдфебель Гаврилов восхищенно ударил кулаком по столу, видя, как эта гениальная тактика ломает хребет врагу.

– Сдержаннее, Гаврилов, – усмехнулся на это Матюшкин.

Но фельдмаршал не отрывался, смотрел, как кровавый туман, взбитый первым залпом орловских тачанок, еще висел над перепаханной степью, когда тишину, наступившую после оглушительного грохота, разорвал истошный, многоголосый вопль. То кричала не только искалеченная турецкая конница. То выла от ужаса турецкая пехота.

Сквозь просветы в пороховом дыму османские аскеры, только-только начавшие выстраиваться для атаки, увидели немыслимое. Их непобедимые сипахи, гордость султана, были стерты в кровавую пыль кучкой плюющихся огнем телег. Страх – липкий, первобытный, парализующий – пополз по турецким рядам, ломая строй, заставляя задние шеренги инстинктивно пятиться.

На командном пункте Матюшкин резко, хищно сложил подзорную трубу. Медное коленце лязгнуло, как затвор гигантского механизма. Фельдмаршал поймал тот самый, мимолетный, эфемерный миг, когда дух врага надломлен, когда чаша весов замирает перед тем, как рухнуть вниз.

Но к сипахам пребывало подкрепление. Все конные турок пришли в движение. Но главная конная схватка готовилась разразиться на севере от турецкого лагеря. Стороны начали выдвижение друг к другу.

Глава 20

Перекоп.

7 августа 1726 года.

– Бабах! Бах! Бах!

Серия чудовищных ударов разорвала барабанные перепонки, наотмашь перебивая любые другие звуки поля боя – даже надрывные, отчаянные крики раненых людей, которых сейчас, в приступе слепого животного ужаса, тяжелыми коваными сапогами топтали насмерть свои же сослуживцы.

Там, не менее чем в двух верстах от передовой турецкой линии обороны, плотно выстроенной прямо напротив позиций Донской группировки войск, с апокалиптическим ревом взорвалось что-то колоссально важное. То, к чему подбирались долго, что сами же и создавали, те, кто потом взорвал.

Догадаться было несложно: в первую очередь на воздух взлетел османский главный пороховой склад. Турки были вынуждены тут иметь большой склад. Чем длиннее была логистика, тем опаснее… Русские стрелки выбивали грузчиков, носильщиков, которым приходилось пробираться между траншеями и часто выходить на открытое место.

И сейчас взорвалось… А за этим грандиозным, исполинским объектом, частью глубоко вкопанным в каменистую землю для надежности, а частью массивными сводами выступающим наружу, тянулась инфраструктура, занимающая площадь, как бы не в десять раз превосходящую огромный, раскидистый шатер самого султана.

Матюшкин немигающим взглядом смотрел в ту сторону, щурясь от нестерпимого яркого света, но никак не мог окончательно определиться, что же именно там вдруг загорелось. А скорее всего, полыхнуло сразу многое, порождая неостановимую цепную реакцию огня и смерти. Склад все же казался куда как меньше, чем сейчас огня и какова мощность каскада взрывов.

Из-за гиперактивной, безжалостной деятельности наших диверсионных отрядов, режущих тылы, туркам всё больше и всё чаще приходилось сжимать свои припасы в единые, хорошо охраняемые кулаки.

И действительно, до этого конкретного мега-склада долгое время просто добраться не могли. Он находился буквально внутри огромного, многотысячного скопления вражеских войск, плотно окружённый тяжелой артиллерией со всех флангов.

Там действовал особый, параноидальный режим охраны, где любого незнакомого человека, даже если он ни по каким своим антропологическим данным не был похож на русского диверсанта, всё равно ни за что бы не пропустили за периметр без десятка проверок. Но сейчас периметр перестал существовать. Благодаря агентурной работы и предательства в стане самих турок… Иначе было крайне рискованно и без реальных шансов на успех, пытаться сделать то, что прямо сейчас сделано.

– Благодарю за службу, – хрипло, с нажимом произнес Матюшкин, не поворачивая головы, обращаясь к находящемуся в его свите главному комиссару Донской армии.

– Служу Престолу и Отечеству! – звонко, в строгом соответствии с жесткими правилами нового устава, отчеканил в ответ главный организатор и архитектор всех диверсионных действий армии, чьи люди, пусть и чужими руками, только что сотворили это рукотворное землетрясение.

Между тем Матюшкин прильнул к оптике подзорной трубы, до хруста впиваясь пальцами в латунный корпус, и попытался детально рассмотреть последствия этого грандиозного удара. Удара такой сокрушительной мощи, от которого наверняка все те, кто находился даже в метрах двухстах-трехстах от самого эпицентра, не могли не получить тяжелейшую, выворачивающую внутренности контузию.

Черный, маслянистый дым и поднятое взрывом плотное песчаное облако постепенно развеивались набегающим ветром, демонстрируя сквозь линзы голландской зрительной трубы воистину ужасающую картину. Действительно, рядом с бывшим складом зияла не просто развороченная, спекшаяся в стекло земля. Там не просто лежали искореженные тела турецких бойцов.

Раскуроченными, переломанными пополам, словно гнилые спички, и разлетевшимися в разные стороны оказались даже тяжелые артиллерийские орудия, которые еще минуту назад грозно стояли неподалеку в охранении. Металл гнулся и ломался, чего уж о хрупких людях говорить.

Вторичные взрывы всё ещё продолжали гулко звучать с той стороны, дрожью отдаваясь в подошвах сапог. Ревущее пламя достигало в высоту, казалось, не менее полусотни метров, жадно лижа нависшие тучи. В турецких рядах началась паника – дикая, первобытная паника, которая была не просто видна невооруженным взглядом, она скорее физически ощущалась кожей, повиснув в раскаленном воздухе.

– Петровскую атаку… – Матюшкин хотел сказать это твердым, абсолютно спокойным командирским голосом, но адреналин взял свое: получилось, что он произнес эти слова подрагивающими от запредельного напряжения губами.

Он на секунду попытался поймать себя на мысли: видел ли он когда-нибудь в своей жизни что-то похожее? Такое страшное, настолько всеобъемлющее, когда вокруг эпицентра взрыва на целую пол-версту казалось, что не осталось ни одного живого, дышащего человека.

Хотя, холодный разум подсказывал, что это всё же было преувеличением. Но картечь – осколки камня, металла и дерева, – которая смертоносным веером разлеталась со складов, подбрасываемая чудовищными, рвущими землю взрывами десятков пороховых бочек, действительно пролетала и пятьсот метров, и даже больше. Этот стальной дождь сек всё на своем пути, безжалостно поражая вокруг плотные скопления дезориентированных турок. Мысленно фельдмаршал резко встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, силой воли приводя мысли в холодный, расчетливый порядок.

– Приказ отдали на Петровскую атаку⁈ – теперь уже отчетливо, хлестко и максимально решительно спросил он, не терпя возражений.

– Так точно, ваше высокое превосходительство! – немедленно, четко по новому уставу гаркнули ему в ответ. – Какими силами?

– Хватит в игры играть. Действуйте сообразно генеральному плану сражения! – гаркнул Михаил Афанасьевич Матюшкин, троюродный, но все же брат царя. И ни у кого желания поспорить не появилось.

Петровская атака… Так назвали эту дерзкую, кровавую тактику, при которой пехотные линии дают единый слаженный залп, в упор ослепляя врага свинцом, и тут же, не теряя ни секунды, переходят в яростную штыковую атаку. А может, и не линии – атаковали побатальонно, плотными, сомкнутыми рядами, что являлось еще большим тактическим новаторством на этом театре боевых действий.

Но самым важным оставалось одно: на долгую, муторную перезарядку ружей никто не давал времени. Только безостановочный натиск. Только стальной напор по старому, но вечному принципу: пуля – дура, штык – молодец. Нужна была звериная динамика. Солдат натаскивали физически, чтобы бежали быстро и не запыхались, чтобы разили врага и не сразу уставали, а были более ловкими, умелыми, выносливыми, чем враг. В этом залог успешности штыкового боя, этому обучены русские солдаты.

И если прямо сейчас не использовать это секундное замешательство сломленного врага, где просто на одном участке фронта колоссальным взрывом большого склада было одномоментно убито или ранено чуть ли не по тысяче человек…

Пусть, конечно, большинство из них получили лишь легкие осколочные ранения и контузии, но все они без исключения были абсолютно деморализованы, оглушены и дезорганизованы, потеряв управление. Если в этот самый идеальный, подаренный судьбой момент не ударить всем весом армии – лучшего шанса может больше и не представиться.

– Приказ Ласси! Атака по всему фронту! – срывая голос, перекрывая гул канонады, выкрикивал, наконец поддаваясь бурному водопаду кипящих в крови эмоций, этот молодой, но резко и заслуженно взлетевший в чинах и статусе русский фельдмаршал.

– Простите, ваше высокопревосходительство, вы сказали – приказ фельдмаршалу Ласси? – недоуменно, с запинкой переспросил адъютант Матюшкина.

Из-за этой секундной слабости, из-за этого неуместного сомнения, правда, молодой и подающий большие надежды офицер, сам того еще не зная, в это самое мгновение навсегда перестал быть адъютантом. Взгляд командующего, который впервые решил в полной мере продемонстрировать свою абсолютную, непререкаемую власть и указывал сейчас даже самому прославленному Петру Петровичу Ласси, был страшен.

Этот ледяной, немигающий взор говорил яснее любых слов: задавать вопросы в такую минуту попросту смертельно опасно для жизни, не говоря уже о какой-то там военной карьере. Субординация военного времени не терпела дискуссий.

Тем временем тяжелые, закованные в дисциплину русские полки мерным, чеканным шагом выходили вперёд. Те части, которые только что тактически отступали, виртуозно играя в смертельные кошки-мышки с закованными в броню тяжелыми конными турецкими сипахами, намертво оставались на своём месте, образуя монолитный костяк русских укреплений.

Они просто сдерживали элитную турецкую кавалерию стеной граненых штыков, не позволяя ей даже помышлять о том, чтобы разорвать дистанцию и не позволить свежим русским полкам спокойно выстраиваться в классическую атакующую линию.

Так что построение, пусть и проходило максимально быстро, под жесткий, ритмичный рокот барабанов, не осталось незамеченным: турки успели понять, что именно их ожидает. Оглушенные недавним взрывом складов турецкие офицеры, срывая голоса, судорожно начинали собирать все те дезориентированные остатки своих войск, пытаясь восстановить хоть каплю организованности.

Им жизненно необходимо было начать заново выстраивать порванную оборону, чтобы не дать русским спокойно подойти на дистанцию пистолетного выстрела и хладнокровно расстреливать оборонительные линии турецких войск.

Однако именно тут злую шутку с врагом сыграла традиционная гигантомания османского командования, которое самонадеянно посчитало, что если нарастить на одном узком участке просто колоссальные силы, выделив туда больше чем две трети всего личного состава армии, то обязательно можно будет проломить перекопскую линию обороны одной лишь массой.

Потому напротив русской группировки – которая медленно, но уверенно начинала расти, стремясь по численности стать не меньше чем Южная армия, так как бесперебойно принимала в себя основные подкрепления, – сейчас противостояли всего лишь около тридцати тысяч турок. Из них примерно десять тысяч были конными сипахами.

На достаточно узком, зажатом рельефом пространстве вероятного поля сражения такая концентрация имела скорее негативную сторону, чем позволяла думать о том, что элитная конница способна решить исход боя. Им тут, особенно если все те колоссальные массы пехотных войск, которые сейчас в панике выстраивались, пойдут вперед, просто негде было даже взять нормальный разгон для таранного копейного удара. А подойти на расстояние выстрела из лука, или ружья, не дают русские каре.

Первая линия русской пехоты была построена с геометрической точностью. Далеко впереди, ощетинившись сталью, оставались стоять неприступные пехотные каре, не дающие ни малейшей возможности сипахам прорваться к основным силам.

Следом за ними, плечом к плечу, стояли две сплошные русские линии, составленные из развернутых полков. А дальше – больше. За этими самыми атакующими полками, в строгом шахматном порядке, располагались побатальонно ещё три полка, которые выполняли роль своеобразного мобильного резерва и плотной огневой поддержки при грядущей штыковой атаке.

Такую тактику русские еще не применяли. Но она была сочтена за верное на учениях и при подготовке к войне. Иметь возможность быстро нарастить резервами, стоящими сразу за спинами, участок фронта – это большое преимущество. Как, впрочем, похожее правило работало и при обороне.

– Бах! Ба-бах!

Грохот артиллерийских орудий турок – тех немногих тяжелых пушек, что ещё оставались в строю на этом участке фронта и находились достаточно далеко, чтобы не сгинуть в эпицентре недавнего чудовищного взрыва, – разорвал напряженную тишину. Вражеские канониры торопливо начали посылать остатки своих дефицитных «воздушных бомб» в сторону строящихся боевых порядков русских.

Шипящие запальные трубки чертили в воздухе дымные дуги. Воздушные бомбы зачастую не долетали до первой линии или до стоящих ещё дальше, у самого оборонительного рва, русских батальонов. Но французская, лучшая в Европе свинцовая картечь, которая использовалась в качестве поражающего элемента для местного кустарного производства турецких разрывных снарядов, уже обрушилась на строй.

Свинец с мерзким чавканьем рвал русскую плоть, выбивая людей из рядов. Запахла свежая кровь, и появилась тошнотворная вонь от человеческой запекшейся, дерьма и мочи.

Но русский строй не дрогнул; он лишь молча сомкнулся, сея в душах солдат лютую ненависть, рождая непреодолимую, первобытную жажду мести за павших товарищей. А еще солдаты знали, что русская артиллерия сильнее, что русский солдат сильнее, потому все причастные будут наказаны.

Все, кто пришел на русские земли. Именно так трубила пропаганда! Крым – наш. Турки, которые наших братьев угнетают веками, кто захватил православную Софию… Они пришли убивать. С этими мыслями многим, умеющим думать, было куда как легче воевать.

А в это время, словно в ответ на брошенный вызов, уже по специально подготовленным саперами бревенчатым мостикам через ров спешно, на лязгающих осях, передвигались русские орудия. Мощные единороги, которые способны были также виртуозно работать своими, куда более совершенными воздушными бомбами – шрапнелью, вдруг ставшей главным, самым страшным боеприпасом нынешней войны.

Но первыми свое слово сказали не пушкари. Русские стрелки-охотники, некоторые из которых до этого момента даже ещё и не показывались, неподвижно находясь на тщательно замаскированных передовых позициях в серой пыли, поняли, что пробил их час. Их шанс.

И если прямо сейчас они не сделают чего-то критически полезного, то за такую пассивность могут бесславно быть отправлены обратно в Москву на жесткую переподготовку – за то, что прежде всего роняли моральный дух своего элитного подразделения.

Так что русские меткие бойцы, плавно переводя дыхание, уже хладнокровно выцеливали в свою передовую, чистейшего стекла оптику вражеских канониров. Турки у орудий действовали абсолютно бесстрашно, лихорадочно орудуя банниками, словно бы обреченные, заранее смирившиеся с тем, что им осталось жить считанные минуты.

Они ошибались. Никаких минут у них больше не было. Максимум, что им оставалось – время, чтобы успеть прочитать одну короткую молитву, не дольше минуты. Ибо пальцы стрелков уже стали плавно, выбирая свободный ход, выжимать тугие спусковые крючки нарезных штуцеров.

Сухие, хлесткие щелчки потонули в общем гуле боя. Умная свинцовая пуля – конусная, с полой юбкой в основании, которая при выстреле от давления пороховых газов расширялась, намертво врезаясь в нарезы ствола, – с пронзительным свистом уходила во врага, обеспечивая фантастическую для этой эпохи дальность и кучность.

Всего полторы минуты методичной, конвейерной стрельбы – и на батареях уже сказывалась критическая, фатальная недостача среди турецких артиллеристов. Падали заряжающие, валились с пробитыми головами наводчики – из тех, кто сейчас ещё пытался хоть что-то противопоставить перед неотвратимым наступлением той русской стальной лавины, которая сейчас, с секунды на секунду, должна была обрушиться на турок и подмять их под себя, безжалостно и окончательно уничтожая

– Ваше высокопревосходительство, фельдмаршал Ласси просит ненадолго отсрочить генеральный приступ! Через взятых только что пленных было доподлинно выявлено, что впереди, на трёх ключевых участках прорыва, Южную армию ожидает тщательно замаскированная артиллерийская засада, прозванная турками «огневым мешком»!

– Учиться тебе на Полигоне! Это так государь наш называл…

– Прошу простить, господин командующий. Что прикажете ответить?

Докладывал это всё тот же проштрафившийся мгновением ранее адъютант. Молодой офицер, чье лицо посерело от напряжения и въевшейся пороховой гари, всеми силами старался реабилитироваться за свою недавнюю заминку. Он неестественно жестко вытянулся во фронт, словно проглотил аршин, не обращая внимания на свистящие высоко в небе шальные пули.

Офицер говорил предельно чётко, с выверенной, почти механической расстановкой, форсируя голос так, чтобы перекрыть нарастающий гул канонады и стоны раненых. Он кричал громко, вбивая фразы в воздух, чтобы каждое произнесенное слово в абсолютной точности доходило до ушей командующего. Именно так, как и любит Матюшкин – рублено, по-военному, без капли паники.

Матюшкин ответил не сразу. Время для него словно сгустилось, превратившись в вязкую смолу. Ему жизненно необходимо было вырваться из водоворота кипящей вокруг битвы. Несколько раз, строго по старой, проверенной царской методике, он глубоко, с хрипом, втянул носом едкий воздух поля боя и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он на секунду закрыл глаза, наглухо отсекая визуальный хаос рвущихся снарядов и мечущихся людских масс.

Ему требовалось ещё раз прокрутить всё происходящее в голове. Быстро, молниеносно, совершенно не вникая в мелкие тактические подробности диспозиции, ибо на эту роскошь попросту не было времени, но попытавшись предельно чутко прислушаться к своему внутреннему, годами выкованному в крови голосу: всё ли сейчас происходит правильно? Не ведет ли он свои полки в расставленный османами капкан?

Взвинченное эмоциональное состояние главнокомандующего всеми южными русскими войсками, подогретое видом паникующего, бегущего врага, яростно кричало о том, что нужно срочно, немедленно, всеми наличными силами, без оглядки идти на сокрушительный приступ, сминая турок в кровавую кашу на плечах их же отступающих частей.

Но холодный, безжалостный разум бил в набат и подсказывал: враг дьявольски коварен. Турки уже неоднократно, с пугающей регулярностью, ловили в эти проклятые перекрестные «огневые мешки» атакующие потоки русских войск, стоило тем только поддаться азарту, начать генеральное сражение и слепо выдвинуться вперёд, оторвавшись от прикрытия. И именно эти хитроумные засады, где наступающих брали в клещи и в упор расстреливали свинцовой картечью с трех сторон, были главной причиной самых страшных, самых масштабных потерь, которые когда-либо были в русской армии на этом театре боевых действий.

– Пусть поспешит выяснить все обстоятельства и немедленно упразднит эти опасности! Выжжет их каленым железом! Но при этом наша артиллерия ни на секунду не должна смолкать! – словно опуская тяжелый палаческий топор, выдал наконец свой приказ Матюшкин, открывая глаза, в которых теперь плескался лишь холодный расчет. – Что там на севере? Не вижу, все в дыму.

– Отсюда, ваше высокопревосходительство не менее двадцати верст до тех мест. Не увидите и с высоты, – сказал адъютант Матюшкина.

– Так чего ждешь? Ищи сведения! – кричал командующий.

Да так, что сидящий на почетном стуле фельдфебель Гаврилов уже чуть было сам не подорвался и не побежал узнавать. Но вовремя взял себя в руки, и продолжил наблюдать над тем, как творятся победы.