Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Петербург.

14 июля 1726 год.

Лето 1726 года выдалось в Петербурге сырое, ветряное, даже для столицы России оно было непредсказуемым. Днем чуть ли не снег, вечером духота, дождь… дождь… туман… Природа явно чудила.

Может на радость профессору, академику Георгу Бернарду Бильфингеру, первому профессиональному метеорологу в России. Он, как приехал, так тут же, особенно после разговора с государем, развил бурную деятельность.

Теперь каждый день, каждый час, фиксируется погода, как и прямо сейчас, когда в узкое слюдяное окно верхнего этажа академического дома на Васильевском острове билась косая балтийская морось.

Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей сургучом, полированной латунью и спиртом, царил абсолютный, математический порядок. Как и должно быть у педантичного человека. А еще и русский царь навязывает прям порядок в бумагах, его люди настаивают на том, как нужно вести документооборот, как отчитываться о проделанной работе.

– Даже потрудились издать трактаты и уставы ведения бумаг, – не прекращая фиксироваться изменения погоды в свой кросбух, бормотал академик.

Он посмотрел на своего сегодняшнего помощника и скривился.

– Ефим, нога твоя через камысло, – выругался профессор.

– Правильно говорить коромысло, господин академик, – поправил наставника Ефим Никонов.

– Боже, – профессор Бильфингер картинно вскинул руки к верху, словно бы действительно обращался к Богу. – Ну почему тут ты, а не Михаэль?

– Потому что, господин академик, Михайло Ломоносов, прямо сейчас занят важными делами, – нагло сказал Никонов.

– Наглец! А у меня не важные дела? Еще слово против и ставлю тебе «двойку», – напугал профессор своего сегодняшнего адъюнкта.

Система оценивания учебы в Академии Наук была введена государем. Сперва, как и многие новшества, конечно, было непривычно, непонятно. Но теперь уже иные профессоры не могли и подумать, как это без оценок.

А двойка – это первый шаг к тому, чтобы быть отчисленным за неуспеваемость. Отчисление резко понижает статус самого обучающегося. Не быть ему уже царевым инженером. Слесарем, работником на верфях – пожалуйста и недоучку никто не оставит в покое, так как кое что в него все же вложено.

Ну а что касается Никонова, то он был человек очень способный, может где-то и уникальный, хотя есть и другие, тот же Ломоносов. Ефим Никонов даже за полтора года выучил немецкий язык и уже почти что голландский. Так что проблем с общением с немцем-профессором не было.

Проблема крылась в другом. Никонов был уже, если можно так выразиться, «на коне», осваивал финансирование на свои изобретения. Это же он изобрел подводную лодку, которая при демонстрации царю утонула. Потом работал простым работником на верфи, где его скорее подначивали, а порой так и откровенно били. Характер у Ефима был таков, что не мог он что-то оно и тоже делать постоянно. Все стремился к лучшему.

Шанс Никонов получил чуть больше года назад. Но тут уже не создавать, изобретать приходилось, а учиться. Академическое образование стало условием для того, чтобы хоть какие проекты Никонова рассматривались Производственной Комиссией во главе с Авраамом Петровичем Ганнибалом.

Адъюнкты обучались понедельно у всех академиков. Пока так, до выбора специализации. Академики же должны за это время передать свой практический опыт русским ученикам.

– Вот так, и пиши, Ефим, чтобы больше я тебя не ругал, – когда, подумав, Никонов принялся быстро писать карандашом в своем кросбухе, сказал академик.

Профессор Георг Бернгард Бильфингер, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ поверх домашнего камзола, поправил на переносице очки, заглянул, что там пишет Никонов, и склонился над своим главным сокровищем.

Перед ним, закрепленная на массивной дубовой доске, возвышалась «погодная машина» – сложнейшая для своего времени система приборов, делавшая петербургскую обсерваторию лучшей и самой передовой в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне еще не пытались свести хаос стихии в столь стройную систему уравнений.

– Его величество великий человек! – пробормотал профессор.

Многие идеи, которые считались другими блажью, слишком новаторскими, в России воплощали в жизнь. Да, тут очень слабо развита стекольная промышленность, хотя под Москвой и заработала мануфактура, но пока она скорее специализируется на производстве оптики. А вот термометры взять можно было только с заказов шведам, которые только что стали возможны, либо в германских землях.

Но Бильфингер справился. Он сразу ехал в Россию со своими наработками. Академик Вольф еще помог, учитель нынешнего академика, но уже Российской Академии Наук.

В центре композиции тускло поблескивала метровая стеклянная трубка Торричелли. Бильфингер затаил дыхание, всматриваясь в серебристый столбик тяжелой ртути. Ходили слухи, что ртутные термометры начнут в России производить. На докладе в Академии об этом сказал генерал Ганнибал, обращаясь к ученым, составляя заявку, кому и сколько. Бильфингер заказа сразу тридцать. Ждет…

– Падает, – прошептал немец, делая пометку гусиным пером в толстом пухлом журнале. – Двадцать восемь дюймов и три линии… Резкое падение за последние два часа.

Потом он посметрел на своего ученика.

– Ефим, ты записал?

– Как есть, господин наставник, – отвечал тот.

Академик проверил. Этому ученику он не доверял. Хотел даже просить, чтобы Ломоносову позволили уже выбрать специализацию и чтобы он вел этого русского гения, который, как оказалось, разделяет в целом подход к химии и физики профессора Вольфа. Но, похоже, что Михаила Васильевича Ломоносова словно бы готовят специально для чего-то.

Так что отринув мысли, академик вновь занялся работой, ну и наставничеством. Новаторство Бильфингера заключалось не просто в фиксации температуры или давления. Ученый муж Академии наук впервые в истории попытался заглянуть в будущее, связав воедино невидимые нити атмосферы.

Справа от барометра висел флорентийский термометр, заполненный подкрашенным красным винным спиртом, а слева покачивалась удивительная конструкция – гигрометр, в котором натянутая струна из овечьей жилы чутко реагировала на малейшее изменение влажности, приводя в движение тонкую медную стрелку.

В дверь постучали.

– Наконец-то! – закатив глаза, вновь театрально проявляя свое недовольство, а на самом деле, подражая манере общения своего наставника академика Вольфа, сказал Бильфингера. – Ну чего, Ефим застыл? Иди и принимай данные. Сегодня опоздали на полчаса. Безобразие.

Бильфингер, не без помощи Президента Академии Наук, наладил беспрецедентную сеть наблюдений: каждое утро курьеры с Кронштадта и из устья Невы доставляли ему записки с точным направлением и силой ветра на побережье.

Ученый подошел к огромной карте Ингерманландии, расстеленной на столе. Он педантично воткнул булавку с красной головкой в район Финского залива.

– Ртуть падает. Влажность, согласно дрожащей стрелке гигрометра, стремительно растет, а в комнате сухо. Твои выводы, Ефим, – сказал Бильфингер после анализа принесенных данных и сверки с показаниями приборов.

Ефим Никонов почесал затылок. Жест больше похожий, как глупый человек «чесал репу». Но Ефим быстро выдал:

– Ветер с залива, судя по утренней депеше, сменился на зюйд-вест.

– Знаю, что ты не дурак. Но отчего-то учится у меня не хочешь. Ответ верный, Ефим, – сказал профессор.

Но как Никонов додумался? Это в голове Бильфингера, привыкшей к строгой логике Лейбница, разрозненные факты вдруг сложились в единую картину. И спросить, как же к подобным выводам пришел и ученик, для профессора было сродни признания своей никчемности.

Атмосферное давление не просто так рухнуло вниз. Там, над свинцовыми волнами Балтики, зарождался колоссальный шторм, который гнал перед собой массу тяжелого, влажного воздуха. И он ударит по Петербургу ровно через три часа.

Бильфингер стремительно подошел к двери и дернул за шнур колокольчика. На пороге тут же возник заспанный денщик.

– Передай флагами и светом с крыши в Адмиралтейство! И пошли вестового, на всякий случай, – скомандовал профессор, торопливо запечатывая записку сургучом. – Передай дежурному офицеру: пусть немедленно бьют в колокола и поднимают сигнальные флаги! Шквальный ветер с залива, возможен подъем воды! Ждать к полудню.

Денщик недоверчиво покосился на окно – там лишь мирно накрапывал мелкий осенний дождик, а ветер почти стих. Но спорить с «академиком» не посмел и умчался прочь.

– Ох, что будет, если не так… Сейчас корабли станут гнать к берегу, готовиться, по городу разнесут, чтобы все по домам шли, артели и мануфактуры работать перестанут… – причитал Ефим.

– Ты же сам видел, что идет шторм, – профессор с прищуром посмотрел на ученика. – Или не видел?

– Да понял я уже все. Но чудно… предсказывать, что будет. Нужно бы в церкву сходить, а то…

Бильфингер только махнул рукой. От церкви обещали защищать. Да и власть русского царя такая сильная, что невозможно представить, как кто-то идет против его слова.

Так что академик вернулся к своему барометру. Он был доволен собой, похож на алхимика, который наконец-то нашел философский камень, только вместо золота он научился добывать время.

Ровно в шесть часов по полудни, когда профессор пил свой горячий сбитень, а Никонов отправился вместо верфи, где должен был подрабатывать, домой, Нева вдруг потемнела и вскипела белыми барашками. Деревья на набережной жалобно заскрипели, пригибаясь к земле. В окна ударил такой силы шквал, что стекла зазвенели, готовые брызнуть осколками. Город накрыла буря.

Но благодаря сообщениям Бильфингера, в порту уже были убраны паруса, корабли надежно пришвартованы к пристаням на дополнительные канаты, а тяжелые ставни казенных складов наглухо заперты.

Немецкий ученый стоял у окна, глядя на бушующую стихию, и торжествующе улыбался. Природа Петербурга была дикой и необузданной, но сегодня человеческий разум, вооруженный стеклом, ртутью и математикой, впервые оказался на шаг впереди нее.

– Человек сильнее тебя! Я тебя вычислил! – словно бы с бушующем ветром говорил академик.

* * *

– Шторм предрекли! – задумчиво сказал Нартов.

Михаил Васильевич Ломоносов посмотрел на своего начальника.

– Мы работаем, Михайло! Цех кирпичный. Ничего с ним не станется. И на высоте мы, не затопит, – сказал начальник мастерской.

– Профессор Бильфингер – голова! – восхитился Ломоносов.

– А ты, недоросль, давай-ка к работе, – сказал Нартов, словно бы ревновал лучшего из адъюнктов.

И пусть лето прохладное, дождливое, пусть бушеет ураган, но истинное пекло царило не на улице. Оно билось, ревело и дышало сажей под высокими сводами Императорской мастеровой. Не в той, что напротив Зимнего дворца

Здесь, в полумраке, рассекаемом снопами оранжевых искр, рождался левиафан.

Андрей Константинович Нартов, личный токарь и механик государя, вытер закопченным рукавом пот, заливавший глаза.

– Вот она – истинная красота, дела рук человека! А не то что там гадания разные, – сказал Нартов.

Перед ним громоздилось нечто невообразимое. Сплетение начищенной меди, чугунных тяг, могучих клепаных котлов и огромного, в два человеческих роста, балансира. «Огненная машина» – так называл ее сам император Петр Алексеевич.

– Сюда смотри, Михайло!

Нартов опустил взгляд на раскатанные по дубовому верстаку ватманы. Чертежи были испещрены торопливым, угловатым почерком государя. Но Андрей Константинович, знавший Петра с юности, мог бы поклясться на Евангелии: эти формулы, эти безупречные разрезы клапанов и цилиндров чертил не тот Петр, что рубил мачты на верфях.

В последние годы в царя словно вселился иной дух – зрящий сквозь столетия. Чертежи пугали своей невозможной, математической гармонией. Там, где европейские механики Ньюкомен и Севери шли вслепую, чертежи императора предлагали изящное, пугающе совершенное решение: закрытый цилиндр, отдельный конденсатор пара и хитроумную систему золотников.

– Не лезет, Андрей Константинович! Хоть ты тресни, не лезет вал в подшипник!

Голос гулким басом прокатился под сводами. Нартов обернулся. Ломоносов, помня чертеж досконально, не смотрел вновь на него. Он у подножия чугунного цилиндра, по пояс голый, блестящий от пота, как ожившая бронзовая статуя, уже орудовал тяжеленным гаечным ключом. Шестнадцатилетний архангельский отрок. Михайло Ломоносов. Надежда русской науки.

Государь выдернул этого медвежонка с поморских берегов, словно почувствовав в нем родственную, неукротимую стихию. И Нартов, поначалу скептически отнесшийся к «дикому» юноше, теперь не мог нарадоваться. В этом широколобом парне с пудовыми кулаками скрывался ум такой пугающей остроты, что старому механику порой становилось не по себе.

– Остынь, Михайло, – хрипло бросил Нартов, подходя к цилиндру. – Не бери дуром. Это тебе не сети тянуть. Здесь допуск – в волос толщиной. Государь в чертеже указал зазор в десятую долю дюйма.

– Да какой тут зазор, дядька! – Ломоносов в сердцах швырнул ключ на каменный пол. Звон ударил по ушам. Юноша ткнул толстым, измазанным в сурике пальцем в блестящий бок поршня. – Ты на металл глянь! Это же не чугун, это губка! Мы вчерась в котел давление дали – всего две атмосферы по манометру, как в записях государевых, а из стенок пар пошел! Металл дышит! Пористый он!

Нартов помрачнел. Михайло попал в самую больную точку. Гениальная задумка разбивалась о суровую реальность. Машина требовала немыслимой для нынешних литейных дворов точности и чистоты металла.

– Отбраковка, – процедил сквозь зубы Андрей Константинович, проводя рукой по шершавой чугунной стенке.

– Отбраковка⁈ – раздался от дверей брезгливый, растягивающий слова голос.

Сказал так, как ребенок обиделся. Снова брак? Да когда же получится?

В мастерскую, брезгливо прикрывая надушенным батистовым платком нос от запаха серы и горелого масла, вошел обер-интендант Литейного ведомства, барон Генрих фон Корф. За его спиной жались двое писарей. На бароне был безукоризненный синий камзол, который казался насмешкой над прокопченными рубахами механиков.

– Вы опять изволите портить казенный материал, господин Нартов? – Корф остановился в трех шагах от машины, рассматривая ее как диковинное, но бесполезное чучело. – Я выделяю вам лучший уральский чугун. А вы, со своими нелепыми фантазиями об огненных мельницах, только жжете уголь.

Нартов сжал челюсти так, что желваки вздулись под кожей. Корфу Нартов не подчинялся. Но вот работать приходилось. Сложно работать. Барон был прижимистым, считал каждый пуд чугуна, словно бы отдавал на мастерскую не свиной металл, а золото. Говорили, что государю такой экономный подход нравится. Но Нартов был уверен, что врут.

Подчиняться не должен. Может даже и требовать с барона. Но сословность… ее то никто не отменял. Пусть Нартов и дворянин, но графа, как ходили слухи, что это будет, не заслужил. Скорее всего, именно это детище и может создать нового русского графа. Но для этого паровая махина должна заработать.

– Вы называете это лучшим чугуном, герр Корф? – Нартов шагнул к барону. И все же, когда дело касается работы, порой, в сердцах, начальник мастерской мог и забыться, что перед ним титулованный чиновник. – В этой отливке шлака больше, чем железа! Вы взяли из казны золото за очистку руды, а прислали мне черновой сляб! Цилиндр не держит пар!

– Вы забываетесь, Нартов! – взвизгнул Корф, бледнея. – Ваша машина – химера! Немецкие академики уже доказали, что пар не может толкать колесо с такой силой. То, что начеркал… то, что выдумал себе государь в горячке – это безумие. А вы и этот дикарь, – он брезгливо кивнул на Ломоносова, – просто криворукие плотники!

Воздух в мастерской, казалось, воспламенился.

Никто не успел моргнуть, как Ломоносов, с быстротой, немыслимой для его медвежьей комплекции, оказался рядом с бароном. Юноша не ударил его. Он просто наклонился к тяжелому чугунному обломку – бракованному вентилю, весившему пуда полтора, – поднял его одной рукой с пола и с грохотом обрушил на дубовый стол прямо перед носом интенданта. Стол жалобно хрустнул.

– Дикарь, говоришь? – тихо, с ледяной яростью в голосе, произнес Ломоносов. Его синие глаза пронзали Корфа насквозь. – А ну, посмотри сюда, ваша милость.

Михайло схватил тяжелый кузнечный молот и с размаху ударил по чугунному вентилю. Тот не просто раскололся – он брызнул в стороны крошевом, как гнилой орех.

– Нартов, угомони своего медведя! – обратился за помощью Корф.

Нрав свой Михайло уже успел проявить. А еще все знали, что государь, словно бы к своему сыну, относился к Ломоносову. А может и был тот сыном? Многие считали, могло ли так быть. Вот за такие подсчеты бывало Михайло, за честное имя матушки своей, носы и разбивал грамотеям.

– Видишь излом, барон? – Ломоносов схватил Корфа за кружева камзола и ткнул его носом к разбитому металлу. – Он серый! Тут углерода втрое против нормы, да пузыри воздушные! Ты не просто вор, барон. Ты – вредитель. Государь за такие шутки на дыбу вешает.

– Пусти! – завизжал Корф, вырываясь из железной хватки подростка. – Я буду жаловаться в Сенат! Вас сгноят в казематах!

– Жалуйся, – холодно отрезал Нартов, подходя ближе и кладя руку на плечо тяжело дышащему Ломоносову. – Только Сенату я покажу вот этот кусок шлака. И расчеты из государевой тетради. Ты что ли их назвал никчемными?

Барон побледнел. Такую крамолу, если на него повесят ее, можно и не отмыть. И эту слабину почувствовал и Нартов.

– Убирайся, Корф. И если к утру здесь не будет болванки чистого, отборного металла без раковин – я сам приду к тебе домой. С этим же молотом, – сказал он.

Барон, попятившись, едва не споткнулся о порог. Бросив полный ненависти взгляд на гигантскую машину, он выскочил за дверь, сопровождаемый бледными писарями.

В мастерской повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением пламени в горне.

На самом деле, они просто никак не могут найти общий язык. Так бывает, что все радеют за хорошее, стремятся сделать свою работу, но она не идет, как следует. Корф скорее не прижимистый, он правильно ведет документы, выдает по нормам, не более. Разбирался бы сам лучше в металле, так и брака меньше было.

Решение было простое – приставить кого знающего металлы к барону и все наладилось. Но до простого решения тоже нужно было додуматься. А еще и уметь говорить о своих проблемах.

Корф ушел. Нартов тяжело опустился на табурет, закрыв лицо руками в мозолях.

– Ты прав, Михайло. Металл не выдержит. Даже если он пришлет чистый чугун, мы не отольем цилиндр с такой точностью. Песок в формах дает шероховатость. Пар будет уходить мимо поршня. Мы в тупике. Чертежи обогнали наше время на век. И не ведаю я как сие возможно.

Ломоносов подошел к верстаку, налил себе из ковша теплой воды, жадно выпил. Затем задумчиво посмотрел на исполинский токарный станок Нартова – шедевр механики, способный вытачивать сложнейшие фигуры.

– Андрей Константинович, – голос Михайла зазвучал иначе. Ярость ушла, уступив место холодному, расчетливому блеску. – А что, если не отливать начисто?

– А как же?

– Отольем болванку с запасом. Меньшим диаметром. А потом… – Ломоносов подошел к чертежу, мазнув по нему грязным пальцем. – Разве ваш суппорт на станке не ходит по прямой? Мы сделаем борштангу. Закрепим цилиндр намертво, а резец пустим внутри него! Высверлим чугун, как дуло у пушки, только изнутри, вкруговую. Снимем стружку, заполируем до зеркала!

Нартов замер. Его глаза расширились. Он смотрел на этого вихрастого юнца из Холмогор и видел то, о чем, видимо, знал загадочный Петр. Идею, которая только что прозвучала, европейские механики не могли изобрести десятилетиями.

Старый мастер медленно встал. Подошел к своему станку, провел ладонью по холодной стальной направляющей суппорта. В голове уже вращались шестеренки, выстраивая кинематическую схему небывалого, расточного станка.

– Поршень обмотаем пенькой с салом, прижмем медным кольцом… – Нартов поднял горящие глаза на Ломоносова. – А для крепости добавим в чугун немного олова. Михайло… мы это сделаем. И брось ты свои хождения уже по академикам. Оставайся в мастерской. Такие мысли выдаешь…

– Не можно, дядька! – усмехнулся и смутился от похвалы Ломоносов. – Я еще и в европейский университет буду проситься. Все науки познать хочу.

– Хрен я тебя отпущу, Михайло. И не думай! В ноги государю упаду… Сами выучим тебя, выпишем академиков из Европы.

В полумраке Императорской мастерской, под равнодушным летним солнцем Петербурга, двое людей смотрели на холодную глыбу металла. Они еще не знали, что через месяц этот железный зверь, вздрогнув, испустит первый оглушительный вздох, раскрутит маховик и навсегда переломит хребет старому времени.

Заводы Демидова уже заждались испытаний таких вот махин.