Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Перекоп.

21 июля 1726 года.

Утро над Перекопом выдалось пыльным и душным, пропитанным кислым запахом сгоревшего пороха и немытых солдатских тел. Но, несмотря на тяжесть походного быта, настроение Петра Петровича Ласси было превосходным. Да и тела солдатские уже сегодня будут мытыми и переодетыми.

За этим, как и за отхожими местами, ямами сбора мусора, смотрят тщательно. На каждых трехстах метрах вдоль линии обороны стоят большие шатры, кое где так и целые избы. Это бани. Обозная служба обязана держать воду горячей и даже пар создавать, иметь мыло и щелочь. Вот и выходит, что когда происходит ротация войск, а это каждые два дня, солдаты моются, переодеваются в чистое, идут на организованный отдых.

Такая война для многих была словно бы курорт. Гоняли тренировками и учениями куда как меньше, чем при интенсивной подготовке в течении года. Пусть не сразу, но теперь система работала почти без сбоев. И не было ни у кого напряжения и накопления усталости.

Оставался лишь только рост напряжения, недовольства от, как многим казалось, бездействия русских войск. Словно бы сложилась патовая ситуация, где и турки не могут и русские не способны. Но это не так…

И Петр Петрович уже понимал, что стратегия нынешняя работает, что вот-вот и должен случится тот самый эффект накопления усталости у врага, проблем с санитарией, с потерями.

Еще накануне фельдмаршал Ласси ждал катастрофы. Ледяной страх сжимал сердце при мысли о том, как отреагирует Государь на ту проклятую, захлебнувшуюся в крови вылазку. Надеяться, что Его Величество, с его пугающе острым, нечеловеческим умом, не поймет истинных причин провала, было глупо. Фельдмаршал Матюшкин, к его чести, не стал топить сослуживца и использовать роковую ошибку Ласси в свою пользу, но Государь все равно разобрался в ситуации досконально.

Проверка Тайной канцелярии прошла тихой, невидимой тенью. Обошлось. Жизнь, расшитые золотом погоны, которые только-только стали внедрять, но у Ласси они были, и голова командующего Южной группировкой войск остались на своих местах. Единственной горькой пилюлей стала утрата абсолютного единоначалия: теперь при равных раскладах последнее слово перевешивающей гирькой ложилось на чашу весов фельдмаршала Матюшкина. Ласси скрипнул зубами, отгоняя эту мысль, и перевел тяжелый взгляд на вытянувшуюся у входа в шатер фигуру.

– Ну, докладывай. Сколько за минувшие сутки турок набили? – голос Ласси прозвучал сухо. – Только без баронских сказок. Приписывать не сметь, лишних не плодить. Мне нужна голая правда и обстоятельства. А то еще приму неправильные решения. Второго такого мне не простят.

Утренние доклады давно превратились в жесткую, отлаженную систему. Перед столом стоял адъютант – серый от недосыпа, с воспаленными от степного ветра глазами. Именно к нему стекались кровавые таллии от «вольных стрелков» – невидимых охотников, методично выкашивающих врага. Каждый заявленный убитый басурманин скрупулезно заносился в реестр, но требовал подтверждения. Для этого вдоль всей линии апрошей, на дистанции в двести-триста шагов, в земляных норах сидели наблюдатели, до рези в глазах вглядывающиеся в бликующие на солнце медные подзорные трубы.

Этот механизм работал не только ради слепой бойни. Анализу подвергалось всё: как падает пробитый пулей турецкий офицер, как мечутся его подчиненные, какие части янычар снимаются с позиций, как спешно расчищается сектор. Ведь даже чтобы

По этой кровавой мозаике, по судорогам вражеской обороны штаб предугадывал удары. Трижды эта математика смерти спасала русскую армию, позволяя вовремя перебросить резервы на угрожаемый участок Перекопа. Разведка боем, которую раз за разом пытались проводить турки, натыкалась на такой плотный свинцовый ливень, что враг откатывался, оставляя на изрытой земле лишь сотни изувеченных тел. Но эти потери врага не учитывались при утреннем подсчете.

– За прошлый день подтвержденных убитых турок – четыреста семьдесят пять человек, ваше высокопревосходительство, – адъютант смотрел прямо перед собой. – Легкораненых, согласно вашему приказу, в роспись не брали. Но точно подтверждено пятьдесят пять тяжелораненых. Из тех, что с пробитыми животами и раздробленными костями… Наблюдатели доносят: эти пока дышат, их оттянули в лазареты, но к ночи могут Богу душу отдадут.

– Те, кто может, тех в убитых уже приписали, – сказал Ласси.

Такая странная цифирь – обилие убитых при пугающе малом числе тяжелых подранков – объяснялась просто и страшно. Свинцовая пуля, выпущенная в цель метким стрелком, сносила половину шеи, рвала внутренности или дробила грудину. И даже если янычары успевали оттащить хрипящего кровью товарища в траншею, до того, как он окончательно предстанет перед судом Всевышнего, в ротных списках он уже числился мертвецом. Жить с такими ранами не приходилось.

Медицина османов сильно уступала русской и, по большей части, сводилась к истовым молитвам Аллаху да прижиганиям. Впрочем, разведка доносила, что кое-где в турецком тылу стали появляться весьма сносные лазареты. Ласси подозревал, что это дело рук не местных лекарей, а нынешних союзников Порты – проклятых французских «советников», чьи уши торчали за каждым османским редутом.

В России же начали тестировать санитарную службу. Пока что было только сто двадцать санитаров-мужчин, и сестер милосердия еще с полсотни. Они и должны были вытаскивать раненных с поля боя, когда работа солдата была – воевать, а не беспокоится за раненого товарища. Но такое получалось осуществить только на одном участке в одну версту, или чуть больше.

Сложно было найти служащих. Пока что в России, если собрать по всем городам медиков, то не хватило бы на подобную службу в армии. И стоила она немало. Но работа уже шла и опыт накапливался.

– Итого выходит, что после того злосчастного боя мы изничтожили врага… считай, на пять с половиной тысячи душ, – с мрачной гордостью произнес фельдмаршал.

Но эта внушительная, казалось бы, цифра не приносила облегчения. Пять с половиной тысячи мертвецов были лишь каплей в море, ведь там, за линией Перекопа, скопилось не менее ста пятидесяти тысяч вражеских солдат и офицеров. Словно колоссальный, гудящий, как растревоженный улей, Константинополь внезапно снялся с места и раскинулся посреди пыльной степи.

Война приобретала пугающие, невиданные доселе формы. И в русском, и в турецком лагерях палатки сменялись долговечными постройками. Османы возводили мазанки из глины, а русские пошли дальше: неподалеку уже чадил спешно поставленный кирпичный завод, и в лагере росли добротные кирпичные казармы. Появлялись настоящие, укрепленные улицы. Еще года два-три такого глухого, кровавого стояния, и здесь, на расстоянии неполных двух верст друг от друга, вырастут два исполинских вражеских города, обреченных на вечную бойню.

Еще бы решить вопросы с логистикой. Пока что русских накоплений всего нужного было достаточно. Но еще полгода такого противостояния и… Но и турки же наладили поставки прежде всего морем. Русское морское присутствие в регионе ширилось. По крайней мере, до Керчи из Дона можно спокойно наладить поставки. Вон уже и еще один шлюп вышел. Почти фрегат, если по Азовскому морю создавать свою градацию судов и кораблей.

Ласси оторвался от этих тягостных мыслей и перевел взгляд на стоявшего в тени человека в неброском мундире.

– Ну, а вы чем меня порадуете, господин Гавриков? – обратился он уже по-русски к представителю Тайной канцелярии, который был обязан каждое утро являться на доклад к командующему.

Комиссар четвертого ранга Гавриков шагнул к столу. Лицо его оставалось бесстрастным. Хотя внутри он не уставал радоваться, когда Ласси называл его «господином». Да и не только фельдмаршал, а будь кто. Виду не показывая, Гавриков был вполне тщеславным человеком. Но пока это не сильно сказывалось на его службе.

– По данным разведки, по нашей линии, нынче санитарные потери у турок токмо за прошлую неделю составили четыре тысячи двести человек. Сие – безвозвратно, с ростом в последние дни. Кровавый понос и лихорадка, – ровным, лишенным эмоций голосом доложил Гавриков. – На излечении сейчас находится свыше двадцати пяти тысяч басурман. Медикаментов, трав и лекарей у них не хватает катастрофически. Санитарное состояние в лагере продолжает ухудшаться.

Фельдмаршал непроизвольно поморщился. Ему, старому вояке, было откровенно тошно от осознания того факта, что гнилая вода, нечистоты и болезни забирают жизни врага эффективнее, чем это делают доблестные русские пушки и штыки. Он уже смирился с тем, что теперь приходится воевать так – тайно, подло, из-за угла. Но в душе всё равно протестовал.

– Ну, признайтесь, Гавриков, какие вы еще провели операции против них? – Ласси прищурился, пытаясь заглянуть в холодные глаза чекиста. – В этот раз я обвинять вас ни в чем не стану. «Победа любой ценой» – я помню. Государь мне лично об этом писал, и я проникся его словами. Поэтому я заодно с вами.

Ласси, конечно, лукавил. Комиссариат Южного фронта вообще не был обязан докладывать армейскому командующему об операциях локального характера. Только те диверсии, которые могли затронуть всю группировку войск, требовали согласования у фельдмаршалов. Так что мелко кусать малыми диверсионными группами вполне можно было и без критики командующего, отчитываясь по своему ведомству.

Но невидимый механизм Комиссариата работал без устали. В распоряжении Гаврикова оставалось шесть диверсионных групп из десяти первоначально прибывших. Те, кто выжил в этой мясорубке, превратились в таких матерых, безжалостных призраков, что если бы завтра поступил приказ перерезать горло самому Великому визирю в его шатре – это было бы исполнено незамедлительно.

И, возможно, так бы оно и случилось, вот только ни Матюшкин, ни Ласси такого приказа согласовать не могли. Офицеры Тайной канцелярии скрипели зубами от злости, расстраиваясь, что не успели ликвидировать турецкое руководство еще на марше, до того, как армия вошла в зону ответственности этих двух слишком правильных, одержимых военным политесом полководцев. И лучший момент был тогда, на озере. И группа эта до сих пор почти без потерь дожила и готова была работать по крупному.

И даже самому Государю в свое время так и не удалось до конца переубедить ни Ласси, ни Матюшкина. Да, они сильно изменились, переняли многие новшества Петра, но принять душой его главный, безжалостный нарратив – «Победа любой ценой, а хитростью и подлостью даже лучше, лишь бы сберечь русскую кровь» – они так и не смогли. И тот, и другой были воспитаны в ином веке, на иных идеалах. Они не могли просто так переступить через себя, через законы рыцарской чести, через то, как они видели само искусство войны.

– Испортили три колодца, всего-то, ваше высокопревосходительство. Сбросили туда дохлятину да зелье наше, аптекарское, – все-таки признался Гавриков, глядя в глаза командующему. – А еще прознали про один ручей, откуда они чаще всего воду берут, чтобы коней поить, куда сипахи целые табуны гоняют. Ну, и его потравили. Результат невеликий, надо признать. Многие кони и люди лишь животами помаялись да вновь в строй встали. Но ждем, что не менее тысячи вражин мы этими делами в землю все-таки уложили. А еще больше – ослабили настолько, что в ближайшие дни и недели они саблю не поднимут.

Ласси тяжело покачал головой. Дважды он открывал рот, чтобы обрушить на чекиста гневную отповедь, и дважды, со скрипом сцепив зубы, унимал свой пыл. Он же сам только что обещал не гневаться и даже одобрить их дьявольские методы. Но выдавить из себя слова похвалы старый солдат так и не смог.

Его останавливало лишь одно: турки играли в ту же грязную игру. Буквально на прошлой неделе они попытались подкинуть русским «трофеи» – во время одной из стычек у Перекопа османы внезапно отступили, оставив на нейтральной полосе несколько груженых телег. Словно в панике бросили. А там, на виду, и снедь, и блестящие серебряные монеты россыпью…

Слава Богу, нашелся толковый унтер, который с матом и зуботычинами отогнал солдат от телег. Ведь инструктажи проводились регулярно: командиры вбивали в головы новобранцев, что к бесхозному добру кидаться нельзя, надо сразу звать офицера или комиссара, чтобы те решали, стоит ли трогать такие «подарки».

И ведь как в воду глядели – телеги оказались зачумленными. Турки изощрялись как могли: пытались подкинуть оспу, перебрасывали через ров Перекопа куски тухлого, зараженного мяса. Среди русских обозников уже пришлось выделить специальную зондеркоманду, которая целыми днями патрулировала линию укреплений и горючей жидкостью выжигала эти смрадные гостинцы, едва они прилетали на русскую сторону.

Война стремительно мутировала, превращаясь в обмен химическими и бактериологическими ударами. И хотя ни одна из сторон пока не добилась катастрофического для противника результата, у русских, благодаря науке и дисциплине, выходило куда смертоноснее. Но не они начали, хотя были готовы к такому. Впрочем и турки тоже подготовились. Срабатывала система санитарных правил, которую в русской армии довели до совершенство и почти во всем соблюдали.

– Мне вверено руководством согласовать с вами операцию по засылке к туркам зараженных оспой людей, – вдруг произнес Гавриков. Он дождался, пока Ласси более-менее успокоится, и ударил наотмашь.

У фельдмаршала перехватило дыхание, к горлу подступил тошнотворный ком. Он мысленно воззвал к Богу, прося прощения за то, в чем ему приходится участвовать.

– Подробности! – хрипло, почти срываясь на рык, потребовал Ласси.

– Да самое простое, Петр Петрович. Есть у нас целые полки, которые прибыли уже привитыми, по науке государевой. Они заболеть не могут никак. А в ямах сидят пленные турки, которые эту заразу подхватят в раз, – голос комиссара звучал деловито, как у интенданта, считающего кули с мукой. – У османов же вакцинации отродясь не бывало. Вот и выходит: пообщаются наши с пленными, дадут им попользоваться одной посудой, одеждой или еще чем… Наши-то, привитые, от оспин не слягут. А вот когда мы этих пленников якобы «по доброте душевной» отпустим обратно, с каким-нибудь фальшивым поручением к их командованию… Вот там они обязательно заболеют. И полыхнет весь турецкий лагерь. А нас обвинить в том будет сложно.

Гавриков говорил ровным, почти убаюкивающим голосом. Для него – сына зажиточного крестьянина, который каким-то чудом умудрился поднять свое хозяйство так, что выучил отпрыска, – этот разговор был просто рабочим моментом. В свое время молодой Гавриков сообразил, что если останется монастырским крестьянином, то в лучшем случае пойдет по стопам отца и закончит жизнь в навозе и достатке. А этого амбициозному парню было мало. Он ушел на государеву службу и нашел там свое истинное призвание.

Этот расчетливый карьерист с пугающей точностью понял саму суть нового времени. Он ни на секунду не сомневался в правоте своих слов: если можно уничтожить врага подлостью, ядом или заразой, то пренебречь такой возможностью – это не просто ошибка. Это прямая измена Государю.

– Мы хотим сделать все возможное для того, – размеренно продолжал Гавриков, – чтобы когда вы, ваше высокопревосходительство, начнете генеральное сражение… а Государь велел, дабы состоялось оно не позднее десятого августа… так вот, чтобы к этому дню у врага нашего было как можно больше сложностей. Чтобы лазареты их были забиты хворыми и гниющими заживо, чтобы некому было против ваших пушек с саблей выходить.

Все правильно говорил комиссар. Безошибочно. И фельдмаршал Ласси, сломленный этой железной, бесчеловечной логикой, лишь тяжело махнул рукой, оставляя Комиссариату право самим решать, как именно делать свою черную работу.

Да, Государь недавно убрал с Южного фронта слишком строптивого и кровожадного, как считали некоторые, комиссара Стрельцова, отправив его по своим, тайным делам (среди штабных офицеров шептались, что тот поехал чуть ли не сам Константинополь изнутри взрывать).

Новое начальство Тайной канцелярии при Южной армии казалось более лояльным и покладистым. Но им нужно было давать результат. А душевные терзания старого, воспитанного на рыцарских традициях командующего, их волновали в последнюю очередь.

В глубине души Ласси понимал: будь сейчас не душная середина июля, а хотя бы майский цвет, ему бы и в голову не пришло планировать генеральное сражение. По недавно сложившемуся убеждению фельдмаршала, им было бы вполне достаточно провести все лето именно так, как они воевали сейчас – в изматывающих, глухих оборонительных боях на раскаленной земле Перекопа.

Турки, словно слепые псы, то и дело прощупывали русскую оборону, раз за разом пытаясь вклиниться дальше второй линии траншей. И каждый раз захлебывались собственной кровью. То их накрывал сплошной огневой вал русской артиллерии, то в дело вступала пехота. Один раз турки все же прорвались к основной линии, бой кипел уже на главном валу, и тогда Ласси приказал подорвать заранее заложенные под позициями фугасы. Огненный смерч смел янычар, после чего русские гренадеры на штыках выбили обескураженные, оглохшие остатки врага не только со второй, но и с первой линии.

А еще были «вольные стрелки». Каждую ночь, а порой и средь бела дня, эти призраки выходили на охоту. Они закапывались в складках местности, сливаясь с полынью, переплывали Сиваш, заходя с флангов, и работали прямо в турецком тылу. Они методично отстреливали офицеров, вырезали дозоры, жгли фураж и убивали коней, которых османы, из-за начавшихся перебоев с провиантом, уже потихоньку начинали пускать под нож.

Эта изматывающая тактика приносила страшные плоды. Сто пятидесятитысячная турецкая армия медленно, но верно стачивалась о русские штыки и пули. Они уперлись и не было какого-то решения, как выйти победителем.

Масштабный морской десант в Крым османы организовать так и не смогли – им элементарно не хватало флота. Практически все турецкие вымпелы, включая тяжелые линейные корабли, были парализованы логистикой: они либо подвозили скудное пополнение, либо увозили вглубь империи тысячи увечных, стонущих инвалидов, либо пытались наладить хоть какое-то снабжение этой гигантской армии.

При этом без серьезного охранения турецкие транспортники теперь боялись выходить в Черное море. Да, у России пока не было на юге такого флота, чтобы дать туркам фундаментальное эскадренное сражение. Но две небольшие, юркие русские эскадры, словно стая волков, постоянно рыскали вдоль берегов. Не вступали в бой с большим скоплением турецких кораблей с охранением. Но вот если кто зазевался…

Ласси регулярно получал донесения: отстававшие турецкие суда то и дело перехватывались, брались на абордаж или пускались на дно вместе с грузом. Удавка на шее турецкой армии затягивалась все туже.

Так что главный, кровоточащий нерв этой войны пульсировал именно здесь, на узком перешейке Перекопа. Да, приходилось отвлекать часть сил, распыляя полки и направляя сильные гарнизоны в прибрежные крымские крепости, чтобы обезопасить фланги от удара с моря. Но эти отряды были не настолько велики, чтобы критически ослабить основную русскую ударную группировку.

В итоге, того колоссального, подавляющего превосходства в живой силе, на которое так рассчитывали во дворце султана, у турок не вышло. На данный момент безжалостная русская военная машина, вгрызшаяся в землю на Перекопе, насчитывала сто двадцать пять тысяч солдат и офицеров. Против ста пятидесяти тысяч османских.

Однако голая арифметика – это всего лишь счет людских душ. Да, без людей, без их пота, мужества и крови, не выиграть даже войны будущего (как считал Государь). Но современные русские средства поражения способны безжалостно уравнять шансы, а то и переломить хребет огромной орде, если эта орда имеет архаичную артиллерию, не знает нарезного оружия и панически боится правильного, сомкнутого штыкового боя. А русская армия теперь владела всем этим и постоянно совершенствовалась.

Когда адъютант и бесстрастный представитель Комиссариата наконец покинули шатер, оставив после себя тяжелое послевкусие принятых решений, Ласси позволил себе немного расслабиться. Вестовой тут же внес поднос с дымящейся туркой – старый солдат искренне полюбил терпкий, горько-пряный крымский кофе. Следом появился и завтрак: истекающие обжигающим соком и жиром горячие чебуреки. Лекари твердили, что такая тяжелая пища не идет на пользу пожилому Петру Петровичу, но отказаться от этого степного лакомства он не имел ни малейшего желания. Тем более сейчас, когда ему предстояла изнурительная, каторжная работа ума.

Оставшись в одиночестве, фельдмаршал склонился над раскинутыми картами. Он пока не привлекал штабных писарей и даже словом не обмолвился с Матюшкиным. Ласси лично, в строжайшей тайне, разрабатывал диспозицию грядущего генерального сражения. Он маниакально жаждал реабилитировать свое имя после той кровавой осечки. И, возможно, именно поэтому, заглушив голос совести, он дал зеленый свет тем чудовищным операциям, что предложил Гавриков.

Проиграть эту битву он не имел права. Ни перед царем, ни перед историей. А там, в Петербурге, как ему уже прозрачно намекали нужные люди, перед победителем маячил пост военного министра. Учитывая, во что превратилась армия под властью преображенного Петра, стать военным министром в империи, обладающей лучшей армией мира – это венец карьеры. Это значило для ирландца Пирса Эдмонда де Лейси куда больше, чем призрачная возможность стать, к примеру, каким-нибудь герцогом Вюртембергским.