Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

В дрожащих руках я держал плотные листы бумаги. Часом ранее, загоняя лошадей в мыло, в лагерь ворвался очередной фельдъегерь. Он привез увесистую сумку с докладами Сената и сводками из стылого Петербурга – бумагами невероятной государственной важности. Но всё это сейчас сиротливо лежало на краю стола. Главным сокровищем были личные письма.

Я провел загрубевшим пальцем по сломанной сургучной печати и вполголоса, вчитываясь в неровные строки, произнес:

«Батюшка мой, свет очей моих… Сердечко моё изнывает от беспокойства о том, как ты там, среди войны и лишений. Мы, строго по твоему домашнему закону, собираемся за обедом всей семьей и только о том и говорим, как тебя нам не хватает. И матушка наша, супружница твоя, Мария Дмитриевна, которую приняли, как ты ее принял в дом, и мы сами так и рвемся в кареты, чтобы броситься к тебе. Дозволь хоть кому-нибудь прибыть в ставку, унять тревогу сердца своего…»

Это писала Наталья Петровна. Моя девочка. Та самая, чья жизнь в моей первоначальной, жестокой реальности оборвалась слишком рано, угаснув в детстве. А здесь, вырванная у смерти моими стараниями, она не переставала меня удивлять. Признаться, одно время мой отравленный интригами разум шептал: таких идеальных детей при дворах не бывает.

Я присматривался к ней, следил, искал фальшь. Ждал, что она играет роль, ловко манипулируя чувствами стареющего императора. Даже к ребенку у меня была толика недоверия. Не верилось, что ребенок столь идеальный. И не нашел ни единой червоточины. Ни капли лжи. Теперь я просто закрывал глаза и наслаждался светом её строк, которые по своей обезоруживающей нежности могли сравниться разве что с посланиями моей супруги.

Письма другой дочери – Елизаветы – были иными. Бурная, неукротимая Лизка прятала свою любовь за резкостью и бравадой. Ей попросту некогда было заниматься эпистолярным кружевом, ведь моя некогда своенравная дочь стремительно и без остатка растворялась в своей новой роли: в семье, в муже, в первенце. Ее благоверный, Борька, сейчас со своими полками месил грязь где-то на подступах к Хаджибею, рискуя сложить голову под турецкими пулями.

Но вот что поразительно: Лизка ни разу ему не изменила. Я знал это наверняка, потому что моя Тайная канцелярия следила за спальнями дочерей так же пристально, как за вражескими послами. Любой адюльтер внутри императорской семьи – это не просто позор, это детонатор мощнейшего политического кризиса.

Оказалось, в той, не случившейся истории, Елизавете просто не досталось нормального мужа. Мужчины ей под стать – такого же шабутного, удачливого, красивого, способного обуздать ее огненный нрав любовью. Там она осталась бездетной. Здесь – уже качала младенца, и я нутром чуял: будут еще. Династия пускала крепкие корни.

Тяжелые размышления прервал тихий скрип двери. Из-за ширмы неслышно вынырнула тень секретаря.

– Ваше Величество, прибыл Артемий Петрович Волынский, – бесстрастно доложил Макаров.

Я медленно свернул письмо Натальи, бережно пряча его в шкатулку.

– Фельдъегеря, что с вестями о моей болезни умчался, вернули? – глухо спросил я, не поднимая глаз.

Макаров виновато склонил голову, но голос его остался тверд:

– Не угнались пока, государь. Уж больно прыткий и двужильный малый попался. Две ночи в седле гнал, ни на одном яме не останавливался дольше чем на смену лошадей. Но мы тотчас пустили следом другого, на самых резвых скакунах. Приказ дан жесткий: лететь быстрее ветра, загнать хоть десяток коней, но первого перехватить и пакет изъять.

Знакомая, удушливая волна Гнева уже начала подниматься со дна души, обжигая внутренности. Рука сама собой сжалась в кулак, готовая обрушиться на подлокотник. Но взгляд снова упал на расправленный лист бумаги. На эти безупречные, каллиграфически выверенные строчки, выведенные рукой моей дочери. Кулак медленно разжался.

Я, наверное, глуповато и совершенно не по-императорски улыбнулся, чувствуя, как отступает темная, кровавая пелена. Вот оно – мое единственное безотказное оружие против того звериного бешенства, что отравляет мне кровь.

Двери распахнулись, и в сумрак моего кабинета, пропитанного гарью и запахами лекарств, шагнул настоящий щеголь.

Что ж, поговорим об устройстве Новороссии. В очередной раз пройдемся по пунктам развития края. Подсчитаем деньги, наметим проекты. Мне уезжать, Волынскому водворять в жизнь многое. Но что-то боли мои не дают спокойствия. Хватит ли терпения на разговор?

Глава 9

Киев.

23 июля 1726 года.

Артемий Петрович Волынский умел подать себя так, словно находился не у меня на приеме, в достаточно аскетичном кабинете, а в зеркальной галерее Версаля. Глядя на него, я вдруг поймал странное дежавю. Нет, не мое – это всколыхнулись глубинные, чужие воспоминания прежнего Петра Алексеевича.

Прямо перед глазами встал призрак прошлого: точно так же чванливо, с этаким небрежным высокомерием фаворита держался когда-то князь Василий Васильевич Голицын. Тот тоже обожал это нелепое смешение польского кунтуша и европейского камзола, рядился в пестрые шелка, выглядя как экзотический попугай на фоне суровых военных мундиров. Впрочем, сейчас этот кричащий стиль среди столичной знати считался пиком моды.

Нужно будет серьезно поработать. Слишком уж пестро получается, когда идет соединения польского и европейского платья. Петушиный стиль не для русского мужа!

– Ты чего так вырядился, Артемий? – усмехнулся я, окинув взглядом его расшитый наряд. – Али молодку какую в обозе присмотрел? Боле в таком виде ко мне не являйся. Умеренность в нарядах при службе – это то, что требую я. Пока прощаю, но пока…

Волынский ничуть не смутился, лишь изящно поклонился:

– Никак нет, Ваше Величество, девиц не приметил. Ежели вид мой неуместен сего дня – прикажете, тотчас отправлюсь переодеться. Но… – он запнулся, бросив быстрый, цепкий взгляд на мое осунувшееся лицо. – Позвольте спросить, государь, здоровье ваше… всё ли в порядке?

– Всё со мной, Артемий Петрович, в полнейшем порядке, – отчеканил я, отрезая путь к дальнейшим расспросам. Холодный металл в моем голосе заставил щеголя подобраться. – Ты об этом не беспокойся, я еще вас всех переживу на зло ворогам. Хотя, дай Бог вам долгих лет, конечно. Оставь политесы. Давай к делу!

Волынский мгновенно сбросил маску вальяжного вельможи. Лицо его сделалось по-деловому сосредоточенным. Из-под полы он извлек пухлый том в тисненой кожаной обложке – свой «кроссбух». Один из тех, что я лично вручил высшим сановникам для систематизации государственной машины. Он принялся торопливо перелистывать плотные страницы.

По сути, это был обычный ежедневник из моего прошлого. Сперва мне казалось, что наладить выпуск такой канцелярской безделицы – пара пустяков. Но реалии восемнадцатого века ударили наотмашь. И главной преградой стало то, что нового, упрощенного гражданского алфавита, введенного моим указом перед самым отъездом в Киев, почти никто толком не знал!

Так что этот блокнот стал еще и инструментом принудительного обучения. Первая половина книжицы представляла собой алфавитный указатель, где листы делились строго по новым литерам, заставляя вельмож зубрить новую азбуку.

Вторая же половина была расчерчена на конкретные даты – на каждый божий день. Я завел жесткое правило: внезапно требовать эти кроссбухи на проверку. Брал блокнот и холодно смотрел, чем занимался мой министр, скажем, ровно месяц назад. Можно было проверить, так ли это, было ли дело сделано. Ну а если уж пыль в глаза кто швырнуть хотел, то такие попытки пресекал быстро, будь это даже в ежедневнике самого канцлера.

Любое государственное действие должно было оставлять чернильный след. А утеря этой книжицы, о чем я предупредил крайне доходчиво, приравнивалась к увольнению с волчьим билетом по полнейшей несостоятельности.

Дорогое вышло удовольствие, пахнущее свежей типографской краской и воском. На Печатном дворе мастера, конечно, приобрели колоссальный опыт, ломая головы над моей задумкой. Но себестоимость кусалась. Сейчас один такой ежедневник обходился чиновнику аж в семнадцать рублей! Сумасшедшие деньги. Да, казна делала наценку примерно вдвое, продавая их чиновникам, но процесс оставался дьявольски трудоемким. Наши мануфактуры пока физически задыхались, не в силах массово производить эти вещицы. А на них был спрос. Такой придумки и в Европе не было.

Зато как фантастически заработала мысль у нашего неповоротливого чиновничества! Когда над душой висит угроза царской проверки ежедневника, они с ужасом осознавали, что страницы пустуют… И им приходилось даже в выходные дни делать хоть что-то на благо империи, лишь бы вписать пару спасительных строк. Конечно, без мелких приписок не обходилось. Но куда чаще, скованный липким страхом перед внезапной ревизией из моей канцелярии, ленивый столоначальник с тяжким вздохом отрывал свою пятую точку от кресла и шел реально работать.

Глядя, как Волынский деловито водит пальцем по исписанным столбцам, я усмехнулся про себя. Вот в этом и кроется извращенная, но невероятно действенная прелесть русского самодержавия. Моя ничем не ограниченная власть давала мне право превратить кусок сшитой бумаги в безжалостный хлыст. В неоспоримое доказательство либо радения за Отечество, либо позорной нерадивости, за которой неминуемо следовала расплата.

Стонут, ох как стонут в голос мои сановные мужи! А ведь это только начало. С тех пор, как я железной рукой ввел новые порядки, жизнь их столичная, неспешная и сытая, дала глубокую трещину. Обновленный Устав по службе, который я безжалостно перекроил из старых, еще прежним Петром заложенных уложений, теперь содержал документы первой, непреложной необходимости. И главным орудием этой новой бюрократической пытки стал он – этот самый проклятый ими «царский блокнот».

– Почитай-ка мне, Артемий Петрович, что ты там за последний месяц на благо империи сотворил, – негромко, но веско произнес я.

Волынский откровенно замешкался. Звук перелистываемых плотных страниц в повисшей тишине казался оглушительным. По тому, как неуверенно скользили его пальцы по кромкам, как бегал взгляд, силясь выцепить нужную дату, было предельно ясно: открывал он этот кроссбух далеко не каждый день, и ориентировался в собственном расписании из рук вон плохо.

– Ваше Императорское Величество! – Волынский наконец вскинул голову, картинно прижав руку к груди, и принялся отбивать легкие, изящные поклоны. – Служу токмо на благо Ваше и всей Империи Российской! И, смею заверить, записываю каждый шаг, каждый взмах руки. Давеча сам канцлер изволил проверять мои записи, сделал-таки одно крошечное замечание… Буду безмерно счастлив, коли и Вы, государь, укажете на недочеты, дабы я в ту же секунду смог их исторгнуть!

Сладкий яд лести полился рекой, сопровождаемый театральными взмахами расшитых рукавов.

– Полно юлить. Давай быстро пройдемся по тем статьям твоей прожектированной записки, которые вызвали у меня недоумение. И в чем-то несогласие, – жестко оборвал я его словесные кружева, переходя к сути.

И в этот самый миг в правый бок словно с размаху вогнали раскаленный, ржавый гвоздь.

Удар боли был такой сокрушительной силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах, а легкие отказались вдыхать спертый воздух кабинета. Я вцепился в столешницу так, что побелели костяшки, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я не подал и виду.

Лишь внутри липкой волной поднялся первобытный, животный страх. Нет, я не боялся смерти от этой рези. Я испугался того, что Волынский – этот прожженный, амбициозный хищник – прямо сейчас увидит моего перекошенное мукой лицо. Увидит слабость. В стае волков вожак не имеет права хромать: почуяв запах крови, порвут на куски.

Нужно было во что бы то ни стало ускорить встречу. Если суждено корчиться в агонии, то я предпочту делать это в глухом одиночестве ночи. Или, в крайнем случае, в компании пугливого, но полезного доктора Пузикова. К слову, у этого нелепого лекаря оказалась поразительная, редчайшая для этого жестокого века эмпатия – он физически сопереживал чужой боли. Если со временем он научится сохранять при этом ледяной рассудок хирурга и принимать жесткие медицинские решения, из него вырастет истинный врач от Бога.

С трудом сглотнув вставший в горле ком и подавив стон, я взял со стола толстый графитовый карандаш.

– Итак, Волынский. Я в корне не согласен с твоей идеей массового переселения греков и армян в Дикое поле, – ровным, стальным голосом произнес я, с нажимом подчеркивая один из абзацев в плане развития Новороссии. Программа эта писалась под моим диктатом, но многие детали додумывал Артемий.

Искоса наблюдая за ним, я искренне не понимал: почему этот умный сановник наступает на те же самые грабли, что и Григорий Потемкин в моей прежней реальности? Какая-то историческая фатальность. Зачем срывать с насиженных мест, с черноморского побережья армянских и греческих купцов, руководствуясь параноидальным страхом, что они «могут оказаться не вполне лояльными» империи?

– Скажи мне на милость, а кто тогда торговлей заниматься будет? – я вперил в него тяжелый взгляд. – Или ты свято веруешь, что мы тут кровь проливаем впустую, не добьемся от турок открытия проливов и не пустим свои корабли в Южную Европу? В России и без того катастрофически мало людей, способных к истинной коммерции, к сложным финансовым оборотам! Нет уж. Оставим их на побережье. Более того, на первых порах я готов закрывать глаза на то, что они потянут контрабанду. А еще лучше – мы эту самую контрабанду жестко подчиним государству. И это принесет казне куда больше пользы, чем попытка содрать с них прямую подать.

Волынский замер, уставившись на меня совершенно круглыми, непонимающими глазами. Его стройная картина мира дала трещину. В голове сановника восемнадцатого века просто не могли срастись два взаимоисключающих понятия. С одной стороны – контрабанда, которую надлежит выжигать каленым железом. С другой – контрабанда, тайно контролируемая и поощряемая самой короной. Ведь если она подчинена государству, то это уже и не контрабанда вовсе, а самая что ни на есть изощренная монопольная торговля!

Читать ему лекции по макроэкономике я не собирался, но уверен – главный посыл этот лис уловил блестяще. Государство должно извлекать звонкую монету из всего. Оставить Крым и Черноморское побережье без этих пронырливых, деловитых торговцев – всё равно, что в моем будущем обесточить целый регион, отрубив ему электричество. Жизнь там просто замрет. А мне на этих отвоеванных кровью берегах нужна пульсирующая, богатая жизнь. Незаконная? Так пусть государство возглавит беззаконие, постепенно вводя его в правовое поле, но не забывая о прибыли и довольствии населения.

– Так что с этой блажью ты должен разобраться. Я категорически против выселения. Ежели у тебя найдутся железобетонные доказательства твоей правоты – я их жду. А если ты просто печешься о том, чтобы торговлей на Черном море занимались исключительно русские, то мы поступим тоньше. Сделаем для нашего купечества небольшое снижение пошлин. Слышишь? Небольшое. Чтобы они имели выгодное преимущество, но конкуренция при этом никуда не исчезла. Ты вообще понимаешь суть слова «конкуренция»?

Волынский часто-часто закивал, преданно глядя мне в рот, словно нерадивый школяр, сидящий за партой перед суровым учителем. Да, они все сейчас держатся со мной именно так. Ну и пусть. Единственное, на что мне остается уповать – так это на собственную компетенцию. Впрочем, если судить по тому, что дела в империи идут не так уж скверно (если вынести за скобки непредсказуемую войну с османами), то знаний и хватки мне пока хватает.

Я ткнул пальцем в следующий пункт программы, стараясь не морщиться от пульсирующей в боку боли.

– Далее. Насчет виноградарства и производства вина. Тут размах нужен куда шире! У тебя уже на столе должны лежать списки тех людей, кто лозу возделывать будет. Знаю я, что некоторые греки да армяне и сейчас в Крыму крохотные виноградники держат. Так вот, их нужно расширять безмерно. Да пусть хоть весь Крым сплошным виноградником станет! Будем меньше французской да венгерской кислятины втридорога закупать. Свое вино пить станем, а со временем излишки – им же, в Европу, и продавать начнем.

Я перевел взгляд ниже. Разведение коней. Вчитался, мысленно взвешивая каждое слово. Вроде бы никаких изъянов, написано весьма мудро… А впрочем, стой.

– Вот здесь изволь дополнить, – я постучал тяжелым карандашом по бумаге. – Разведение коней – это прекрасно, но нужно массово разводить мулов. Вписывай отдельной строкой.

Волынский торопливо заскрипел пером в своем кроссбухе, а я погрузился в размышления.

Мулы. Этот удивительный гибрид кобылы и осла – пожалуй, самый удачный практический эксперимент человечества, по крайней мере, до появления серьезной науки генетики в моем родном времени. Да, у них есть один фатальный недостаток: мулы бесплодны и не дают потомства. Но во всем остальном им цены нет.

При росте, среднем между лошадью и ослом, они зачастую превосходят коней в силе. Если брать коэффициент тягловой мощи к массе тела, мул выигрывает у лошади играючи. А главное – он абсолютно, феноменально неприхотлив. Простому крестьянину, который поедет осваивать Дикое поле, прокормить такую животину не составит никакого труда. Это строевого коня, чтобы он был сильным и выносливым, нужно холить, лелеять и щедро кормить овсом да зерном. На одной жухлой траве благородный скакун быстро протянет ноги. Да и сельская кляча на травяной диете не потянет плуг даже после того, как будет поднята целина и земля станет более податливой к возделыванию.

Мулу же достаточно простых харчей. Более того, там, где породистый конь в мыле падет от усталости, тяжело навьюченный мул будет упрямо идти дальше. А проходимость им досталась в наследство от ослов. Для изрезанного балками юга и горных троп Крыма лучшего транспорта просто не сыскать.

– А если мы еще и применим тот новый способ размножения скота, что давеча утвержден в нашей Академии наук как состоятельный и весьма полезный, то мулов можно – и нужно! – начать выводить прямо сейчас. Сделать поголовье тысяч в сто, а то и больше, и просто поддерживать его численность. И для этого на первых порах хватит всего одного толково устроенного завода, – говорил я.

Я диктовал, а Волынский, усердно сопя, скрипел шариковой ручкой в своем кроссбухе. Сейчас такие приспособления, производящиеся штучно опытными ювелирами, есть только у министров и моей канцелярии. А больше и не нужно. Чернила недешевые к ним, нужны особые, которые пока только в одной алхимической лаборатории и научились делать.

В целом, мы уже окончательно определились с вектором развития и подсчитали примерные барыши, которые должно приносить бывшее Крымское ханство при новой экономической системе.

Первое, что, на мой взгляд, обязано дать колоссальную прибыль и превратить Новороссию в мощный промышленный центр – это овцеводство. Производство шерстяных тканей, сукна для армейских мундиров, одеял и теплой одежды. Кроме того, это надежная основа продовольственной безопасности всего южного края.

Второе, что принесет немало золота – пусть не сразу, но лет через пять я твердо рассчитываю на отдачу – виноделие. Да, татарским мусульманам по вере их пророком виноградным соком броженым заниматься не след.

Но именно поэтому я и твержу: пусть остаются греки да армяне! Более того, нужно переманивать сюда французов и итальянцев, чтобы ставили культуру виноградарства. Крым с его благодатным солнцем – такая природная зона, где лоза будет зреть не хуже, чем на юге Франции. Так отчего же нашему вину быть хуже ихнего?

Третье, что уже внедряется и дает первые плоды – коневодство. В районе Бахчисарая мы уже заложили первый крупный завод. Армия способна поглотить немыслимое число лошадей. Кажется, сколько ни строй этих гигантских конезаводов, а потребность никуда не исчезнет. Особенно сейчас, когда мы ведем тяжелые, интенсивные кампании и с нуля формируем тяжелую русскую кавалерию. Это один из главных родов войск, которому в ближайшем будущем предстоит ковать для нас новые победы, причем с прицелом уже на масштабные европейские войны.

В глобальном же замысле Новороссия должна стать крупнейшим торговым узлом – южными воротами империи. Насколько нам удастся воплотить все цели в текущей войне – пока до конца не ясно. Признаться, я самонадеянно полагал, что к этому моменту наши полки уже будут стоять где-нибудь на Дунае, пинками гоня турок к Босфору. И потому планы несколько отодвигаются к реализации.

Враг наш оказался отнюдь не дураком и не пугалом для битья. Султан прекрасно понимает, чем грозит ему проигрыш, и потому выжимает из своей империи все соки, бросая в бой колоссальные резервы, которых у Османов, к сожалению, пока еще в избытке. Ну и французы помогают, опыт еще перенимают, небось. Но ничего не поделаешь. Раз в драку ввязались, нужно биться без оглядки.

И я заставлю Блистательную Порту, как минимум, согласиться на беспрепятственный проход всех наших и иностранных коммерческих судов через проливы в русские порты Новороссии и Крыма. Это наша программа-минимум, не считая, разумеется, окончательного и безоговорочного юридического признания этих земель в составе Российской империи.

А уж если пойдет прямая торговля с Испанией, с итальянскими княжествами, да хоть с самими османами – регион неминуемо и сказочно расцветет.

– Ну, давай дальше, – тяжело вздохнул я.

Поверхностно поработать с Волынским сегодня явно не удастся. Было очевидно, что мы засядем над этими талмудами едва ли не до полуночи. Но мой расчет строился на том, что самое большее через три недели я покину ставку. И мне жизненно необходимо было убедиться, что люди, остающиеся здесь на хозяйстве, четко понимают свою задачу. Им предстояла титаническая работа: сперва сделать новые регионы самодостаточными, а затем превратить их в кузницу имперского благополучия. Ошибок я не терпел.

Снова едва заметно кольнуло в боку. Боли болями – благо, накатывали они теперь лишь изредка, и я порой даже надеялся, что это просто фантомная память истерзанного тела, – но государственная машина простоя не терпит. Работать надо.

– Перейдем к флоту… – произнес я, придвигая к себе следующую стопку бумаг.

– Ваше императорское величество, – Волынский осторожно перебрал стопку чертежей, не решаясь поднять на меня взгляд. – А тот проект строительства флота, коий был утвержден вами ранее… он более не подходит?

– Отчего же, подходит, – глухо отозвался я, тяжело постукивая костяшками пальцев по дубовой столешнице. – Но о другом я хотел спросить тебя, Артемий Петрович. Как обстоят дела с лесом? Сколько мореного дуба заготовлено под Воронежем? А сколько на Брянщине? Наладили ли на тех сушильнях печи да воздушные обдувы, как я чертил? Или мы по старинке будем корабельный лес десятками лет вялить, пока турки над нами смеяться будут?

Слова оборвались. Что-то острое, безжалостное вновь вонзилось в правый бок и раскаленной проволокой прострелило вниз, в самый пах. Боль была такой пульсирующей, такой осязаемо плотной, что скрыть ее оказалось практически невозможно. К такому удару следовало готовиться, сжав зубы и вцепившись в подлокотники, а она ударила исподтишка, подло, именно тогда, когда я уже начал надеяться, что недуг отступил. Я судорожно втянул воздух сквозь стиснутые челюсти.

Волынский мгновенно побледнел. Его показная чиновничья бравада мигом слетела.

– Ваше величество? – он подался вперед, едва не опрокинув чернильницу. – С вами всё в порядке? Сказывали, государь, что вы в недуге, но сейчас я вижу… Лицо на вас нет! Дозвольте лекаря кликнуть⁈

В его голосе звучал неподдельный, животный испуг.

– А ты о чем сейчас больше печешься, Артемий Петрович? – с трудом выдавил я, задыхаясь. Холодный пот уже катился по вискам, но я заставил себя поднять на него тяжелый, свинцовый взгляд. – О том ли ты волнуешься, что тайные мои сыщики проведали, как ты четыре сушильни приписал к тем двум дюжинам, что под Воронежем и Брянском поставлены? Или и впрямь беспокоишься, что государю твоему дурно стало?

Я выдохнул, чувствуя, как обжигает губы собственный воздух. Накатывал жестокий жар. Сердце колотилось в груди так часто и гулко, что впору было не лекаря звать, а священника, и страшно было вовсе не за себя – за державу. Я уже умирал однажды. Мне у судьбы просить больше нечего, она и так отсыпала мне сверх всякой меры, забросив в это изношенное, больное тело.

Но я молчал, превозмогая слабость, нарастающую боль и ждал ответа. Пусть знает, стервец, что глаза у меня везде. А ведь там и соглядатаев особых не требовалось – достаточно было приехать на место и по пальцам пересчитать те кирпичные печи, о которых он мне так гладко отчитывался.

Прямой вины Волынского в воровстве не было. Доклад сей ему на стол лег еще до того, как я официально возложил на него бремя генерал-губернатора Новороссии и Тавриды. Подсунули бумагу, а он и подмахнул. Но в том и вина его тягчайшая – не проверил. Не пощупал своими руками огромное хозяйство, коему отныне он полный хозяин. А ведь эти новые сушильни были жизненно необходимы! Мой новаторский метод выпарки древесины работал блестяще, экономя казне годы, и его прямой обязанностью было вцепиться в это дело бульдожьей хваткой. Проследить за всем лично, чтобы ни одна воровская крыса больше не смела казну доить и его обманывать.

Между тем приступ набирал силу, скручивая внутренности безжалостным жгутом. Я понимал: не будь сейчас в кабинете этого сановника, я бы уже рухнул на пол, подтянув колени к подбородку, и выл бы от боли. Она нарастала, затопляя сознание темной, удушливой волной.

– Повезло тебе, Артемий Петрович, что я нынче этими проклятыми коликами маюсь, – тяжело, с хрипом бросил я, чувствуя, как темнеет в глазах. – Не стану я тебя прямо сейчас воспитывать. Но погодя… взыщу так, что мало не покажется…

Боль резанула так, что я не выдержал. Воля дала сбой. Меня буквально швырнуло на пол, и я скрутился в позу эмбриона, судорожно хватая ртом воздух. Глаза у Артемия Петровича едва на лоб не полезли от непередаваемого ужаса.

При дворе все знали, насколько я терпелив и как ненавижу выказывать хоть каплю слабости на людях. Эмоции допускались лишь в узком кругу семьи, да и то предельно скупые. Я привык терпеть. Даже когда на верфи сорвавшийся тяжелый кузнечный молот влетел мне прямо в грудь, сломав ребро, я не издал ни звука, сдержав кровавый кашель за кривой, жутковатой улыбкой. А сейчас – корчился на досках, как раздавленный сапогом червь.

– Медика! – истошно, срывая голос, закричал Волынский.

Дверь едва не слетела с петель – в кабинет ворвался лекарь Пузиков.

– Что-то, докторишка, худо мне… – прохрипел я, глядя сквозь серую пелену на его лицо. – И сдается мне, не почки это вовсе.

– Но ведь песочек выходил, ваше величество, – ровным, отстраненным голосом отозвался лекарь. Будучи от природы человеком на редкость застенчивым и робким, в своем ремесле Пузиков мгновенно преображался, обретая ледяное спокойствие настоящего хирурга.

– Песочек, может, и выходил… Но сейчас я думаю о другом, – я нашел в себе силы приподняться на локте и вперил в Волынского тяжелый, не терпящий возражений взгляд. – Никому ни слова о моем приступе. Узнаю, что болтал – на колу сгною. Понял?

Генерал-губернатор, побледнев до синевы, только испуганно закивал.

– Духовника сюда. Немедленно. Завещание мое, ранее составленное, принести! И всех чиновников высших, кто нынче в Киеве обретается, – ко мне! – рубил я распоряжения, хотя каждое слово отзывалось новым взрывом огня в животе.

Что-то мой приступ усиливается. Нет, это очень серьезно.