Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Уважаемый, давайте разойдемся краями, – Ахиллес мгновенно сменил визгливый гнев на вкрадчивый, сладкий тон искусителя. – Вы окажете мне малую услугу и пропустите мои повозки за стены, а я, вернувшись во дворец Топкапы, замолвлю за вас слово там, где нужно. Скажу, что достойный из сынов славно руководит важной крепостью.

Молодой бёлюк-баши неожиданно усмехнулся, вздернув подбородок. Лесть и ему была сладка. Особенно после того, как он растерялся от оскорблений, такое разрешение вероятного конфликта было на руку. Да и усыпляло сильно бдительность молодого капитана, как его чин звучал бы в русской армии. Между тем, и белюк-баши решил немого отыграться и указать…

– Не думаю, ага, что вашего веса хватит, чтобы молвить за меня слово, которое прозвучит достаточно громко для моей семьи, – этот дерзкий ответ подтвердил догадки скрытно наблюдавшего за сценой Чеботаря. Перед ними, действительно, был отпрыск столичной элиты.

– И даже двадцать полновесных золотых цехинов никак не добавят веса моим словам? – Аристобус мягко, словно случайно, звякнул тяжелым кошелем на поясе. Голос грека стал рассудительным, почти отеческим: – Поймите меня правильно, юноша. Мне нужно быть за прочными стенами, ибо бумаги, которые я везу по воле Владыки Правоверных, стоят дороже наших с вами жизней. Нас обоих не погладят по голове, если я лишусь их, ночуя в пыльном полевом лагере среди черни того полка, что сейчас топчет понтоны. И кем бы ни были ваши несомненно достопочтенные покровители, гнев Султана испепелит их быстрее сухой соломы. Ибо выше Султана – только милосердный Аллах.

Внешний вид Ахиллеса – странная, но дорогая смесь традиционного одеяния капы-аги и элементов европейского платья, которое новый султан пытался внедрять при дворе – придавала его словам нужный вес.

Молодой аристократ, видимо, не был лишен здравого смысла, да и блеск золота в турецкой армии всегда слепил глаза надежнее солнца. Покровители покровителями, а звонкая монета карман не тянет. Немного помявшись для вида, бёлюк-баши принял кошель.

Тяжелые, окованные железом створы ворот со скрипом распахнулись. Досматривать закрытые фургоны так никто и не удосужился – лезть в телеги, защищенные личной печатью султана, было самоубийством. Гранаты и штуцера были спрятаны так хитро, что найти их можно было, лишь перевернув повозки вверх дном. А подобной наглости по отношению к высокопоставленному эмиссару Гарема гарнизон допустить не смел.

Русский диверсионный обоз, скрипя осями, медленно вполз в самое сердце каменной ловушки. Исакча оказалась даже не крепостью в полном смысле этого слова, а тесным, хорошо укрепленным фортом. Вокруг лепились какие-то глинобитные пристройки, защищенные лишь хилым палисадом и мелким рвом, но сама центральная цитадель – каменный мешок двести на сто метров – была неприступна.

Именно отсюда, с высоких бастионов, тяжелые крепостные орудия держали под абсолютным контролем всю понтонную переправу и подступы к ней. Обойти эту скалу с флангов не смог бы и сам дьявол: цитадель была окружена смертоносными, непроходимыми топями и старицами. Даже если бы пластуны попытались просочиться сквозь камыши, они неизбежно уперлись бы в голый скалистый холм и слепые крепостные стены.

Телеги тяжело замерли посреди плаца, окруженные суетящимися турецкими солдатами. Воздух звенел от напряжения.

Корней Чеботарь, пряча лицо под низко надвинутым тюрбаном, скользнул взглядом по артиллерийским батареям, по беспечным часовым, по спинам ничего не подозревающих врагов. Рука под полами халата намертво стиснула теплую рукоять пистолета.

– Работаем! – бросил Корней.

Сказано это было тихо, но для тех, кто сидел в душной темноте фургонов, это прозвучало как гром небесный.

Молодой турецкий капитан лишь растерянно хлопал длинными ресницами, его мозг категорически отказывался понимать, что происходит. Реальность треснула по швам. Те, кто еще секунду назад не вызывал никаких подозрений – смиренные возничие в пыльных гражданских платьях и суровые охранники в глухих янычарских кафтанах – вдруг в одно мгновение сбросили маски.

Бойцы Чеботаря, буквально истекающие потом под многослойными жаркими одеждами, резким, синхронным движением выхватили из-под пол свое скрытое оружие. Это были хитроумные реплики китайских многозарядных арбалетов чо-ко-ну – компактные, смертоносные машинки, не требующие пороха.

Воздух наполнился сухим, механическим треском взводимых рычагов и зловещим змеиным шипением. За пятнадцать секунд десяток диверсантов выплеснул во врага свинцовый ливень – восемьдесят тяжелых арбалетных болтов ударили в толпу гарнизонных. И всё это – без единого порохового хлопка. Тишину плаца разорвали лишь истошные вопли боли и захлебывающиеся крики тех, кто пытался поднять тревогу, срывая голосовые связки.

Но их голоса тут же утонули в оглушительном реве.

– Да здравствует Великая Победа! Слава великому визирю! Султан разбил русов! – слаженно, во всю мощь легких заголосили десятки глоток русских диверсантов.

Операция началась. И не было до конца понятно, чем она закончится. Легкой прогулки явно не будет. И численное превосходство было пока неоспоримо за защитниками крепости. Бой разгорался…

Глава 3

Исакчу.

12 июля 1726 года.

Идеального, внезапного убийства не вышло. Чеботарь рассчитывал, что первый залп выкосит всю стражу у ворот подчистую, но кто-то из турок успел отшатнуться, кто-то получил скользящую рану, а кто-то и вовсе прикрылся бьющимся в конвульсиях телом товарища.

Однако главная цель была достигнута – огнестрельное оружие молчало. Кричали люди. Но что они кричали – это важно. Понять радость ли движет крикунами, или горе, тревога, однозначно было и не понять. Когнитивный диссонанс, вызванный тем, что половина площади кричит от ужаса, а другая половина исступленно славит победу Османской империи, парализовал турецкий гарнизон. Солдаты не могли понять, кого атаковать и что вообще происходит.

Но это выигранное время, эти драгоценные секунды растерянности врага стоили больше золота.

Арьергард отряда – сотня отборных головорезов, стрелков, ударников, при десяти тяжелых фургонах – уже разворачивал бой за главные ворота цитадели. Возничие, работая кнутами и кулаками, виртуозно загоняли тяжелые телеги в круг, формируя классический вагенбург – передвижной гуляй-город. Борта смыкались, в пазы мгновенно вставлялись тяжелые дубовые щиты, и за эту импровизированную баррикаду уже падали русские стрелки. Они прижимали приклады к плечам, наводя на цель заранее заряженные, смертоносные нарезные штуцера.

Они были готовы открыть шквальный огонь. Но первого порохового выстрела пока так и не прозвучало – Чеботарь берег тишину до последнего. До первого выстрела.

У самих ворот закипала страшная, безмолвная и вязкая рукопашная. В ход пошло холодное оружие. Диверсанты уже потеряли пятерых братьев: непривычные, короткие и загнутые турецкие ятаганы, которыми им пришлось вооружиться ради маскировки, ломали привычный рисунок боя. Будь в их руках тяжелые кавалерийские палаши или родные сабли, они бы рубили врага куда сноровистее. Но даже так, на одного упавшего русского приходилось двое зарезанных турок. Враг таял, и численный перевес таял вместе с ним.

Нужно было продержаться всего двадцать минут. Двадцать бесконечных минут тишины, пока там, внизу, турецкая пехота беспечно шагает по понтонам, ничего не подозревая о резне в крепости над их головами. Продержаться, пока к распахнутым воротам из укрытия не вылетит тысячный конный отряд русских, несясь на всех парах в распахнутую пасть цитадели. И вот только тогда, пропустив своих, можно будет наглухо захлопнуть кованые створы и ударить из всех стволов.

Бой у ворот превращался в кровавую кашу. Чеботарь, оказавшись рядом с молодым капитаном-аристократом, не стал тратить время на дуэли: короткий, сокрушительный удар рукоятью пистолета в висок отправил бёлюк-баши в глубокий нокаут. Командир нужен был живым. Если он такой знатный отпрыск, то подобными пленными не разбрасываются.

Турецкое командование, остальное, ну не был же исполняющий обязанности коменданта единственным офицером в крепости, то ли спало, то ли окончательно впало в ступор, но рядовые аскеры, очнувшись от первого шока, с яростным воем хлынули к воротам, пытаясь смять дерзкую горстку чужаков.

Мясорубка началась.

У распахнутых ворот стало по-настоящему жарко. Схватка превратилась в кровавую, удушливую толкотню в узком каменном проеме, и эта жуткая теснота сыграла на руку русским. Махать длинными ятаганами стало невозможно, бой перешел на сверхближнюю дистанцию, превратившись в поножовщину.

И здесь в дело вступили тщательно отработанные на тренировках приемы ножевого боя. Точные тычки снизу, подсечки, молниеносные сбросы тел под ноги набегающим – скорость и выучка диверсантов делали свое дело. Теперь русские разменивали одну свою жизнь уже на три, а то и четыре турецких.

Но враг всё прибывал, и численное превосходство гарнизона начинало давить.

– Пли! – гаркнул Чеботарь.

Этот приказ был отдан как раз в тот момент, когда турки, оправившись от первоначальной неразберихи, перестали лезть поодиночке. Сбившись в плотные группы с яростными криками «Аллах Акбар!», они ринулись на еще не до конца сомкнутый вагенбург посреди площади.

Одновременно часть османских стрелков рванула на крепостные стены, резонно полагая, что сверху, с безопасного парапета, они расстреляют скопившихся внизу гяуров как куропаток. Но они жестоко ошиблись. Русские снайперы, заранее получившие приказ контролировать гребень стен, уже ждали их.

Дистанция была пистолетной, а выучка стрелков – исключительной. Как только над зубцами показались первые тюрбаны, штуцера плюнули огнем. Тяжелые пули сносили туркам головы, наглядно доказывая: идея расстрелять диверсантов сверху была действительно убийственной – но только для самих осажденных.

– Ба-бах! Ба-бах!

Две корабельные карронады, скрытые до поры в фургонах, рявкнули дуплетом. Облака сизого дыма заволокли площадь. Заряд свинцовой картечи ударил в набегающую толпу турок с такой сокрушительной силой, словно исполинский дворник одним взмахом жесткой метлы вымел кровавую пыль с каменных плит двора.

– Тра-та-та! Тра-та-та! – тут же, перекрывая стоны, застучала одна картечница Нартова, следом подхватила вторая, буквально разрезая наступающие порядки.

Запас храбрости у турецкой пехоты, пытавшейся с наскока проломить гуляй-город, мгновенно испарился, упав до нуля. Строй брызнул во все стороны: кто-то с воем падал на землю, прячась за грудами тел товарищей, кто-то в панике бросился к немногочисленным внутренним постройкам и складам, ища спасения от свинцового града.

Из-за укрытий уже доносились истошные вопли турецких офицеров, пытающихся собрать рассыпавшийся гарнизон. Но у Чеботаря был готов ответ и на это: отдельный десяток отборных стрелков ориентировался исключительно на эти командирские рыки.

Стоило кому-то открыть рот, чтобы отдать приказ – и конусная пуля с расширяющейся юбкой тут же затыкала его навсегда. Командная цепь турок рвалась, лишая их последней возможности организованно отразить эту дерзкую, безумную, но математически выверенную атаку.

– Ударному плутонгу – приготовиться! – голос Чеботаря звучал спокойно, холодно и рассудительно, прорезаясь сквозь какофонию турецкой боли и русского напора.

Первый ударный плутонг – прообраз будущих штурмовых групп – изготовился к броску. В авангарде встали два плечистых гренадера, сжимающие в руках тяжелые стальные щиты. Их задача – идти тараном, закрывая себя и тех, кто двинется следом, шаг в шаг, чтобы не сбить темп и не запутаться в ногах под огнем.

– Щиты вперед и поверх! – рявкнул Корней, корректируя построение.

Он выждал секунду, пока бойцы во втором ряду не подняли свои щиты под углом, создав над головами штурмовиков покатую стальную крышу («черепаху»), защищающую от случайных выстрелов со стен.

– На первый бастион! – Чеботарь выбросил руку, задавая вектор атаки. – Третий стрелковый плутонг – прикрыть ударников!

Десяток снайперских штуцеров мгновенно развернулся в сторону бастиона, выискивая цели в пороховом дыму.

Корней уже засек главную угрозу: там, на каменном балконе над воротами, артиллерийская прислуга гарнизона, надрываясь от натуги, судорожно пыталась развернуть тяжелые крепостные орудия жерлами внутрь двора. Чеботарь сильно сомневался, что туркам удастся выстрелить – лафеты старого образца просто не позволяли опустить ствол настолько низко. Здесь не было новейших поворотных механизмов, какие русские встречали при штурме Перекопа. Исакча была глубоко тыловой крепостью, и снабжали ее по остаточному принципу. Но рисковать, оставляя пушки, пусть и не современные, прошлого века, у себя над головой, Корней не собирался.

Бастион нужно было брать.

Но если эти чугунные глотки на стене всё-таки рявкнут, русские диверсанты умоются такой кровью, что взятие цитадели потеряет всякий смысл. Отряд просто перестанет существовать, похоронив под своими обломками саму цель этой отчаянной миссии в глубоком османском тылу.

Действуя молниеносно, на мышечной памяти, вбитой на полигонах, первый ударный плутонг рванул к каменной лестнице, ведущей на бастион. Заслон у ступеней оказался хлипким: основные силы турок либо гибли в мясорубке у главных ворот, где всё еще кипела страшная сеча, либо готовились ко второму броску на русский вагенбург, ощетинившийся стволами в центре плаца.

– Бах! Бах! – сквозь сплошной гул боя Чеботарь безошибочно вычленил хлесткие выстрелы штуцеров. Это снайперы прицельно снимали часовых у подножия лестницы.

Тут же командир штурмовиков рявкнул приказ, и две чугунные гранаты с шипящими фитилями полетели в кучку защитников, перекрывающих подъем.

– Ба-бах! – сдвоенный разрыв ударил по ушам.

Рваный металл брызнул во все стороны, со звоном впиваясь в надвинутые стальные щиты русского авангарда. Щиты выдержали, но один случайный, предательский осколок своей же гранаты ударил ниже кромки, впившись в голень передового щитового. Боец охнул, подкосился и рухнул на камни, ломая плотный строй и открывая половину прохода.

Оставшиеся на ногах трое турок на удивление не дрогнули и не побежали. Один из них, выхватив тяжелый пистолет, не раздумывая выстрелил в образовавшуюся брешь. Свинцовая пуля смела еще одного русского штурмовика; тот повалился навзничь, увлекая за собой идущего следом товарища. Атака захлебывалась.

– Бросай щиты! В штыки! – взревел командир плутонга.

Отбросив ненужную теперь сталь, оставшиеся штурмовики рванули вперед. Они смели эту троицу турок в долю секунды, прошив их штыками, словно не заметив. Русские взлетели по крутой лестнице бастиона с нечеловеческой скоростью – сказались месяцы адских тренировок, сотни верст марш-бросков с полной выкладкой, часы, проведенные на канатах и штурмовых полосах.

Увидев вынырнувших из порохового дыма разъяренных гяуров, турецкие пушкари бросили свое дело. Каким-то чудом им уже удалось задрать станины и опустить жерла орудий так низко, чтобы ударить по вагенбургу, но поднести фитили они не успели. С воплями ужаса артиллеристы брызнули в рассыпную вдоль крепостной стены.

– Второй ударный плутонг! Бегом к первому бастиону! Взять пушки, быть готовыми к залпу! – хладнокровно скомандовал Чеботарь. Сам он стоял в самом центре вагенбурга, плотно прикрытый тремя стальными щитами своих телохранителей, и дирижировал боем.

Второй плутонг был отрядом универсалов: эти парни умели не только работать штыком и ножом, но и виртуозно обращаться с любой артиллерией. План Корнея вступал в решающую фазу.

Логика была железной: нужно немедленно захватить батареи. Во-первых, ударить шрапнелью по тем пехотным полкам османов, которые сейчас опомнятся на понтонах и бросятся на выручку гарнизону – орудия доходчиво объяснят им, что цитадель сменила хозяев.

Во-вторых, нужно накрыть огнем турецкий лагерь на противоположном берегу. Сеять панику и смерть, бережно сохраняя при этом саму переправу. Нужно пустить туркам столько крови, чтобы, когда в небо взовьется сигнальная ракета, основная часть русского отряда – тысяча конных сабель, затаившихся в двух верстах отсюда – могла ворваться на мост и хладнокровно добить обескровленного, обезумевшего от ужаса врага.

Шла лишь двенадцатая минута боя, но время спрессовалось, растянувшись в кровавую вечность.

Турки, закрепившиеся на участках стены, не имевших ни зубцов, ни бойниц, оказались как на ладони. Укрыться от снайперского огня им было совершенно негде. Русские пули выбивали их десятками, превращая парапет в бойню, но сопротивление османов, ослепленных отчаянием, оставалось яростным.

– Очнулся? – гаркнул Чеботарь, когда двое диверсантов по его знаку подтащили к нему за шиворот пришедшего в себя турецкого бёлюк-баши, исполнявшего обязанности коменданта.

Пленник обвел командира мутным взглядом, презрительно скривил разбитые губы и смачно сплюнул кровью прямо на пыльный сапог Корнея. Юнец инстинктивно зажмурился, ожидая, что сейчас ему прилетит в челюсть за такую дерзость, но Чеботарь лишь холодно усмехнулся.

– Переведи этому щенку, – невозмутимо бросил Корней толмачу. – Пусть вместо того, чтобы плеваться, отдаст своим людям приказ сложить оружие. Они уйдут из цитадели живыми и со своими знаменами. А скоро и мы отсюда уйдем. Пусть потом возвращается и «героически» берет пустую крепость. Лучшего предложения в его жизни уже не будет. Правда, пороховые склады и часть стены мы на прощание всё же взорвем.

Впрочем, Корней и сам понимал: остановить эту мясорубку приказом уже невозможно. Османы, одуревшие от пороховой гари, крови и бешенства, превратились в неуправляемую толпу. Они бы просто не услышали своего командира за грохотом выстрелов и лязгом стали.

Выслушав перевод, гордый аристократ вновь харкнул русскому на сапог. Что ж, на что напрашивался, то и получил. Корней коротким, но страшно сильным ударом кованого носка сапога снизу-вверх пробил турку в голову. Раздался тошнотворный хруст, и комендант обмяк, рухнув на камни тряпичной куклой. Выжил ли он после этого – Корнея не интересовало.

А тем временем снаружи, за стенами Исакчи, земля уже гудела. Огромное облако пыли стремительно катилось к распахнутым воротам – тысяча русских всадников, переодетых в османские мундиры, летела на штурм.

Хаос, царивший вокруг, достиг своего апогея. Сотня турецких сипахов из передового лагеря, только что сошедшая с понтонов, увидев несущуюся к форту кавалерию, не задумываясь пришпорила коней и устремилась следом. Туркам и в голову не пришло поражать в спины тех, за кем они гнались – они были свято уверены, что это свежий турецкий полк спешит на помощь гарнизону, внутри которого творится непонятно что.

Русские командиры, скачущие в арьергарде, видели этот «хвост». По цепочке вперед передали, что на плечах висит турецкая конница. Но останавливаться, дробить силы или принимать бой в поле никто не собирался. Главной и единственной целью было ворваться в цитадель. А если следом влетят еще сто сипахов… пусть лезут в пасть.

К тому моменту диверсанты уже подали сигнал: надвратная часть и артиллерия под их полным контролем.

С высоты бастиона картина была видна как на ладони. Бойцы второго ударного плутонга, захватившие орудия, уже споро развернули тяжелые стволы в сторону дороги. Они четко видели цель – отряд сипахов отставал от лавины русской конницы всего на сотню шагов. Расстояние мизерное, но для опытных пушкарей этого было вполне достаточно. Оставалось лишь взять ювелирное упреждение, чтобы пропустить в ворота своих и снести свинцовым шквалом тех, кто дышал им в затылок.

– Ложись! – истошный крик разорвал грохот боя.

– Ба-бах!

Чугунная граната с шипением ударилась о камни и разорвалась в нескольких шагах от Чеботаря. Стальные щиты телохранителей глухо звякнули, приняв на себя сноп мелких осколков. Двое русских бойцов, стоявших чуть сбоку, сдавленно охнули: одному посекло ногу, другой выронил штуцер, схватившись за окровавленную руку. Раны были не смертельными, но раненый боец в такой мясорубке – это уже пробитая брешь в обороне.

Чеботарь нутром, кожей почувствовал, как меняется рисунок боя. Да, диверсанты уже покрошили врага изрядно. Да, вторая волна османской атаки захлебнулась в собственной крови, напоровшись на шквальный огонь картечниц. Но турки начали приходить в себя. Они больше не лезли напролом тупой, ослепленной яростью толпой – за исключением тех, кто насмерть рубился в узком створе ворот, где в жуткой давке уже невозможно было даже поднять руку для замаха.

На остальных участках двора защитники начали концентрироваться, искать укрытия, использовать гранаты. Эта разорвавшаяся бомба была первым звоночком: турки начали методично искать способ выжечь диверсантов из центра цитадели.

Крепость всё еще не была взята. Русские завязли. Если помощь не придет в ближайшие минуты – или даже секунды – турки найдут слабое место, и потери отряда начнут расти в геометрической прогрессии.

Время стремительно утекало сквозь пальцы, отмеряя удары сердца.

* * *

Кавалерийскую лавину вел Игнат. Он, как никто другой, понимал, насколько важно было ворваться в цитадель именно сейчас, пока всё висит на волоске. Но еще лучше он понимал, что нельзя привести на своих плечах весь османский лагерь.

Если поддаться эмоциям, если преждевременно пустить лошадей в галоп, турецкий лагерь у переправы мгновенно всполошится. Поэтому сначала тысячный отряд русских всадников, облаченных в османскую форму, шел мерным, невозмутимым шагом.

Игнат, ехавший в авангарде, даже степенно кивнул какому-то встречному турецкому офицеру, привычным жестом провел ладонями по лицу и воздел руки к небу, беззвучно славя Аллаха. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кураж…

И только тогда, когда хвост их огромной колонны миновал последние шатры турецкого лагеря, оторвавшись от них шагов на сто, Игнат выхватил клинок.

– В галоп! Марш!

Маскировка была сброшена. Тысячный отряд, словно единый стальной организм, резко свернул с Аккерманского тракта и, набирая скорость, устремился прямо к центральным воротам Исакчи.

Издали зрелище у ворот вызывало оторопь – почему в проеме копошится такая плотная, неподвижная масса людей? Но по мере приближения становилось ясно: там, в каменном мешке, кипела такая неистовая, первобытная резня, какой эта война, пожалуй, еще не знала.

Игнат вскинул голову. На надвратной башне трепетал флаг. Красный. Сердце екнуло. Если бы там реял русский триколор, это означало бы, что крепость полностью пала. Красный стяг был условным сигналом Чеботаря: «Мы внутри, но держимся из последних сил. Бой продолжается».

А бились они не просто за старые стены. Они бились за стратегический нерв османской армии – единственную на пятьсот верст вокруг переправу. За новейший понтонный мост, возведенный по чертежам французских инженеров, способный выдержать вес тяжелой осадной артиллерии, которая как раз готовилась форсировать Дунай.

До ворот оставалось двести метров. Дробь копыт слилась в сплошной, оглушительный гул надвигающегося землетрясения.

Русские диверсанты, насмерть стоявшие в проеме ворот, услышали этот гул. По рядам пронесся условный крик. И вдруг, словно по волшебству, русские бойцы мгновенно разорвали дистанцию и брызнули в разные стороны, вжимаясь в стены и открывая широкий проход.

Окровавленные, тяжело дышащие османы у ворот на секунду замерли в недоумении, лишившись противника. А в следующую секунду они подняли глаза и увидели, как прямо на них, в распахнутую пасть ворот, на полном скаку влетает стальная конная лавина.

Русские диверсанты хлынули из ворот, по команде расступаясь в стороны. За ними, словно выдавливаемая из узкого горнила масса, вывалились турки – обессиленные, израненные, залитые чужой и своей кровью. В той жуткой толчее многие получали смертельные ножевые ранения, но даже не падали на землю – давка была такой, что мертвецы стояли в строю вместе с живыми. Некоторые задыхались в тесноте, так и не успев поднять оружие.

Вырвавшись на простор, османы поначалу даже не поняли, какая угроза нависла над ними. Выстраивающаяся в боевые порядки русская конница казалась им миражом. Турки просто закрывали глаза и жадно дышали. Кашляли, глотали воздух, пропитанный пороховой гарью и тошнотворным запахом свежей крови, но дышали.

То же самое делали и русские бойцы, но они успели отскочить с линии атаки. Многие в изнеможении падали на пожухлую траву давно пересохшего рва, тяжело переводя дух.

А в следующую секунду передовой клин кавалерии врезался в толпу. Игнат, выставив вперед копье, с ходу насадил на него первого турка, оставляя древко в теле опешившего врага, во взгляде которого промелькнуло чуть ли не облегчение от скорого избавления.

Сейчас даже не люди прорубали дорогу в цитадель – тяжелые кавалерийские кони своим живым тараном сшибали, втаптывали в каменные плиты тех защитников, что еще оставались в проеме ворот.

Внутри крепости выстрелы слились в сплошной треск. Чеботарь отдал жесткий приказ: отсекать свинцом любого, кто попытается приблизиться к вратам, даже несмотря на то, что внутри цитадели его бойцы всё еще отбивались от несломленных турок.

– Ба-бах! – две пушки на стене, захваченные ударным плутонгом, изрыгнули снопы пламени.

Турецкие сипахи, скакавшие следом за конницей Игната, наконец осознали, что угодили в смертельную ловушку. Они попытались развернуть коней, но сделать это на полном скаку было почти невозможно. Свинцовый град шрапнели ударил им в спины и бока, безжалостно выкашивая ряды.

Будь у Игната возможность свободно маневрировать, он бы развернул пару сотен сабель и ударил по растерявшимся, понесшим потери сипахам. Но у ворот уже образовалась чудовищная пробка. Протиснуться внутрь всем скопом, всеми девятьюстами двадцатью пятью всадниками, было физически невозможно.

Тем временем крепость начала сдаваться. Как только первые две сотни русских кавалеристов лавиной растеклись по внутреннему двору, остатки гарнизона поняли: это не подкрепление. Это конец.

Самые отчаянные турки, готовые бросаться на пули с голыми руками, уже лежали мертвыми у ворот или были точечно выбиты снайперами. Оставшиеся в живых – в основном необстрелянный молодняк и те, чей дух был окончательно сломлен бойней – тряслись от страха, бросая оружие к ногам победителей. Они были не чета своим павшим товарищам.

Но командиры понимали: это лишь начало сражения. Да, самая кровавая часть штурма позади. Теперь оставалось огнем и сталью отогнать турок от переправы. А затем – беспрепятственно пройти на тот берег, разрушая всё за собой, обрубая мосты и уходя в глубокий османский тыл.

Они уже изрядно наследили, и на том берегу их наверняка будут ждать. Но собрать с ходу пятитысячный корпус, способный уничтожить мобильный русский отряд – насчитывающий теперь, пусть и за вычетом тридцати шести погибших, более двух с половиной тысяч бойцов с инновационным вооружением – туркам вряд ли удастся.

Правда, для этого требовалось одно – действовать стремительно. Нужно было уходить как можно дальше от захваченной переправы и растворяться на вражеской территории. Оставаться здесь, на этом стратегическом бутылочном горлышке, было равносильно самоубийству: к понтонам, пусть разрозненно, но непрерывным потоком неизбежно будут стягиваться всё новые и новые османские полки, идущие маршем на подмогу Великому визирю под Перекоп.

Каждая минута промедления у Дуная грозила тем, что диверсионный отряд просто захлебнется в этой бесконечной волне вражеских подкреплений. Медлить было нельзя ни секунды.