Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Киев.

23 июля 1726 года.

Всё же Господь дает мне недвусмысленный знак. Нечего мне больше засиживаться в этом времени. Остается лишь надеяться, что это естественный ход вещей, а не прямое вмешательство тех неведомых сил, что забросили меня в это тело. Возможно, они решили, что моя миссия окончена, и теперь мне одна дорога – в могилу. Пришел в этот мир с болью, уходить так же через боль? За что? Я разве сделал много ошибок?

Я проводил работу на ошибками и многое изменил. Я помирил семью. Сделал это, когда казалось, что невозможно. К примеру, как можно простить деда за смерть собственного отца? Но Петруша сейчас искренне ко мне, такое чувствуется. Он учится, но готовится стать хорошим императором.

В чем моя ошибка? Может в том, что почти безболезненно, причем для двух стран, я решил вопрос со Швецией? Не было мучительных кровопролитных войн, а была уникальная военная операция. И нет геноцида шведов, а имеет место только ссылка неугодных элементов в русскую Сибирь, которая, как кажется все переварит, как огромный здоровый желудок.

Или в том вины мои, что я способствую промышленному перевороту в России? Что армия увеличивается и качественно и количественно?

И сколько бы я не задавал такие вопросы, все равно боль не отступала. И страх… Ибо то, что я сам себе диагностирую, в этом проклятом веке означает неминуемую и мучительную смерть.

– Твою же! – боль оказалась на новом уровне.

Сначала это было похоже на глухой, тяжелый удар изнутри. Словно кто-то вогнал мне в правый бок, чуть ниже ребер и ближе к спине, раскаленный железный штырь. Я судорожно вдохнул, пытаясь расправить грудь, но боль взорвалась, расходясь огненными кругами по всему животу и отдавая в пах.

Пальцы сами собой разжались, выпустив карандаш. Он покатился по столу и с сухим стуком упал на пол.

– Ваше величество? – встревоженно подался вперед Волынский.

Я попытался ответить, сказать, что это просто спазм, но вместо слов из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Мир перед глазами внезапно поплыл, окрашиваясь по краям в серый цвет. Я инстинктивно схватился за столешницу, сгребая в кучу чертежи будущих линейных кораблей, нового города, план развития Новороссии, – все полетело на пол, когда ноги подкосились. Тяжелое кресло отлетело назад, и я рухнул на дощатый пол, скрючившись в позе эмбриона.

В голове билась только одна паническая мысль: «Началось. Почки. То самое, от чего умер настоящий Петр. Мочекаменная болезнь, уремия, отказ органов… Неужели история берет свое⁈ Неужели все, что я здесь строил, рухнет вот так, прямо сейчас, на грязном полу походного кабинета?»

– Лекаря! – истошно, срывающимся фальцетом заорал Волынский, бросаясь к дверям. – Пузикова сюда! Живо!!!

Время превратилось в вязкий кисель, состоящий только из пульсирующей агонии. Каждое биение сердца отдавало в правый бок так, что темнело в глазах. Меня рвало желчью, тело покрылось липким холодным потом.

Когда Пузиков влетел в кабинет, он едва не споткнулся о бросившегося к нему Волынского. Доктор упал на колени рядом со мной, наверное сильно ударился. Но не так больно, как было сейчас мне.

Я успел взглянуть в сторону Пузикова. Его обычно спокойное, умное лицо сейчас было белым как мел. Наверняка понимал: если император испустит дух у него на руках – ему не сносить головы.

– Пузикова не трогать, если что… – нашел в себе силы я сказать.

Но надо отдать ему должное. Паника длилась лишь секунду. Эмпатия, та самая искра истинного врача, о которой я всегда догадывался, взяла верх. Он оттеснил причитающего Макарова, который так же ворвался в кабинет, и быстро расстегнул на мне камзол, разрывая ворот рубахи.

– Государь… где болит? Мочитесь ли кровью? – его пальцы, холодные и твердые, легли мне на живот.

– Мне что помочиться сейчас? Остолоп. Почем знать… Почки… – прохрипел я, едва ворочая языком. – Камень… наверное.

Пузиков быстро, но осторожно прощупал поясницу. Затем его руки перешли на живот. Когда он мягко надавил на правую нижнюю часть брюшины, а затем резко отпустил руку, меня выгнуло дугой от нечеловеческой, режущей боли. Я закричал, вцепившись в рукав лекаря.

Сука! Я ведь догадывался. И лекарь догадался, стал определять то, чего я боюсь, так, как я его сам учил.

– Нет, государь, – голос Пузикова дрогнул, но он заставил себя говорить твердо. – Это не почки. Боль отдает в спину, это верно, но источник здесь, – он снова указал на правый нижний угол живота. – Слепнева кишка воспалилась. Илеус. Злое воспаление.

Мой затуманенный болью разум на секунду прояснился. Слепая кишка. Воспаление.

Аппендицит. У меня долбаный аппендицит. Отросток загнут назад, к почке, потому и боли такие. Я думал об этом, но даже себе не решался признаться. И боли такие, как при почечной болезни.

– Что… что делать? – просипел я, чувствуя, как накатывает жар. Температура, судя по всему, уже перевалила за тридцать девять.

Пузиков отвел глаза. Его кадык нервно дернулся.

– Пустим кровь, государь. Поставим прохладные клистиры. Дадим опийной настойки для сна. Если Господу будет угодно… нарыв рассосется.

– А если лопнет? – я впился взглядом в его лицо. Лекарь побледнел еще сильнее и опустил голову.

Спрашивал, а ведь и сам знал ответы. Но в таких критических ситуациях часто человек с надеждой хочет слышать что-то иное… Но… иное сейчас – это откровенная ложь. Все плохо.

– Тогда Антонов огонь в нутро пойдет. Сутки, государь. И все.

Перитонит. В восемнадцатом веке это стопроцентный, мучительный конец. Никаких антибиотиков. Никакой реанимации.

Я скрипнул зубами так, что едва не сломал их. Жить хотелось нестерпимо. Не только ради себя – ради всего того, что было запущено. Верфи, заводы, армия, Новороссия… Без меня они перегрызутся, и Россия снова откатится в болото боярских интриг.

Мне бы еще немного времени, мне бы турок победить, с Китаем пересмотреть договор, мне бы… Я, как и каждый человек жить хочу. Но не эгоистом, а чтобы помочь семье и стране.

– Резать, – выдохнул я. – Будем резать.

Пузиков вздрогнул, словно я ударил его хлыстом по лицу.

– Что⁈

– Резать, я сказал! – я собрал все оставшиеся силы, приподнимаясь на локте, и схватил лекаря за грудки. – Вскрыть брюхо и отрезать этот гнилой отросток!

– Государь, помилуй! – Пузиков в ужасе попятился, едва не упав. – Да как же… в живот ножом⁈ Никто в мире такого не делает! Смерть наступит от одного лишь вскрытия нутра! Я не мясник, ваше величество, я не смею!

– Слушай меня, сукин сын! – прорычал я, и от моего тона Волынский, стоявший у дверей, сполз по стене. – Если ты не отрежешь это прямо сейчас – я сдохну к утру. И ты пойдешь на плаху. Но если ты сделаешь, как я велю, – у нас есть шанс.

– Но как⁈ Я не знаю…

– Я знаю! – я откинулся на спину, тяжело дыша. – Готовь инструмент. Ножи, иглы, шелковые нити. Слушай приказ. Все железо – бросить в кипяток. Нити выварить в вине. Добудь чистейшего спирта, самого крепкого, какой найдешь. Две бутылки. И опий. Много опия.

Пузиков замер на секунду, в его глазах боролись первобытный ужас перед святотатством (резать помазанника божьего!) и исследовательский инстинкт врача, которому предлагают совершить невозможное.

– Если попробуешь и не получится, тебе ничего не будет. На то слово мое императорское. Если не станешь ничего делать и я помру, то чтобы его на кол посадили и кожу лоскутами снимали при этом, – сказал я, силясь не заорать от Боли.

Врач ли победил и профессиональный интерес Пузикова, или его страх – не важно. Доктор вскочил на ноги и принялся отдавать отрывистые приказы оцепеневшим слугам.

Меня перенесли на широкий стол, сбросив остатки документов на пол, а после облив стол спиртом. Боль становилась невыносимой, сознание то и дело мигало, проваливаясь в черную пустоту.

– Вспомни, Пузиков, что я говорил, что такие операции возможны. Сделай это, – сказал я с надеждой.

А потом… обжигающий вкус спирта, смешанного с лошадиной дозой опиевой настойки. Я сам заставил себя выпить почти кружку. В голове зашумело, комната поплыла. Четверо дюжих гвардейцев навалились на мои руки и ноги, намертво прижимая к столу. Я силился не уйти в сон. Не для того обезбол был. А чтобы я мог выдержать операцию, но при этом оставаться в сознании.

Пузиков стоял надо мной. Он закатал рукава до локтей. Его руки и предплечья были красными – он мыл их в горячей воде со щелоком так остервенело, что едва не содрал кожу, как я ему и велел.

– Государь… – голос его дрожал, в руках блестел вываренный скальпель. – Я готов.

– Вот здесь, – я непослушным пальцем провел косую линию внизу живота, от пупа к подвздошной кости. – Режь наискось. Разведешь мышцы крюками. Найдешь слепую кишку. На ней будет отросток… красный, опухший, как гнилая сарделька. Перевяжешь его у основания шелковой нитью. Туго перевяжешь! И отрежешь то, что выше узла. Понял?

Как же я благодарен тому, что в прошлой жизни у меня был аппендицит, что я, отходя от операции лазил в поисковиках и смотрел про то, что со мной сделали доктора. Так, поверхностно, но вроде бы же ничего сложного в операции не было? Ведь так?

Тем временем хирург приноравливался делать разрез.

– Понял, государь, – Пузиков сглотнул.

– Дай мне деревяшку в зубы, – прохрипел я. – И что бы ни случилось… как бы я ни орал… не останавливайся. Иначе убью.

В зубы мне сунули обмотанный чистой тряпкой кусок дерева. Лекарь плеснул мне на живот ледяной спирт.

А затем скальпель вонзился в плоть.

Даже опиум не мог заглушить этого. Это был ад. Я зарычал сквозь кляп, выгибаясь так, что гвардейцы едва удержали меня. Я слышал влажный хруст разрезаемой ткани. Запахло кровью и медью. Я дал себе слово, что вплотную займусь вопросами местной и общей анестезии.

– Развожу мышцы… – донесся до меня откуда-то издалека напряженный, но внезапно абсолютно спокойный голос Пузикова. Хирург в нем окончательно вытеснил испуганного подданного. – Вижу кишку. Господи Иисусе…

Я скосил глаза. Лицо доктора было залито потом, он сосредоточенно копался в моей ране. – Отросток черен на конце. Еще немного, и прорвался бы гноем внутрь, – бормотал он себе под нос. – Вяжу нить. Тяну…

Очередная вспышка боли едва не лишила меня сознания, когда он натянул брыжейку.

– Режу.

Щелк.

– Готово.

Я выплюнул деревяшку, тяжело хватая ртом воздух.

– Протри все спиртом… прямо внутрь, – прошептал я. Говорить в голос не было сил.

Пузиков не стал спорить. Он взял чашу и окунул тряпку, смоченную спиртом прямо в открытую рану. Вспышка боли была такой силы, что мир перед глазами взорвался тысячей ослепительных искр.

«Не обжог ли я плоть?» – пронеслась мысль.

Сквозь надвигающуюся темноту я чувствовал, как игла прошивает мои мышцы и кожу, стягивая края немыслимого для этого века разреза. Лекарь шил быстро, умело, его руки больше не дрожали. Он только что шагнул в вечность, сделав то, до чего медицине оставались еще десятилетия.

– Спи, государь, – услышал я мягкий, успокаивающий голос Пузикова, когда он накладывал холщовую повязку. – Самое страшное позади.

«Надеюсь… – подумал я, погружаясь в тяжелый, наркотический мрак. – Надеюсь, что флот мы все-таки построим…»

И сознание окончательно покинуло меня.

* * *

Мадагаскар.

24 июля 1726 года.

Еще не так давно жара стояла такая, что, казалось, плавится сама палуба. Смола в швах между досками пузырилась и липла к подошвам, а воздух над заливом дрожал, искажая очертания далеких пальм.

Капитан-командор Иван Михайлович Кошелев стоял на шканцах фрегата «Святой Михаил», опершись о фальшборт. Плотный суконный мундир с золотым шитьем, совершенно не предназначенный для Индийского океана, превратился в орудие пытки, но Кошелев не позволял себе даже расстегнуть воротник. Перед командой нужно держать фасон.

Да это уже так, цветочки увядшие, а ягодки спелые были, когда три корабля выходили из Атлантики в Индийский океан. Вот тут покрутила роза ветров изрядно, да шторм поймали неслабый. Но стоило выйти в воды Индийского, как все стихло, а легкий ветерок мерно нес три фрегата в сторону Мадагаскара.

За кормой флагмана, тяжело покачиваясь на бирюзовых волнах, шли «Сампсон» и «Ягудиил». Три первоклассных русских фрегата. Трюмы ломились от пороха, свинца, парусины и бочонков с солониной. На вооружении были новые пушки. Эти фрегаты переоснащались в первую очередь. И денег у капитанов было столько на разные расходы и даже на взятки, что иноземцам и не снилось, если они только не капитаны пиратов и каперов.

Получилось закупиться в Столовой бухте Капстата, голландской фактории. А до этого и португальские пункты принимали русские корабли. Мол, шли те в Индию.

Расчет был прост. Голландцы в Индии представлены были слабо, они в основном на островах Пряностей. А то, что англичане начали сильно конкурировать с Нидерландами за океан – факт. Лучшее – стравить Англию и Россию, которая, по мнению многих, просто не имела ресурсов на такие океанские войны, чтобы ослабить англичан. И то, что у русских с лаймами есть проблемы вплоть до предвоенного состояния, многие знали. По океану слухи распространяются быстро.

Так что русским давали все нужное, даже знаменитой в определенных кругах капстатской капустой снабдили вдоволь. За серебро, конечно, но без того, чтобы иметь что купить, серебряные монеты бесполезны. Не знали они, каковы истинные намерения русских. А матросы даже не сходили на берег, чтобы проболтаться.

Была бы возможность, так еще и за погоду заплатили бы. А то выйти на палубу – холод пронизывает. А в кубриках потели, матерясь вполголоса, три сотни отборных морских пехотинцев. И такой смрад стоял…

Они дошли. Вопреки всему.

Кошелев скользнул взглядом по свежей деревянной заплате на грот-мачте – памяти о «гостеприимстве» просвещенной Европы. Во французском Бресте, куда эскадра зашла пополнить запасы пресной воды, их попытались запереть на рейде.

Местный интендант, ссылаясь на какие-то нелепые карантинные предписания, приказал перегородить выход из гавани, явно намереваясь разоружить непонятных чужаков с диковинным Андреевским крестом на мачтах.

– Дать бой, уйти!

– С боем уйти!

Вот так однозначно капитаны фрегатов принимали решения, что делать в такой ситуации. Никто не собирался сдаваться, отдавать русские корабли без боя. Позор! Лучше смерть.

Кошелев тогда только злорадно улыбался, наполняясь решимости. И церемониться не стал. «Святой Михаил» снялся с якоря и, выкатив пушки из портов, дал предупредительный залп поверх крыш портовой таможни. Французы так опешили от подобной наглости, что русские фрегаты успели поймать ветер и прорваться с боем сквозь цепь береговых батарей, отделавшись лишь пробитыми парусами да парой щепок в рангоуте.

Казалось, что французы отравятся в погоню, но нет…

Видимо, сыграла свою роль еще и политика. Завидев английские корабли, которые только того и ждали, чтобы увязаться в погоню, французским капитанам срочно запретили выход в море.

«Пусть русские с англичанами столкнутся лбами!» – видимо, так думал комендант порта, или кто иной, кто принимал у французов решения.

Да и русские показали, что огрызаться будут сильно. Нужно оно? На ровном месте получить повреждения своих кораблей. Тем паче, что в Бресте в это время было не сказать, что мощнейшее представительство французского королевского флота. Один линейный корабль второго ранга и два фрегата первого ранга, ну и шлюпы, бриги…

А потом были англичане. Два изящных, хищных британских фрегата увязались за Кошелевым и его небольшой эскадрой еще в Бискайском заливе. Они не атаковали, но шли по пятам, как голодные волки за стадом, ожидая, пока русские допустят ошибку. Два английских вымпела против трех русских. Расклады казались равными, на самом деле.

Англичане висели на хвосте вплоть до самого Гибралтара, где Кошелев, воспользовавшись ночным штормом, блестяще обманул их, приказав спустить паруса и потушить все огни, позволив британцам проскочить мимо во мраке.

Англичане отстали, не решились идти «португальским путем», показываться у португальских же портах, как и у голландских. Или же они потребовали ремонта, потому отстали.

Но и русские корабли чуть было не затонули, пришлось заходить в португальские фактории, тратить просто баснословные деньги, чтобы там получить все необходимое.

И вот теперь – Мадагаскар. Бухта острова Сент-Мари. Легендарная Либерталия. Впрочем, что она легендарная никто тут еще и не догадывался. Либерталия между тем выживала. Пиратство не приносило системного дохода. Да ладно – доход. Тратить серебро где? Проходящие мимо корабли от чего-то не шли на контакт с пиратской республикой. Местных можно было только обкрадывать, налоги вводить не получалось, не обучаемые туземцы.

Так что проблем было больше, чем республика могла бы решить.

– Бросить якоря! – скомандовал Кошелев. – Орудийным расчетам оставаться у пушек. Фитили держать зажженными.

Грохот якорных цепей спугнул стаю пестрых птиц с побережья. На берегу царило неимоверное оживление. Среди пальм и хлипких лачуг, окруженных частоколом, копошились люди. В подзорную трубу Иван Михайлович видел, как из портовых кабаков, а они мало чем отличались от хижин, вываливает пестрая публика: в шелках и лохмотьях, с мушкетами, саблями и бутылками.

Они с недоумением пялились на три боевых корабля, которые выстроились в идеальную линию батарей, нацелив на пиратский поселок шестьдесят чугунных жерл. Вот так, оказывается, можно в наглую подойти к столице Либерталии и ничего…

– Шлюпку на воду, – бросил Кошелев. – Капитан Неелов, берите взвод пехоты. Идем знакомиться.

Через полчаса тяжелый баркас ткнулся носом в белый песок. Морские пехотинцы в темно-зеленых кафтанах, изнывая от жары, но держа спины прямо, быстро выстроились в две шеренги, взяв фузеи «на караул».

Навстречу им двигалась толпа, от которой разило ромом, немытыми телами и мускусом. Впереди шел высокий, загорелый до черноты человек в расстегнутом на груди камзоле красного бархата, но босиком. На его поясе висели четыре пистолета.

– Дьявол меня раздери! – захохотал босой, останавливаясь в пяти шагах от Кошелева. Он окинул взглядом плотные суконные мундиры русских. – Джентльмены, вы, кажется, заблудились! Льды и белые медведи остались где-то на севере! Или вы решили свариться заживо в этих красивых шубах?

Толпа пиратов радостно загоготала.

Кошелев, не дрогнув мускулом на лице, сделал знак переводчику – щуплому немцу-штурману.

– Переведи этому оборванцу, что перед ним капитан-командор флота Его Императорского Величества Петра Великого, – сухо произнес Иван Михайлович. – И я прибыл сюда с грамотой для короля Мадагаскарского.

Немец, заикаясь, перевел. Босой пират почесал бороду, переглянулся со своими головорезами и снова расхохотался.

– Короля? Здесь нет королей, адмирал! Я – Сайлас Вейн, и здесь каждый сам себе король! А ваш император, должно быть, хлебнул лишнего, если прислал сюда военную эскадру искать корону среди шлюх и висельников!

Была у этих людей идея стать страной, государством. Никто только не брал в свое подданство. С кем пираты были слишком уж поссорены, иные не успели, как шведский король Карл. Русские делали уже попытку добраться, да то ли духа не хватило, то ли еще чего. Не дошли. А теперь, стало быть, добрались.

– Мне безразлично, кто здесь король, – жестко ответил Кошелев, когда штурман перевел ответ. Он сделал шаг вперед, тяжело глядя в глаза Вейну. – У меня приказ: установить торговлю, предложить протекцию и защиту тем, кто пожелает служить русскому царю. В наших трюмах – порох, свинец и парусина.

Глаза Вейна алчно блеснули при слове «порох». Он облизал пересохшие губы.

– Торговля – это хорошо, русский. Торговлю мы любим, – пират гаденько ухмыльнулся. – Но видите ли, у нас тут свои правила. За стоянку в нашей бухте полагается пошлина. Скажем… триста бочонков пороха. Авансом. Иначе ваши красивые корабли могут случайно загореться ночью. Климат здесь… пожароопасный.

Зря думал Кошелев, что его встречают только оборванцы пьяные. Были бы эти люди лишь в таком состоянии, ни в жизнь бы им не удалось сохраниться независимыми. Республика все же существовала. И правила тут были чаще очень суровыми. А в походе так и сухой закон. Так что подготовились местные к приему. И могли бы уже пострелять и изрубить пришедших.

Вейн щелкнул пальцами. По этому сигналу из-за пальм, с крыш лачуг и из-за перевернутых лодок поднялись десятки людей с взведенными мушкетами. Пираты взяли русский десант на прицел. Толпа за спиной Вейна угрожающе придвинулась, обнажая сабли и абордажные тесаки.

Капитан Неелов рявкнул команду. Зеленая шеренга морпехов как единый механизм вскинула фузеи, синхронно щелкнули замки. Запахло паленой серой от тлеющих фитилей.

Возникла мертвая, звенящая пауза.

– Вы, кажется, не поняли, сударь, – голос Кошелева прозвучал неожиданно тихо, но от этого еще более зловеще. Он даже не достал шпагу, лишь поправил перчатку. – Посмотрите за мою спину.

Вейн прищурился, глядя на рейд. На всех трех русских фрегатах разом откинулись крышки пушечных портов. В черных квадратах угрожающе блеснули бронзовые и чугунные жерла, наведенные прямо на деревянный частокол и толпу на пляже. Рядом с пушками стояли канониры с дымящимися пальниками.

– Французские батареи в Бресте не смогли нас остановить, – холодно продолжил Кошелев, чеканя каждое слово для переводчика. – Английские фрегаты не рискнули вступить в бой. Если через десять секунд твои люди не опустят ружья, Сайлас Вейн, я прикажу дать бортовой залп картечью. И от твоего Мадагаскарского королевства останется только кровавое пятно на этом очень красивом белом песке.

Кошелев достал из кармана массивные серебряные часы на цепочке.

– Раз… Два…

Пиратский вожак переводил взгляд с невозмутимого русского капитан-командора на черные жерла корабельных орудий. Улыбка медленно сползла с его лица.

– Чего вы хотите? – спросил Вейн.

– Это вы хотите, а мы прибыли переговорить, для всеобщей радости. Так что? Поговорим?

– Отчего же не поговорить, – усмехнулся Вейн.