Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Исакчи.

12 июля 1726 года.

– Подпускай их ближе… Не торопись. Пусть втянутся в горловину, – негромко, сквозь стиснутые зубы процедил Корней Чеботарь, не отрывая тяжелого взгляда от раскинувшейся внизу долины.

У подножия высоты, ощетинившись тусклым железом штыков и ятаганов, неотвратимо накатывала турецкая пехота. Часть аскеров двигалась в правильном линейном строю, безжалостно чеканя шаг под глухой, ритмичный бой барабанов, а другие валили густой, темной, фанатичной толпой.

Корней, как и замершие у каменного парапета измученные ночным боем побратимы, решительно не мог взять в толк: на что вообще надеется враг? Турецкие полковники чурбаджи уже не могли не знать, что за высокими стенами Исакчи сейчас засело около тысячи русских. Отчаянных рубак, которые только что вырезали гарнизон, захватили эту твердыню и теперь готовы были лечь костьми, но не отдать отвоеванный камень.

Да, на данный момент у османов имелось численное превосходство, но в этих природных тисках оно было ничтожным, отнюдь не критическим. Две тысячи пехотинцев против тысячи обозленных защитников стен – это верная смерть для атакующих, если у них нет тяжелой осадной артиллерии. А ее у турок не было.

Те хлипкие полевые пушки, что они сейчас волокли на себе по грязи, казались злой насмешкой: их калибр не позволил бы даже добросить чугунные ядра до верхних ярусов крепости, не то что пробить брешь в вековой кладке.

Зачем вообще тянут? Только что если решили подвести артиллерию прямо к воротам и беспрепятственно именно по воротам. Наивно. Но, с другой стороны, мало ли какие именно сведения удалось раздобыть туркам о том, какие силы сейчас засели в крепости.

И никто не отменял беспощадных законов рельефа. Крепость хищно господствовала над переправой, нависая над узким, зажатым участком суши – единственным местом, где можно было хоть как-то развернуть боевые порядки. Верста вправо, верста влево – и начинались гибельные, непролазные прибрежные болота. Смердящие гнилостными испарениями камышовые крепи, готовые мгновенно поглотить любого, кто оступится. Соваться туда было безумием, а пытаться воевать в той топи – изощренным самоубийством.

Потому османам, загнанным в эту природную кишку, не оставалось ничего иного, кроме вязкой, самоубийственной лобовой атаки.

Корней хмурился, вдыхая пороховую гарь, пропитавшую мундиры. Он нарочито переоделся в мундир полковника Полка Почетного караула. Пусть враг узреет! Пусть трепетать со временем станут все недруги России при виде таких мундиров.

Наверняка вражеские командиры тешили себя иллюзиями, что внутри цитадели всё еще идет сопротивление, что в казармах забаррикадировались отважные турецкие воины, сковывая русских боем. Или расчет строился на том, что захватчики просто не успеют освоить трофейные арсеналы. Пока новые защитники будут в растерянности от полученных трофеев, можно ворваться в Исакчи.

Чеботарь пристально наблюдал, как людская масса втягивается в зону верного поражения. Над лесом фесок мерно покачивались десятки тяжелых деревянных лестниц. Значит, идут не вслепую, готовятся к жестокой резне на зубцах.

– Командир… – стоящий рядом Игнат нервно погладил замок своего ружья, не отрывая взгляда от надвигающейся волны. – А ведь я, окажись на их месте, тоже погнал бы людей на приступ с ходу, даже не считаясь с потерями. Ты на турок как на глупцов-то не смотри. У них обстоятельства такие, что иначе нельзя: либо сейчас выбивать нас отсюда большой кровью, либо намертво терять переправу. Ты заметь: войска-то они переправили, а вот главные обозы остались на том берегу! И если мы удержимся, вся эта орда, что на нас сейчас прет, останется без провианта и пороха. Им деваться некуда… – размышлял вслух Игнат.

– Всё, давай, ступай уже на свой участок. И не подведи меня, – холодно отрезал Корней, прерывая рассуждения. – С трофейными пушками смотрите в оба! Их, конечно, проверили, но литье дрянное, возможны скрытые глазу трещины. Металл хлипкий – полуторный заряд забивать строжайше запрещаю! Порвет стволы к чертям, своих же покалечим. Потому и подпускаем вплотную супостата. Всё, Игнат, иди действуй!

Чеботарь отмахнулся и, разложив биноклю, продолжил хладнокровно, словно хищник перед броском, изучать медленное, будто нерешительное наступление османских таборов.

Шестьсот шагов. Пятьсот… Напряжение на бастионах сгустилось до такой степени, что, казалось, звенел сам воздух. У Корнея дрогнули пальцы – он едва не сорвался, чтобы дать приказ затаившимся стрелкам-штуцерникам начать методично выбивать турецких офицеров. Но усилием воли заставил себя ждать. Нужно подпустить еще ближе. На верный пушечный выстрел.

План Чеботаря был жесток в своей простоте: сначала угостить плотные ряды убийственным ливнем картечи, собрать кровавую жатву. И только потом, когда в возникшей сумятице уцелевшие турецкие офицеры начнут кричать, метаться, всячески себя обнаруживая и пытаясь собрать ошалевшие солдатские группы – вот тогда ударить по командирам из нарезных стволов, обезглавливая врага и сея абсолютную, животную панику.

Нужно было сокрушить, обескровить и растоптать как можно больше турок прямо здесь, у самого подножия древних стен. Весь этот кровавый спектакль разыгрывался ради одной цели: чтобы второй русский отряд, который, на удивление, так и не был обнаружен османами и таился сейчас в непролазных топях в трех-четырех верстах севернее, имел все возможности ударить в спину врагу. Ударить не для того, чтобы вести изнурительный равный бой, а чтобы просто и безжалостно громить охваченную паникой, бегущую массу.

То, что больше половины огромного отряда Корнея Чеботаря осталась невидимой для вражеских глаз, было не просто слепой солдатской удачей. Это был холодный, математически выверенный расчет на психологию противника. Никому из надменных турецких пашей и в страшном сне не могло привидеться, что колоссальный русский отряд – по своей огневой мощи практически равный полноценной дивизии – способен словно призрачная армия возникнуть в их глубоком тылу.

Для османов это было столь же немыслимо, как проснуться поутру и обнаружить русскую императорскую гвардию, разбивающую бивуаки прямо под стенами Константинополя. А раз в голове такое не укладывается, то ни к чему и вести дальнюю разведку, ни к чему утруждать себя изнурительной караульной службой. Можно расслабиться и пить кофе, свято веря, что настоящий театр боевых действий находится как минимум в трех неделях тяжелого пути.

Смертельная иллюзия, за которую им предстояло заплатить сполна.

– Огонь! – резко, словно ударив хлыстом, дал отмашку Чеботарь.

Бастионы Исакчи содрогнулись. Первые трофейные орудия, теперь развернутые жерлами на своих бывших хозяев, рыкнули густым пламенем и отправили в короткий, смертоносный полет отборную французскую картечь.

Корней прекрасно знал, как сурово темнеет лицом государь император при одном лишь упоминании Франции. Париж вел против России свою подлую, изощренную, двуличную игру. В глаза дипломаты источали елейные речи, заверяя Петербург чуть ли не в вечной дружбе, а на залитых кровью полях сражений именно французские нарезные карабины пробивали груди русских солдат.

Именно качественная, отлитая на французских мануфактурах картечь рвала в клочья животы кавалерийским коням и калечила их всадников.

Потому-то в отряде Чеботаря к туркам относились без какой-то испепеляющей личной злобы. Османы были просто естественным врагом, а их уничтожение – тяжелой, грязной солдатской работой, которую нужно было выполнить на совесть. А вот французы – дело иное. Их ненавидели люто, и многие бойцы в отряде жаждали заполучить в плен хотя бы одного заморского военного «советника», чтобы заглянуть ему в глаза перед расплатой.

Свинцовый смерч с чудовищным, влажным хрустом врезался в наступающие порядки. Расстояние было настолько малым, а скученность турецкой пехоты столь убийственно плотной, что тяжелые свинцовые шарики картечи насквозь прошивали по два человеческих тела, застревая лишь в третьем.

Если бы в ту суровую эпоху уже существовало такое понятие как «мясорубка», оно бы идеально и без прикрас описало то, что творилось под стенами. Густые, почти черные брызги крови веером разлетались над истоптанной землей, оседая на серых камнях. Люди падали сотнями, сбиваясь в жуткие, стонущие кучи, словно невидимая исполинская коса в одно мгновение лишила их опоры под ногами.

– Огонь! – еще две пушки выплюнули клубы сизого дыма, отправляя в толпу новую порцию картечи.

– Стрелкам – вольная охота! – скомандовал Корней Чеботарь. В его голосе, сквозь грохот боя, проскользнула даже некоторая ленца – спокойствие бывалого командира, с холодным удовлетворением осознающего, что нити победы уже намертво зажаты в его кулаке.

Конечно, османы совершили грандиозную, непростительную ошибку. Ослепленные яростью и гордыней, они не взяли крепость в правильную осаду, побоялись сразу доложить своему высокому командованию о потере переправы и, самое главное, при штурме русских позиций не стали дожидаться подхода тяжелой осадной артиллерии.

Понадеявшись нахрапом, словно заразившись пресловутым «русским авось», взять каменную твердыню было невозможно, особенно когда ожесточенные защитники заранее изготовились к бою, а все тяжелые врата были наглухо заперты.

Но турки упрямо шли. Переступая через бьющихся в агонии товарищей, скользя по залитой кровью траве, они не считались с катастрофическими потерями. Передовые шеренги уже прорвались вплотную к крепостным стенам и начали с остервенением приставлять к ним тяжелые деревянные лестницы. Уцелевшие турецкие офицеры, обезумев от отчаяния, обнажив сабли, гнали солдат прямо на убой.

Такую унизительную пощечину – позволить дерзко, прямо из-под носа увести стратегически важную крепость, контролирующую переправу через Дунай – можно было смыть либо большой кровью, либо остаться с позором на всю оставшуюся жизнь.

Что скажет великий визирь или сам владыка Блистательной Порты, когда узнает страшную правду? Что рядом с крепостью спокойно стояли два турецких полка, пускай и не полностью переправившиеся, но в большей своей массе боеспособные, и при этом они просто проводили растерянным взглядом идущих на прорыв русских кавалеристов! Они ничего не сделали. Они даже приветственно раскланивались с переодетым врагом! И то, что турецкие офицеры в тот момент даже представить себе не могли, что мимо них марширует неприятель, было теперь крайне слабым, жалким оправданием, не спасающим от шелкового шнурка.

Под стенами творилось форменное избиение. Пока что – избиение в одни ворота. Штуцерники демонстрировали запредельную, немыслимую скорость перезарядки своего нарезного оружия, сливаясь с винтовками в единый смертоносный механизм. А почерневшие от пороховой копоти артиллеристы, не жалея ни себя, ни раскаленных стволов, без сомнения, взяли бы золото на любом чемпионате по скорости заряжания орудий, если бы кому-то пришло в голову устроить подобные соревнования посреди жестокой войны.

Но слепой фанатизм турок делал свое дело. Вот уже первый турецкий пехотинец, перекошенный яростью, взобрался на каменный парапет. Один из русских бойцов, не дрогнув, хладнокровно разрядил в грудь этого отчаянного смельчака тяжелый пистолет. Турок рухнул вниз, с истошным воплем увлекая за собой еще двоих сотоварищей, карабкавшихся по скользким перекладинам. Но следом, словно обезумевшие муравьи, лезли уже другие.

– Гранаты в дело! – сорванным голосом закричал Чеботарь, с холодком осознавая, что его приказ несколько запоздал.

На двух участках крепостной стены уже вовсю кипела лютая, беспощадная рукопашная схватка. Звенела сталь, хрустели кости, лилась кровь. Русские бойцы были к этому готовы, хотя сам Корней до последнего считал маловероятным, что туркам под таким плотным огнем всё же удастся залезть наверх. Он отмахивался от этих мыслей: мол, исключительно для проформы пускай готовят тесаки и штыки к такому сценарию. Ошибся.

Уже не менее сотни янычар с воем врубились в ряды защитников на узком карнизе крепости, когда турецкий арьергард далеко внизу наконец-то заметил надвигающуюся прямо на них гибель. С севера из топей вынырнул скрытый резерв русских. Боевые фургоны с установленными на них картечницами шли впереди, хищно ощетинившись стволами. Сразу за ними, быстро и слаженно выстраиваясь в боевые порядки по мере того, как находилось твердое, свободное от грязи, кустов и камышей пространство, монолитным шагом шла пехота.

Это была классическая, безжалостная пехотная линия. Чего бойцы отряда Чеботаря действительно не умели делать – так это сложно маневрировать прямо во время сражения, перестраиваясь в косые линии на прусский манер. Но в этом узком горле подобная филигранность и не требовалась. От этой лобовой, прущей напролом мощи веяло такой неотвратимостью, что у турок практически не оставалось времени хоть что-либо ей противопоставить. Тем более что и без того немногочисленная османская артиллерия была развернута стволами к крепости, а самые боеспособные солдаты и офицеры сейчас либо гибли под стенами, либо лезли на них, либо уже насмерть рубились наверху.

И вот сухо захлопали выстрелы стрелков ударившего в тыл отряда. Штуцерники начали методично, как в тире, бить по густым скоплениям турок с дистанции в триста шагов. Турецкие командиры в панике попытались было выстроить ответную линию хотя бы по несколько десятков человек, чтобы иметь хоть какую-то возможность дать организованный залп. Но в царящем хаосе это получалось откровенно плохо. Строй рассыпался, не успев сформироваться.

– Поднажмите, братья! Сбросим их! – раздался над стеной надрывный крик Чеботаря, несвойственный его натуре, но определенно уместный эмоциональной манере русского солдата в горячке боя.

Этот душевный порыв был воспринят бойцами как сигнал собрать все свои оставшиеся силы, всю накопившуюся злость, упрямство и навыки. Началось безжалостное контрнаступление на бастионах.

Слаженно, работая группами по десять человек, используя прежде всего две ударные штурмовые группы, наглухо прикрывавшиеся тяжелыми стальными щитами, русские начали непреодолимым тараном оттеснять турок.

Они прижимали их друг к другу на узком, залитом кровью участке стены, лишая пространства для замаха саблей. В спрессованную толпу врага полетели чугунные гранаты. Они летели с шипением фитилей даже туда, где не было особо плотного скопления турецких солдат – бросали так, чтобы добиться максимального парализующего эффекта, утвердить безоговорочное, раздавливающее доминирование русских бойцов. Рвалось так, что закладывало уши.

Скоро весть о том, что арьергард и турецкий лагерь подверглись сокрушительному нападению с тыла, словно лесной пожар перекинулась к передовым отрядам. Из турецких солдат словно бы разом вытянули стальной стержень. Они еще продолжали по инерции биться, но казалось, будто им вмиг перестало хватать и боевых навыков, и самого желания жить и побеждать.

А вскоре началось и вовсе немыслимое: те османские бойцы, которые всё еще оставались на стене, охваченные животным ужасом, стали пытаться прикрыться своими же сотоварищами. Они подло подставляли побратимов вперед себя, лишь бы именно те получили безжалостный удар штыком в живот или горячую пулю в грудь. Выигрывали время, свои жизни, поглащенные инстинктами самосохранения.

– Сдавайтесь! На колени! – яростно кричали те русские солдаты, которые знали хотя бы эту фразу на ломаном турецком языке.

И сломленные турки, роняя окровавленные сабли из дрожащих рук, начали бросать оружие…

В это же время внизу разверзся ад. – Тра-та-та-та-та! – оглушительно, сливаясь в единый рев, ударили с тыла многоствольные установки. Лихо развернутые фургоны отстрелялись всеми своими зарядами, выкашивая остатки сопротивления, и тут же откатились назад, выполняя сотни раз отработанный на плацу маневр. Русская пехотная линия плавно расступилась перед дымящимися фургонами, пропуская их за свои спины для перезарядки, и мгновенно сомкнулась вновь, щетинясь штыками для финального броска.

– Пли!

Громыхнул слитный, оглушающий залп – это первая шеренга русской пехоты вскинула тяжелые фузеи, выплеснув в ошарашенного врага сплошную стену свинца. Не успел рассеяться густой сизый дым, как сквозь него бесстрастно шагнула вторая шеренга. Короткая команда, сухой лязг курков – и прогремел второй, добивающий залп, окончательно сметая ошметки турецкого строя.

Непрерывно, с убийственной точностью продолжали работать меткие стрелки со штуцерами. Некоторые из них, в горячке боя, проявив чудеса ловкости, умудрились вскарабкаться прямо на крыши дымящихся боевых фургонов, чтобы иметь отличный обзор и без помех бить поверх голов своих товарищей, стоявших в жесткой пехотной линии.

– Бросай оружие! На колени! – грозно и многоголосо неслось теперь уже и с глубокого тыла турецких порядков. Эти крики раздавались прямо из самого центра огромного палаточного лагеря, который ударивший в спину русский отряд захватил с ходу, яростным штыковым ударом, не оставив врагу ни единого шанса на организацию обороны.

Окруженные, истекающие кровью, деморализованные османы ломались. Звон падающих на камни ятаганов и ружей сливался со стонами раненых.

А в это самое время за Дунаем, на противоположном берегу, за этой апокалиптической картиной наблюдала буквально горстка турецких солдат – лишь малочисленная рота охранения да сами обозники. И пусть здесь, в устье возле Исакчи, могучий Дунай имел чуть менее стремительное течение, а расстояние от берега до берега на этом самом узком участке составляло менее версты, разглядеть детали бойни было решительно невозможно.

Густая, удушливая пелена порохового дыма намертво скрыла подножие крепости. С того берега доносился лишь глухой, непрерывный грохот канонады, сквозь серую мглу вспыхивали багровые всполохи разрывов, но что именно там происходит, турки, оставленные при обозе, понять не могли. И вряд ли могли вообразить масштаб случившейся катастрофы. Приказ у них был один: стоять намертво и ждать отмашки на дальнейшее продвижение. Огромный обоз должен был пойти следом за ударными полками только на следующий день.

Бой стих. Густое эхо последних выстрелов растворилось над свинцовой водой реки.

– Поздравляю вас с победой, братья… – глухо, сорванным, невыносимо усталым голосом произнес Корней Чеботарь, опираясь на ствол дымящегося ружья.

Но никто на залитых кровью бастионах не кричал «ура», не кидал в воздух фуражки. Радости не было. Страшная цена была уплачена за этот триумф. Потери убитыми и тяжелоранеными перевалили за полторы сотни человек. Это были самые чудовищные, единовременные потери и для этого отряда, привыкшего бить врага малой кровью, и для самих командиров. Лица солдат, покрытые пороховой копотью и чужой кровью, были суровы и скорбны. Но это всё равно была Победа. Блестящая, немыслимая, сокрушительная.

– Понимаю, други мои, – Чеботарь обвел потяжелевшим взглядом выживших, – что мы все глубоко скорбим по павшим. Что молим Господа нашего о скорейшем выздоровлении искалеченных. Но нам должно не только жить дальше с этой болью. Нам нужно действовать.

Корней выдержал паузу, вытер тыльной стороной ладони закопченный лоб и, превозмогая смертельную усталость, вымученно, но твердо улыбнулся:

– Думать надо вот о чем: как мы теперь будем переправляться на тот берег и как сподручнее захватить этот колоссальный обоз двух уничтоженных полков? Вы только представьте, други мои, сколько отменного добра, оружия и пороха там скопилось! Сколько всего мы сможем разом передать повстанцам, что проливают кровь против турецкого ига на Балканах!

– Найти бы еще их, повстанцев этих… В горах ищи-свищи, – хмуро проворчал Игнат, проявив свой извечный солдатский скептицизм. Он сидел на перевернутом ящике, перевязывая пробитую по касательной руку.

– А на этот счет, Игнат, государь император дал совершенно отдельные, четкие указания, – глаза Чеботаря блеснули холодным, цепким умом разведчика. – Есть уже на местах нужные люди. Эмиссар Стрельцов нынче при сербах тайно находится, и другие доверенные лица там же работают. Найдем. Связные надежные у нас имеются. Так что ты не тушуйся. Задача-то у нас сейчас предельно ясная: переправиться и взять свое. Оружие и припасы передать – это да, это святое. Но главное – наше воинское дело до конца сделать.

Чеботарь обернулся к реке, за которой беспечно стояли турецкие обозы, и на этот раз на его иссеченном лице появилась уже не мучительная, а по-настоящему хищная, предвкушающая улыбка.