Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Как только порты распахнулись, орудийные расчеты с криком навалились на пушечные тали. Десятки рук с усилием выкатили тяжелые деревянные лафеты к самому борту.

– Два градуса вправо! – сорванным голосом заорал капитан русского флагмана, вынырнув из оцепенения. Холодный пот катился по его лицу: он отчетливо понимал, что прямо сейчас совершает, возможно, самый важный и страшный маневр во всей своей жизни. Ошибка означала смерть.

В трюме галеры сидели не изможденные рабы, прикованные цепями, а жилистые, двужильные матросы – вольные люди, набранные с торговых и рыболовецких флотилий, привыкшие ломать весла на штормовой волне. По резкой команде боцманов они в едином, хриплом выдохе налегли на вальки.

Галера дернулась, застонала всеми шпангоутами, затрещала, и начала закладывать крутой маневр, выходя на косой заход к турецкому кораблю. Этот отчаянный разворот срезал угол обстрела, лишая турок возможности навести на наглую русскую посудину как минимум половину из восемнадцати пушек левого борта.

И вот, когда отвернуть не мог уже ни турецкий корабль, ни русский, над палубой галеры раздалась короткая команда. Заговорили русские штуцера.

Расстояние между сходящимися громадинами составляло не более трехсот шагов – смешная дистанция для сухопутья, но критическая для моря. Турки уже могли дать залп, но на такой дистанции и при качке их чугунные ядра в лучшем случае лишь вспороли бы воду.

Капитан османского фрегата скрежетал зубами от бессилия: он знал, что его канониры – не хладнокровные голландцы или англичане. Их выучка была скверной, о чем французские советники годами язвительно твердили турецким офицерам, вбивая в них стойкий комплекс неполноценности.

А вот русским было проще. От них не требовалось математической точности. Прямо сейчас на раскачивающейся палубе галеры, под надрывный треск деревянного каркаса, матросы спешно выкатывали на позиции короткие, непропорционально толстые орудия. Они походили на пузатые чугунные бочки.

В Европе это страшное оружие ближнего боя – карронады – еще даже не было изобретено. Но здесь, на южных верфях, они уже отливались в тайне, получив в русском флоте простое и грубое прозвище «бочки». Для них не требовалось долгих расчетов, они били по площадям.

Матросы лихорадочно забивали в широкие жерла картечь, пока русские стрелки делали свою кровавую работу. Били не просто по широкой палубе. Один плутонг, состоящий из лучших, самых хладнокровных стрелков, методично выбивал расшитых золотом турецких офицеров на шканцах. Остальные же штуцерники вливали свинец прямо в открытые пушечные порты вражеского фрегата.

Да, при такой качке в цель попадали лишь самые удачливые. Но даже те пули, что со звонким визгом рикошетили от тяжелых чугунных стволов и впивались в дерево, делали свое дело. Визг свинца, щепки, летящие в глаза, и кровь падающих товарищей сбивали турецких канониров с ритма, сеяли панику и заставляли их бросать фитили. Повезло бы, так еще и на дорожку пороха, которая вела в крюйт-камеру, попал фитиль. Но удача сегодня была не однозначная, ей самой нужна помощь. И тот, кто готов лучше, кто сильнее духом, решительнее – у того и удача.

Так что все зависело теперь не от Фортуны, от людей.

Глава 14

Хаджибей.

3 августа 1726 года

Дистанция между русской галерой и турецким парусным фрегатом пожиралась с каждой секундой. При том, что скорости на море крайне ограничены и только кажутся большими.

И вот когда между бортами осталось менее ста шагов, воздух разорвался. К меткому треску штуцеров присоединился густой, сплошной грохот десятков пехотных фузей. Секундой позже, перекрывая шум волн, турки ответили яростным, нестройным залпом из своих мушкетов, заволакивая палубы густым, удушливым пороховым дымом…

– Грох-х-х! – раскатисто ухнуло над пенной водой.

У турецкого офицера, командовавшего батарейной палубой, сдали нервы: не выдержав давящего, неумолимого сближения с безмолвным врагом, он истерично махнул клинком, отдавая приказ открыть огонь.

Тяжелые чугунные ядра с воем вырвались из облака густого, грязного дыма и устремились к русскому флагману. И вновь на обветренном лице Змаевича проступила злая, волчья усмешка. Он не заигрывал со смертью, он лишь холодно констатировал факт: из восемнадцати пушек левого борта громыхнули только девять. Значит, штуцерники отработали на славу, значит заход почти наперерез фрегату оправдал себя. Свинец, влитый в пушечные порты, нашел свою цель, выкосив часть расчетов и не позволив туркам дать слитный, сокрушительный залп.

Пять ядер со страшным глухим стуком впились в борт русской галеры, проламывая дубовые доски чуть выше ватерлинии. Но одно ядро, с визгом прошив фальшборт, влетело прямо в плотную цепь залегших стрелков. Чугун весом в пуд сгреб сразу двоих солдат, превратив их в кровавое месиво. Страшная кинетическая сила подбросила изувеченные тела в воздух, перебросила через всю ширину палубы и, перевалив через противоположный борт, швырнула в воду.

Щепа… В морском бою деревянных кораблей страшны были даже не сами ядра, а щепа. Разлетаясь от ударов чугуна свинцовым веером, огромные, острые как бритвы деревянные сабли и мелкие занозы со свистом секли палубу. Щепа колола, вспарывала животы, подрезала сухожилия и глубоко впивалась в тела русских матросов. Будь этот залп полным – последствия для слабо защищенной галеры стали бы фатальными. Но половина турецких орудий промолчала, и на палубе остались целые невредимые островки, где матросы лишь стряхивали с плеч древесную пыль.

Русские штуцерники продолжали работать. Теперь уже с холодной, расчетливой злобой. Они перезаряжали винтовки невероятно быстро, сноровисто перекатываясь на пятках в такт качке – именно так, как их до седьмого пота гоняли на сухопутных качелях-тренажерах.

Абордажные команды обоих кораблей были примерно равны по численности, но выучка русских стрелков оказалась на голову выше. Новые, усовершенствованные пули позволяли бить точнее, дальше и прицельнее. Солдатам не нужно было дожидаться команды для залпового огня – каждый выбирал себе цель сам, методично выбивая на турецком фрегате всех, кто пытался организовать сопротивление.

Артиллерийский офицер галеры, вцепившись побелевшими пальцами в поручни мостика, не отрывал горящего взгляда от Змаевича. Он ждал лишь одного – взмаха руки, чтобы разрядить в упор пузатые «бочки»-карронады. Отомстить, показать, что русские умеют воевать, что море – это не однозначно главенство турок, что есть, появился новый игрок.

Но время тянулось, как густая смола. Прошло еще долгих тридцать секунд. Корабли сближались пугающе быстро, их разделяло уже меньше полусотни шагов. Еще три турецкие пушки огрызнулись разрозненными выстрелами, словно нехотя. Одно ядро бессильно плюхнулось в волны недолетом, второе – раскаленное докрасна, со зловещим шипением ушло в пучину, обдав борт галеры паром. Третье… вот оно попало в борт, снося его, подымая щепу в воздух. Потери были, но даже их пересилило ожидание…

И в этот момент, когда напряжение достигло предела, Матвей Христофорович Змаевич медленно, вальяжно, словно соглашаясь принять бокал хорошего французского вина от метрдотеля, кивнул головой.

За этим небрежным жестом последовал взрыв яростной человеческой активности. Канониры, изнывавшие в предвкушении кровавой жатвы, метнулись к орудиям. Тлеющие фитили линстоков жадно впились в запальные отверстия карронад.

– Ба-бах! Бах! Бах!

Корабли шли почти параллельным курсом. Дистанция сократилась до пистолетного выстрела. И в тот самый миг, когда к фальшборту турецкого фрегата с ятаганами наголо хлынула густая толпа абордажной команды в чалмах, русская галера ударила картечью.

Ураган свинцовых и чугунных шариков – небольших, но на такой чудовищно близкой дистанции способных прошивать насквозь по два, а то и по три человеческих тела, – метнулся к турецкому борту. Словно железный смерч с воем пронесся над палубой османов. Казалось, невидимая, возникшая из ниоткуда плотная стена двинулась вперед, с хрустом подминая под себя гордых, пока еще хозяев Черного моря, и кровью утверждая имя того, кто отныне будет здесь диктовать свою волю.

Русские штуцерники, перекрикивая звон в ушах, кричали, указывая на выбранные цели, заработали с удвоенной силой, добивая тех немногих, кого миновала эта чудовищная стена картечи. На турецком флагмане воцарился кромешный, первобытный ад. Те из янычар, кто пытался подняться на скользких от крови досках, падали снова, спотыкаясь об изувеченные тела своих товарищей. Истеричные крики раненых, предсмертные хрипы и отчаянные мольбы к Аллаху на мгновение перекрыли даже грохот боя.

А финальным аккордом в этот хаос ворвался гулкий, слитный залп четырех длинноствольных русских корабельных пушек, установленных на носу галеры, чьи тяжелые ядра с треском проломили уже истерзанный борт турецкого корабля.

Черные от пороховой гари, задыхающиеся в едком дыму русские пушкари работали с пугающей, механической слаженностью: быстро, выверено, как учили, они перезаряжали тяжелые карронады. Банник, заряд картечи, пыж – орудия готовились к новому смертоносному выдоху.

А там, вдали, сквозь пелену дыма уже было видно: до османских флотоводцев наконец дошло, что передовой флагман угодил в дьявольский капкан. Поняв, что тяжелая русская галера оказалась не робкой жертвой, а безжалостным охотником, турецкие галеры и парусные вымпелы начали судорожно ломать строй, пытаясь выдвинуться на выручку.

Но и русские не спали. Заметив этот маневр, командующий парусной эскадрой уже отдавал резкие приказы. Русские фрегаты и шлюпы, поймав ветер полными парусами, стремительно ложились на новый курс, чтобы стальным клином отрезать турецкую эскадру, оставляя ее в открытом море без малейшей надежды вернуться под защиту батарей Хаджибея.

– Ба-бах! Грох! – почти одновременно выхаркнули смерть русские «бочки»-карронады и одновременно три уцелевшие турецкие пушки.

Матвей Христофорович Змаевич, человек, которому не было чуждо ничто человеческое, включая ледяной укол животного страха, невольно вздрогнул. Турецкое ядро с жутким, вибрирующим воем пронеслось в каких-то футах от его головы, обдав лицо горячим ветром, и с плеском рухнуло далеко за кормой галеры.

Но одно османское ядро все же нашло цель. С тошнотворным хрустом оно вломилось в строй абордажников, в кровавые брызги разрывая тела и унося с собой жизни сразу четверых русских солдат. Горькая, непоправимая плата за победу.

Однако Фортуна, изменчивая девка, стала поворачиваться в сторону русских солдат и офицеров. Она заинтересовалась теми, кто сильнее, кто готов к победе. Но теперь от нее уже ничего не зависело. Воины сами добывали свою Победу.

И вот, прозвучал ответный залп русских карронад, и он оказался во сто крат страшнее. Чугунный шквал картечи буквально слизнул жизнь с верхней палубы турецкого флагмана. Там просто не осталось ни одного защитника, способного стоять на ногах. А борта двух кораблей уже неотвратимо сходились вплотную.

Взлетели, со звоном впиваясь в чужое дерево, тяжелые русские абордажные кошки. Далеко не все гребцы успели вовремя «засушить» весла, убрав их вдоль борта. Раздался оглушительный, ломающий уши треск ломающихся ясеневых вальков, зажатых между сходящимися громадинами. Дерево визжало, как живое существо. Но это были неизбежные издержки – в трюмах хватало запасных весел.

Главное было здесь, перед глазами: великолепный вражеский вымпел, почти не получивший повреждений корпуса, но с начисто выбитой командой, был готов стать русским призом.

Две ударные абордажные партии, как и предписывал устав, синхронно метнулись вперед. Впереди шли бойцы, прикрывающиеся тяжелыми стальными щитами. Эти люди столько раз до кровавых мозолей отрабатывали штурм на раскачивающихся макетах, их вестибулярный аппарат был натренирован до такой невероятной степени, что, доживи они до иных эпох, смело могли бы шагнуть прямо в космос. Они двигались единым монолитом, чеканя шаг, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

Едва первые русские сапоги ударили по османской палубе, из-под обломков фок-мачты громыхнули два мушкетных выстрела. Пули высекли искры из русского щита. В то же мгновение на стрелявшего обрушился шквал ответного пистолетного огня. Штурмовые группы стремительно растекались по палубе, занимая плацдарм и давая дорогу идущим следом товарищам.

То, что происходило дальше, трудно было назвать боем. Это было методичное, жестокое избиение. Русские штурмовики добивали тех, кто, захлебываясь кровью, пытался встать и дотянуться до ятагана. Толмачи и офицеры срывали голоса, крича по-турецки, призывая бросать оружие. Они обещали жизнь, клялись, что пленных не продадут в рабство – делали все, лишь бы не проливать зря кровь и сберечь жизни своих, русских солдат от случайного удара в спину.

Но османы, даже израненные, даже оказавшись в глухом кольце чужих штыков, с фанатичным упрямством скалили зубы, обнажали клинки и бросались в последнюю атаку.

Таких отчаянных смертников безжалостно уничтожали. И здесь, в тесноте кровавой корабельной свалки, в дело вступало весьма специфическое оружие – легкие скорострельные арбалеты. Как ни странно, на сверхкоротких дистанциях, в гуще своих и чужих тел, где легко было зацепить товарища, болт из многозарядного самострела (которых, увы, на всех не хватало) оказывался куда более точным и действенным аргументом, чем дающий осечки однозарядный кремневый пистолет. Стальные стрелы с глухим стуком прошивали фанатиков насквозь.

А тем временем к месту расправы, взбивая воду кровавой пеной, рвались остальные русские галеры. Гребцы рвали жилы, проверяя свои мускулы на пределе человеческой выносливости – черноморская стая спешила присоединиться к своему первому победному пиру.

Турецкие капитаны с леденящим ужасом осознавали: если они сейчас ввяжутся в эту кровавую свалку, пытаясь спасти флагман, то неизбежно окажутся в безнадежном меньшинстве. Русские галеры, подгоняемые яростным ритмом барабанов, стягивались к месту расправы куда быстрее, чем, попавшие в ветряную ловушку, османские суда могли выстроить линию баталии.

Поэтому единственным выходом для турок оставалось позорное бегство. Иначе их ждала такая же бесславная гибель под безжалостной русской картечью. Развернуть корабли, укрыться в порту Хаджибея и попытаться запереть гавань – вот и весь их жалкий план спасения.

Береговых батарей и мощных каменных фортов у турок в этом городе было ничтожно мало – всего три. Русская эскадра вполне могла бы обойти их сектора обстрела, не страшась получить фатальные пробоины ниже ватерлинии.

Но даже бегство превратилось в катастрофу. Охваченные паникой турецкие капитаны ломали строй, их корабли чуть ли не наваливались друг на друга, а было и два тарана, с треском рей и сломом такелажа. Тяжелым парусникам, всецело зависящим от ветра, приходилось мучительно долго выгребать на разворот. А этот же самый ветер сейчас туго надувал марсели русской парусной эскадры, которая стремительно и неотвратимо шла османам наперерез.

Шанс спастись был лишь у турецких галер, не зависимых от ветра. Одна из них, бешено молотя воду веслами, вырвалась из общей кучи и почти ушла в сторону спасительного берега. Но от русской эскадры вдруг отделился хищный, самый скоростной шлюп. Поймав свежий шквал, он легко перерезал курс галере, с ходу, прямо сквозь пороховой дым, выплевывая в нее чугунные ядра из своих немногочисленных, но убийственно точных пушек.

На марсах шлюпа уже ждали своей минуты русские штуцерники. Дистанция была запредельной – не менее четырех сотен шагов. Но первый же удачный залп стрелков, пущенный скорее на удачу, взял свою первую кровь, выбив кого-то из надсмотрщиков. Османская галера дрогнула и стала резко сбавлять ход. А может, просто иссякли силы невольников на веслах. Изможденные рабы, которых кормили впроголодь, не шли ни в какое сравнение с сытыми, двужильными и злыми русскими матросами, для которых тяжелейшая гребля была не проклятием, а суровой воинской работой.

Турецкую эскадру безжалостно поймали на противоходе. Грохот орудий слился в сплошной гул. Еще один вражеский фрегат, капитан которого решил дорого продать свою жизнь и сопротивляться до последнего, был взят на абордаж.

Соседние турецкие суда, думая лишь о собственном спасении, даже не попытались прийти ему на помощь. Два русских вымпела зажали обреченный фрегат в клещи. Да, они получили в борта несколько тяжелых ядер, поплатившись кровью матросов, но слитный залп тяжелых пушек и смертоносных карронад поставил в этом бою страшную точку.

С земляных валов Хаджибея за морским побоищем с нескрываемым, липким ужасом наблюдал турецкий гарнизон. Их надежда умирала прямо на глазах – корабли в заливе меняли турецкий флаг на Андреевский.

А со стороны степи к городу уже подходил сухопутный корпус фельдмаршала Саксонского. Русская пехота, покрытая серой пылью марша, даже не думая разбивать лагерь, с ходу начала штурм крепостных укреплений.

Катастрофа на море словно окатила защитников Хаджибея ледяной водой. Их боевой запал угас так же стремительно, как раскаленное ядро, которое со зловещим шипением исчезает в темной морской пучине. К вечеру, под грохот барабанов и треск пожаров, город пал. Важнейший логистический хаб, питавший турецкую перекопскую группировку, становился русским.

К полуночи над городом все еще висел удушливый запах гари. То здесь, то там в темноте сухо щелкали выстрелы – русские солдаты безжалостно выкуривали янычар, засевших в каменных пакгаузах и складах. Но битва была кончена. А в чудом уцелевшем доме бежавшего коменданта командующий корпусом Борис Августович уже неторопливо цедил трофейное французское вино.

Двери с грохотом распахнулись. В комнату фельдмаршала Саксонского, пропахший порохом, чужой кровью и соленым морем, словно степной вихрь ворвался контр-адмирал Змаевич. Его мундир был перепачкан копотью, но в глазах горел дикий, торжествующий огонь.

– Господин фельдмаршал! – рявкнул Змаевич с порога, криво и устало усмехаясь. – Как будем делить славу от этой победы? Славу от нашей общей победы!

Борис Августович усмехнулся. Всем своим видом он старался показать, что это не столь важно, хотя в глубине души его полководческое тщеславие несколько пострадало. Всё же лавры покорителя Хаджибея он намеревался пожать единолично.

Но Змаевич слишком уж быстро расквитался с турецкой эскадрой. Ещё до того момента, как русская пехота с тяжелыми боями прорвалась на узкие улочки городишки, абордажные команды, которых теперь все чаще называли морской пехотой, уже выбили янычар из прибрежной зоны и взяли под свой контроль порт.

– Боюсь, учитывая известное пристрастие нашего императора к флоту, большая часть лаврового венка достанется вам, – сказал Саксонский, примирительным жестом указывая контр-адмиралу на расшитые шелковые подушки рядом с собой.

– Вот же дикари, турки эти. Даже нормального стола у них нет. А я, признаться, не привык пить вино лежа, словно римский патриций, – проворчал Змаевич, неловко ерзая на подушках и пытаясь принять хоть сколько-нибудь удобное положение, не потревожив саблю.

– А я бы любому столу предпочел мягкие подушки в гареме самого султана! – рассмеялся Саксонский.

Змаевич ответил громоподобным, раскатистым хохотом, выплескивая весь тот адреналин и нервное напряжение, что скопились в нем за время этой кровавой карусели, растянувшейся на целый день.

– Думаю, мы с полным правом можем выпить за день рождения Черноморского флота, господин адмирал! – выждав, пока гость отсмеется, произнес Саксонский. В его голосе скользнула легкая, но искренняя зависть.

– Вы, верно, оговорились. Я всё же пока еще контр-адмирал, – голос Матвея Христофоровича дрогнул. Он с тщательно скрываемой надеждой посмотрел на зятя императора.

– Нет, мой друг, я не оговорился. Сейчас не стану искать в бумагах, допьем бутылку, и я лично покажу вам указ, который передал мне государь. На случай удачного боя… Вы провели блестящую операцию. Наголову разбили турецкую эскадру. И вам надлежит командовать флотом, который, как я понимаю, только за сегодняшний день прирос целыми двумя трофейными фрегатами.

– Ну, смею заметить, они не совсем целые, – как можно спокойнее ответил новоиспеченный адмирал Змаевич, огромным усилием воли заставляя себя не вскочить во весь рост и не заорать от восторга.

– Поврежденные мачты, думаю, почините, чтобы иметь хотя бы возможность дойти до Севастопольской бухты. Там уже должна стоять ремонтная база, а корабелы присланы государем из самого Петербурга. Так что подлатаетесь. Думайте лучше, где теперь команды на новые корабли набирать, – Саксонский поднял свой кубок и со звоном ударил им о кубок в руках Змаевича.

Они выпили, смакуя терпкое вино, и еще немного поговорили. Полководцы на удивление быстро и без споров сговорились о том, как именно должна быть составлена реляция о взятии Хаджибея. Написать следовало так, чтобы государь в Петербурге ясно понял: сухопутные и морские силы действовали в идеальном согласии, и оба командующих – истинные герои.

– Но почивать на лаврах вам нельзя. Отправите кого-нибудь с призами на Севастопольскую верфь, а сами не останавливайтесь. Вам надлежит еще немного поразбойничать на коммуникациях турок. Благо, для вас это занятие вполне родное, – с усмешкой сказал Борис Густавович.

Змаевич, находясь под колоссальным впечатлением от своего производства в полные адмиралы, даже не подумал обидеться на эту шпильку. Впрочем, сказано это было по-доброму. Командующий Черноморским флотом действительно был изрядным авантюристом, в чьей биографии имелись темные пятна, густо пахнущие корсарским ремеслом. Но, по правде говоря, у кого из отцов-основателей русского флота их не было? Тот же генерал-адмирал Крюйс в своей бурной молодости был отъявленным пиратом.

Да и важно ли это?

– С Днем рождения Черноморского флота! – прозвучал тост.