Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Гавайские острова.

21 июля 1726 года.

Влажный, пропитанный ароматами экзотических цветов и солью океана воздух густым маревом висел над русским фортом. Триколор ходил ходуном, того и гляди мог бы отвязаться. Так что уже дважды проверяли крепления.

Все суетились, работали, обозники готовили сытный обед с местных тарпанов и привозного ячменя.

А они стояли в тени широких пальмовых листьев и просто смотрели друг на друга. Боялись моргать, шевельнуться, чтобы ненароком не спугнуть ту связь, что установилась между ними. Связь, которая стара, как мир человека, которая и есть главное условие жизни – любовь.

Они уже знали десятки слов из языков друг друга и при желании вполне могли бы попытаться изъясниться. Но ни он, ни она не хотели нарушать эту хрупкую тишину, их тишину, парадоксально установившуюся в людском гомоне и звуках инструментах. К чему ломаные и нелепые фразы? Казалось, что эти долгие, пронзительные взгляды передают куда больше глубоких чувств, чем способен выразить любой ограниченный лексикон. Выучить сложнейший русский язык, даже для такой природной умницы как Нинуа, за столь короткий срок было просто немыслимо.

Лейтенант флота Дмитрий Овцын, со своей стороны, уже неплохо освоил певучие гавайские диалекты, но тоже упорно молчал. Он дал себе слово: он заговорит с ней о главном лишь тогда, когда сможет без запинки передать всю ту бурю, что разрывает его сердце. Когда у него будет достаточно нужных слов, а может – он даже напишет для нее пронзительные стихи на ее родном языке. Чтобы она, услышав тембр его голоса, раз и навсегда поняла, как отчаянно и беззаветно русский офицер полюбил дочь вождя.

Но эта иллюзия покоя на краю света длилась недолго.

– Ваше благородие! Где командир⁈ – хриплый, срывающийся крик разорвал тропическую идиллию.

В форт, тяжело грохая сапогами, сбивая дыхание и роняя капли пота, вбежал матрос. Это был боец из секретного дозора – того самого «вороньего гнезда», искусно замаскированного на вершине исполинского дерева на высоком холме. С той головокружительной высоты в подзорную трубу океанский горизонт и подступы к острову просматривались больше чем на десять верст вокруг. И судя по бледному лицу матроса, он увидел там нечто такое, что не сулило русскому гарнизону ничего хорошего.

– Сидит, всё смотрит на девку, – как только Овцын отвлекся, вполголоса хмыкнул капрал Шишкарев, сплевывая табачную жвачку в горячий песок. – Венок, вишь, сам сплел, подарил этой… туземке. Ну, я его, в общем, понимаю. Это у нас на соседнем острове уже бабы есть, пристроились солдатики. А командир-то молодой, кровь горячая. На наших девок сроду не смотрел, а на эту дикарку нынче только и глазеет, ровно приворожила.

– Разговорчики мне там! – неожиданно резко, так, что подчиненные разом вздрогнули и вытянулись во фрунт, оборвал его Дмитрий Овцын. Лейтенант, казалось, всецело поглощенный созерцанием океана, слышал каждое слово. – Что еще стряслось? Докладывайте, с чего переполох начинаете.

К ним, тяжело ухая сапогами и роняя капли пота, подбежал сержант Плетнев. Лицо его под слоем серой пыли было напряженным.

– Там… много чего, ваше благородие. Прямо день событий сложился! Тихо все, а нынче… – выпалил сержант, с трудом переводя дух. – Бабы с детишками, да в меньшей степени старики с мужиками, толпой бегут к нам со стороны джунглей. В голос воют, в ужасе. А по флангам разведчики этих злыднев тикуава… или как их там, леший знает, зовут злодеев… тенями рыщут. Раскрашенные все, при оружии. Ошиваются на кромке леса. Того и гляди, на приступ пойдут!

– Играйте тревогу! К пушкам! – вмиг преобразившись, сбросив лирическое оцепенение, жестко скомандовал Овцын. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. – На корабль немедленно весточку пошлите! Добре, что он еще не успел сняться с якоря!

Овцын, мало того, что уже лейтенант, так уже и комендант крепости.

Наверное, только здесь, на бесконечно далеком, пахнущем чужой кровью и гниющими джунглями фронтире Империи, можно было так лихо, перешагивая через ступени, шагать по карьерной лестнице и получать чины. В Петербурге за это интриговали десятилетиями, а здесь всё решали сталь, свинец и готовность умереть.

Ну и кадровый голод сам по себе. Но много ли людей согласятся только год добираться до места службы, когда убыль в пути людей по причине смерти в десять процентов не является чем-то необычным? А обмороженные конечности и вовсе.

Впрочем, не только тут чины получали. Шла жестокая война на выживание с турками, а на войне исправная служба и обдуманные, хладнокровные подвиги вознаграждались стремительно.

Свой новенький чин лейтенанта – максимально возможный, которым имел власть наградить прямо в походе капитан шестнадцатипушечного шлюпа – Дмитрий Леонтьевич Овцын заслужил сполна. После того первого, кровавого столкновения с местными (которое штаб в итоге признал удачным, хотя оно и вскрыло бездну сложностей в освоении острова), действия молодого офицера сочли на редкость грамотными и своевременными.

Был не просто повод для вмешательства во внутренние дела острова.

Наградой стало назначение. Овцына сделали комендантом новой колониальной крепости Елизаветград. Нюанс заключался лишь в том, что комендант уже был, а вот самой крепости в природе пока не существовало. Так что первоочередной задачей лейтенанта стало возведение острога.

Для подобных заморских приобретений государевой канцелярией был утвержден типовой проект фортеции, рассчитанной на размещение до роты солдат, с возможностью дальнейшего модульного расширения. Гениальность новой имперской логистики поражала: под эти нужды с корабля на берег просто спускали четыре огромных, опечатанных сургучом корабельных ящика. В них находилось абсолютно всё – точно отмеренное число топоров, двуручных пил, бухт прожженной смолой веревки, пуды кованых железных скоб, гвоздей и даже два хитроумных блочных подъемных механизма. Распаковывай и строй.

Всё было продумано до мелочей, чтобы облегчить каторжный труд в невыносимой тропической жаре и возвести форт в кратчайшие сроки. И здесь Овцыну повезло: почти вся команда шлюпа спустилась на берег ему на помощь. Четыре дня и четыре ночи матросы и морские пехотинцы рубили неподатливое «железное» дерево, стирая ладони в кровавые мозоли и засыпая лишь урывками, прямо на стружке. Но первая линия обороны Елизаветграда встала намертво – ощетинившийся бойницами, пахнущий свежей смолой частокол.

Из-за этих стен уже можно было огрызаться огнем, попутно планируя дальнейшие работы: установку угловых и внутренних башен. Когда на них разместят укрытых брустверами штуцерников с нарезными стволами, никакая орда аборигенов, сколь бы велика она ни была, не сможет прорваться внутрь.

Названия для таких форпостов, как Елизаветград, тоже утверждались заранее, в прохладных петербургских кабинетах, где не знали запаха тропической лихорадки. Иначе Овцын, не раздумывая, назвал бы этот бревенчатый городок на краю света по-другому. В честь прекрасной и бесконечно печальной девушки. В честь дочери местного вождя – того самого вождя, которого русским картечам пришлось убить в первом же бою. В честь Нинуа.

– Я есть встретить тот люд! – еще не успев подойти, тяжело опираясь на два костыля, выкрикнул брат Нинуа, устремившись к наблюдательному пункту форта. Местное, труднопроизносимое имя парня русские матросы выговорить не могли, а потому быстро окрестили его просто Алексеем.

– Здесь я решаю, кто и с кем будет разговаривать, – жестко осадил Овцын родного брата Нинуа. И лейтенанту было абсолютно плевать, что перед ним, мало того, что кровный наследник убитого вождя, так еще и брат-двойняшка девушки, к которой его так неудержимо влекло. – Или ты забыл, Алексей, что уже присягнул на верность русскому государю? Я его здесь представляю. И пока я не решил вопрос с тем, чтобы весь остров стал мирным и вошел в подданство Великого императора, моя власть здесь первая и единственная.

Оба молодых мужчины замерли, принявшись сверлить друг друга тяжелыми, не сулящими ничего доброго взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрил. И тут Нинуа шагнула вперед и что-то быстро, певуче сказала своему брату.

Тот вздрогнул, перевел потрясенный взгляд на русского офицера, затем вновь уставился на сестру.

– Сестра моя… Ты серьезно говоришь об этом? – спросил Алексей на своем наречии, забыв про ломаный русский.

– Да, – твердо ответила Нинуа. – Я никогда такого не ощущала. Меня неудержимо влечет к нему. Если бы он сейчас взял меня за руку и повел в свою хижину, у меня не было бы никаких сил отказаться. Я бы пошла сама. Если бы он только знал наши обычаи, я бы уже села у входа в его жилище и стала бы ждать, пока он меня не пригласит войти…

– Ты верно сошла с ума. Злые духи повредили твой рассудок! Как ты, дочь великого вождя, можешь так говорить? Тебе суждено стать женой равного по крови, и я сам найду тебе пару!

– Кого? – с вызовом бросила девушка, гордо вскинув подбородок. – Какого-то вождя или его второго-третьего сына с соседних островов? Да хоть бы и с самих Гавайев! Кто они все по сравнению с той силой, которая пришла сюда на больших крылатых лодках? Видел ли ты, как далеко бьет их огненный гром? Видел ли, как они управляются со своими длинными ножами на ружьях, и что сталь их столь крепка, что любое наше оружие ломается о нее, как сухие ветки?

– Ты слишком превозносишь этих чужаков, – нахмурился новоиспеченный верноподданный Российской империи Алексей (фамилию, впрочем, ему в петербургской канцелярии еще не придумали). – Хотя это понятно. Жена всегда должна говорить славно о своем муже, а женщина, которая любит мужчину, должна отзываться о нем лишь с уважением. Иначе какая же это любовь… – рассудительно, уже без прежнего гнева, закончил он.

Овцын во время этого эмоционального диалога молча переводил взгляд то на брата, то на девушку. На ту самую Нинуа, которую в своих смелых, обжигающих ночных фантазиях он уже давным-давно обесчестил, затем сделал своей законной женой и матерью своих детей. Он не знал языка в совершенстве, но интонации, жесты и отдельные знакомые слова позволили ему уловить суть.

Он всё понял. Понял – и сердце его радостно дрогнуло, хотя внешне лейтенант даже бровью не повел, ни единым мускулом лица не выдав своего ликования.

Она его любит. По-своему, дико, странно – непонятно вообще, как здешние женщины выражают любовь, но он ей точно не безразличен! Она говорила что-то про то, чтобы уйти к нему в хижину… Овцын мысленно дал себе зарок: в следующий раз нужно обязательно держать под рукой батальонного толмача, чтобы тот дословно переводил всё, что говорит его женщина. Да, теперь он был уверен: его и только его.

Между тем, часа через три к деревянным стенам форта начали стекаться люди. Тревога дозорных оказалась не напрасной. Это были изможденные, напуганные до смерти туземцы, многие из которых кровоточили свежими ранами. У них не было ни еды, ни скарба. Женщины шли почти обнаженные, мужчины – только с набедренными повязками, прикрывающими естество.

Да и боеспособных мужчин в этой толпе беженцев едва ли набралось бы с два десятка. В основном к русским пушкам брели откровенные старики, испуганные дети да покалеченные в недавних стычках воины. Джунгли выплевывали к форту тех, кто искал спасения от жестокой междоусобной резни.

Все те, кому удалось сбежать от ярости и кровавого гнева вождя тиутаков, теперь стекались к деревянным стенам форта. Беженцы даже не дошли до первого, еще неглубокого рва, который матросы успели выкопать, чтобы хоть как-то задержать атаку туземцев в случае приступа. Оказавшись перед укреплениями, эта измученная толпа не просто встала на колени – они рухнули навзничь в горячую пыль, припадая головами к земле и гортанно, в отчаянии крича.

– Они молят своих богов, чтобы те дали тебе разум и милосердие, чтобы ты принял их к себе и накормил, – сбиваясь, переводил слова пришлых батальонный толмач. – Они готовы отдать своих жен тебе и твоим воинам, господин, если ты будешь кормить этих женщин и их детей…

Дмитрий Леонтьевич Овцын откровенно опешил. Как комендант, он, конечно, предполагал, что местные могут прийти за защитой, но рассчитывал, что они пригонят с собой хоть какой-то скот, принесут пожитки, съестные припасы, соль, наконец. А тут на русский гарнизон свалилась просто тьма голодных ртов – больше тысячи человек! И из всей этой массы едва ли набралось два с половиной десятка мужчин, способных держать в руках копье.

Вывод напрашивался сам собой: большинство боеспособного мужского населения племени просто встали живым щитом на пути завоевателей. Они выиграли время, чтобы их женщины, старики и дети смогли уйти к «белым людям с громобоем». Они отдали свои жизни, как и подобает настоящим мужчинам и воинам.

Это стало окончательно ясно после короткого разговора между комендантом Елизаветграда и тремя седыми старейшинами, выступившими в роли парламентеров. Впрочем, очень скоро Алексей и Нинуа отодвинули стариков в сторону и взяли роль переговорщиков на себя, сразу же прочно ассоциировав себя со своим несчастным народом.

– Мне придется уйти от тебя и покинуть это место, если вы не примете этих людей, – понурив голову и явно нехотя, произнесла Нинуа, пока толмач переводил ее слова Овцыну. – Я просто обязана быть с ними… как дочь великого вождя.

И, несмотря на бездонную пропасть между их культурами и цивилизациями, оба в этот момент прекрасно понимали: сейчас Нинуа просто и отчаянно спекулирует теми чувствами, которые, как она уже убедилась, испытывает к ней русский офицер. Она не могла поступить иначе, пытаясь спасти свой народ. А Дмитрий, в свою очередь, теперь отчетливо понимал, чего он хочет на самом деле. И что именно он попросит взамен за спасение тысячи жизней.

– Я требую тебя себе в жены! – резко и решительно бросил Дмитрий Леонтьевич.

Толмач округлил глаза, поперхнулся воздухом и далеко не сразу решился перевести эти слова коменданта.

Опешила и сама Нинуа. Девушка резко сделала шаг назад и растерянно стала искать взглядом своего брата Алексея.

Стоявший рядом с Овцыным мичман Овчинников первым сообразил, к чему идет дело, и схватил лейтенанта за локоть.

– Дмитрий Леонтьевич, окстись! Ты же понимаешь, что принимаешь сейчас тяжелое политическое решение? Разве на это не нужно согласование хотя бы капитана нашего шлюпа? Он старше тебя по чину и представляет здесь Империю!

– Никто не отменял, Афанасий Лаврентьевич, колониальный устав Государя Императора! – не отводя горящего взгляда от Нинуа и ожидая ответа прежде всего от нее, всё так же непреклонно отрезал Овцын. – Подданной Империи автоматически становится та инородка, которая выйдет замуж за государева слугу. Условие по уставу только одно – принятие ею нашей, православной веры.

Мичман Овчинников лишь тяжело покачал головой, но возразить по существу ничего не смог. Все офицеры и нижние чины прекрасно знали: подобные браки на новых рубежах не просто допускались, но и негласно рекомендовались свыше. И неважно, кто вступал в брачные отношения с туземкой – благородный офицер, простой солдат или матрос.

Главным и самым строгим правилом оставалось одно: если уж они повенчаны перед Богом, то и жить должны до конца. И если придет приказ возвращаться с дальних окраин Империи обратно, например, в промозглый Петербург, то жену офицер обязан забрать с собой, введя в светское общество. Второго венчания православная церковь не допускала ни при каких обстоятельствах.

– Давай, толмач, – не сводя тяжелого взгляда с девушки, бросил Овцын. – Спроси ее дословно: согласна ли она на это?

Толмач, запинаясь от волнения и сухости во рту, перевел слова коменданта. Над выжженной солнцем землей перед деревянными стенами повисла звенящая, душная тишина.

– Дмитрий Леонтьевич, опомнитесь, это же означает неминуемую войну с теми, кто гнал их через джунгли! – попытался в последний раз урезонить лейтенанта мичман Овчинников, инстинктивно стискивая эфес кортика.

– А вы еще не поняли, Афанасий Лаврентьевич, что без большой крови нам этот остров под государеву руку не взять? – Овцын резко повернулся к товарищу, и в глазах его сверкнула холодная, пугающая решимость. – И скажите спасибо, что мы воюем за него пока только с местными дикарями, а не с регулярными батальонами англичан или испанцев. Так что берите шлюпку и немедленно отправляйтесь на корабль. Бумаг писать не стану, времени нет, но передайте капитану мою личную, устную просьбу: пусть срочно шлет на берег хотя бы еще два взвода морской пехоты на усиление, с запасом картечи.

Лейтенант снова посмотрел на изможденную, перепуганную толпу, жавшуюся к частоколу Елизаветграда.

– И этих людей я никуда прогонять не стану. На убой я их не брошу, – жестко добавил Овцын. – В конце концов, мы пришли сюда строить Империю. Если мы спасем их сейчас, дадим им защиту, они станут нашими самыми преданными подданными. Нам ведь нужно, чтобы кто-то обрабатывал здесь землю, возводил постройки, вел с нами торговлю. Это наш задел на десятилетия вперед.

Толмач, уловив момент, торопливо перевел суть сказанного на местное наречие.

Нинуа внимательно выслушала его. Затем она медленно, с достоинством выпрямилась во весь свой рост. Девушка бросила долгий, полный боли взгляд на замерших позади нее соплеменников, которые так и не осмелились переступить спасительную черту ворот русского форта. В ее глазах не было ни страха, ни жалкой покорности – только истинная гордость дочери вождя, приносящей себя в жертву ради спасения своего народа.

– Я согласна стать твоей женщиной и твоей женой, – звонко, так, чтобы слышали все от мала до велика, произнесла Нинуа, и толмач тут же, слово в слово, перевел ее ответ. – Ты можешь прямо сейчас увести меня в свою хижину.

Глава 8

Киев.

23 июля 1726 года.

Господи, как же больно… Боль накатывала тяжелыми, рваными волнами, скручивая внутренности в тугой узел. Я до хруста в пальцах вцепился в деревянные подлокотники кресла, сдерживая готовый вырваться наружу стон.

Сука, как же обидно! Будь в этом проклятом веке хоть захудалый аппарат УЗИ, я бы ни за что не довел себя до такого скотского состояния. Скорректировал бы диету, подобрал нужные отвары, промыл бы почки, не допустил образования этих чертовых камней. А теперь они шли. Рвали плоть изнутри, напоминая всероссийскому самодержцу, что он всего лишь кусок уязвимой, смертной плоти. Хотя странная боль все же. В районе почек, но закрадывались то и дело мысли, что это может и не они.

Но когда холодный пот заливал глаза, не до медицинских консилиумов самого с собой.

Видимо, Провидение – или Господь Бог, если именно по Его воле мое сознание забросило в прошлое, в это могучее, но изношенное тело – посылает мне недвусмысленный сигнал. Хватит тешить себя иллюзиями. Моя вторая жизнь, мое недавнее улучшение здоровья – это не награда.

Это лишь краткая отсрочка. Мне дали передышку от физических мук не для того, чтобы наслаждаться властью, а чтобы я, поменьше отвлекаясь на собственную боль, успел выковать государство таким, каким вижу его я. Силы, способные прорвать ткань времени, требуют результата. И времени у меня катастрофически мало. Что я оставлю после себя, когда этот организм окончательно сдаст?

– Извольте выпить, государь, – голос Алексея Ивановича Пузикова слегка дрожал.

Он осторожно протянул мне серебряный кубок с какой-то мутной, резко пахнущей травами и спиртом микстурой. Пузиков – одно из тех молодых дарований, которыми я сознательно себя окружал. Я понемногу натаскивал его, вбрасывая крохи медицинских знаний из моего будущего, которые для местного восемнадцатого века звучали как откровение. Взяв кубок подрагивающей рукой, я залпом выпил горькую дрянь. Обожгло горло, но спазм в пояснице чуть отпустил. По крайней мере, некоторое ослабление боли я связал именно с этим лекарством.

Забавно, что среди тех, кто нынче перенимал у Пузикова опыт, числился и Иоганн Лесток. Тот самый. В иной, не случившейся реальности этот ловкий хирург умудрился поставить с ног на голову весь двор, став чуть ли не главным творцом дворцовых интриг моих наследников. Я уже отдал негласный приказ вернуть этого деятеля ко двору.

Подпускать Лестока к себе близко, давать ему хоть каплю реального политического веса я не собирался. Идиотом я не был. Но присмотреться стоило. Вдруг я упускаю важнейшие кадровые решения?

Если этот интриган – действительно гениальный шпион, который в моей истории работал на французскую корону (а может, пытается служить Версалю прямо сейчас, просто руки коротки), почему бы не перекупить его? Если для Лестока звон золота важнее эфемерной верности, он может сослужить блестящую службу русскому Отечеству. Уже против тех же французов. Ядовитых змей нужно держать в террариуме, но их яд бывает крайне полезен.

Впрочем, этот хитроумный лекарь прибудет в ставку не раньше, чем через две недели, перед моим запланированным отъездом. И он конечно самоучка, а не дипломированный лекарь, но судя по всему, не без медицинских талантов все же. Но слишком долго ждать его и наедятся на чудо. Чудес не бывает, ну кроме одного – то что я здесь. Я искренне, до боли в сжатых челюстях, рассчитывал, что к тому времени уже буду паковать походные сундуки, чтобы возвращаться в Петербург. И что приступы пройдут.

Однако, мое отбытие возможно только после развязки ситуации перекопского стояния. Разумеется, вслух я о таких сроках не обмолвился ни единой живой душе. Нельзя гнать войска на убой только потому, что императору не терпится поскорее закончить кампанию или у него болят почки. Никаких сомнительных побед к красивым датам. Я доверил армию профессионалам – пусть они и решают на поле боя. Но и искусственно затягивать маневры недопустимо.

Оставалось лишь молиться, чтобы турки начали откатываться назад. Осень уже дышала в затылок сыростью, середина лета миновала. И, скорее всего, на зиму военные действия придется заморозить.

Мои генералы, скрипя зубами, сходились в одном: гнать войска дальше по распутице – самоубийство. Даже если русская армия будет громить османов в каждой стычке, холодов и ледяных ветров никто не отменял, даже здесь, на самом юге империи. А зимняя кампания – это повальные хвори. Тиф, дизентерия, обмороженные конечности. Санитарные потери сожрут армию быстрее, чем янычарские ятаганы. Значит, кровь из носу, основные стратегические задачи нужно решать до первых снегов. А потом – глухая оборона и изматывающая подготовка к весенне-летней кампании следующего года.

Я допил микстуру. Крайне горькая, вяжущая язык дрянь, но я уже по опыту знал, что она помогает, или убеждает меня в том, что имеет воздействие. Я скосил глаза на стоявшего рядом лекаря. Фамилия у него, конечно, совершенно не благовидная, совсем не подходящая для титула светила русской медицины – Пузиков.

Да он, по правде сказать, гением и не был. Он не изобретал ничего нового, не совершал прорывов. Пузиков был губкой. Тем редким типом людей, который жадно впитывает знания и обладает железной хваткой, чтобы претворять их в жизнь. Он виртуозно пользовался всеми моими «пророческими» советами и крохами медицинских технологий будущего, скрещивая их со своим прежним опытом. Не творец, нет. Но чертовски талантливый, дотошный исполнитель. А мне сейчас именно такой и нужен.

– Ваше императорское величество… песочек выходит, – негромко произнес Пузиков, внимательно наблюдая за моим побелевшим лицом. – Полагаю, сегодня вы еще болями помаетесь, потерпеть извольте. Но к ночи всё сойдет. Наверняка…

Он замялся на секунду, а затем добил меня профессиональной прямотой:

– Но надолго ли, государь… И есть сомнения в диагнозе.

– У меня тоже сомнения.

Честный сукин сын. Он прав: микстура уже начала действовать, да и царский организм сейчас был достаточно крепок, чтобы эта колика не свела меня в могилу. Но вот то, что мне отныне придется посадить себя на жесточайшую диету, навсегда вычеркнув из жизни половину земных радостей ради того, чтобы в почках не росли новые камни – это неоспоримый факт. Это мое проклятие до скончания дней.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как отпускает сжатая судорогой спина.

– Я надеюсь, то письмо о хвори моей супруге и детям… еще не ушло? – хрипло спросил я.

Я не хотел, чтобы они читали строки, пропитанные моей физической слабостью. Император не имеет права на слабость даже в семейной переписке.

Пузиков вздрогнул. Опустил голову и замолчал, нервно теребя край своего камзола. Удивительное дело: во всем, что не касалось кровопусканий, отваров и диагнозов, этот человек терялся, краснел и лишался дара речи, робея перед монархом. Но стоило ему войти в роль лекаря – он становился жестким, принципиальным и мог суровым тоном отчитывать самого Петра Алексеевича. Сейчас врач исчез. Остался напуганный подданный.

– Макаров! – рявкнул я, не дожидаясь ответа лекаря.

Я знал, что мой кабинет-секретарь здесь, рядом. Он нес бессменную вахту за тяжелой гобеленовой ширмой, делившей просторную комнату пополам. Я приказал поставить ее специально: за ней я мог спокойно гримасничать от боли, грызть губы и стонать, не роняя императорского достоинства перед свитой. Но Макаров всегда находился в двух шагах, невидимой тенью, готовый в любую секунду зафиксировать на бумаге мою волю, если вдруг боль окажется сильнее жизни.

Из-за ширмы тут же бесшумно шагнула сухощавая фигура.

– Ваше императорское величество, я здесь. И никуда от вас не уйду, – спокойно, без тени суеты произнес Алексей Васильевич Макаров.

Я посмотрел в его внимательные, умные глаза. Вот же человек. Поистине преданная душа. Я вглядывался в него сквозь призму двух своих жизней: и опираясь на горький опыт старого Петра, который к концу своего пути научился видеть людей насквозь, и опираясь на цинизм пришельца из будущего. Ни червоточинки, ни единой мысли об измене. В этом змеином гнезде, которое мы называем двором, его преданность была эксклюзивным товаром. И пока такие люди стоят за моей спиной, я просто не имею права сдохнуть.

Он никогда не выделялся в толпе. Ни грамма харизмы, ни капли придворного лоска. Макаров был похож на серую тень, но его исполнительность граничила с фанатизмом. Сейчас, глядя на этого человека, я с отчетливой ясностью ловил себя на мысли, что он стал для меня абсолютно незаменим. Да, в моей походной канцелярии трудится огромный штат писарей – молодых, талантливых, самоорганизованных. Но тот колоссальный опыт, которым обладал Макаров, та звериная интуиция, с которой он научился улавливать малейшие оттенки моего настроения и читать мысли между строк – это стоило дороже золота.

– Значит так, Алексей Васильевич, – глухо произнес я, тяжело опираясь о столешницу. – Срочно догнать всех фельдъегерей, что отправились с депешами к моей семье. Завернуть обратно. Нечего будоражить Петербург лишними слухами о царской немощи. Стервятники только этого и ждут.

– Да какие стервятники, ваше величество? Разве же не всех извели?

– Падальщики всегда найдутся, сколько не выжигай. Такова природа человека, его сущность, – ответил я. – И еще: на сегодня отменяй все аудиенции. А завтра с самого утра я должен видеть у себя Волынского. И чтобы этот интриган поменьше нервничал, гадая, на какую плаху я его тащу, шепни ему, что хочу обсудить вопросы привлечения переселенцев в Новороссию. Пусть спит спокойно… до утра.

В какой-то момент я с содроганием понял, что ядреное мочегонное зелье этого дикого века работает куда жестче, чем деликатные препараты из моей прошлой жизни. Боль накатывала свирепо, выкручивая нутро. Но я заставил себя терпеть. Я провел мысленный тренинг, погрузившись в воспоминания о той запредельной, разрывающей сознание агонии, которую испытал в момент своего появления в этом мире, в этом чужом умирающем теле. По сравнению с тем адским пламенем, что я ощущал, когда пришел в этот мир, нынешняя почечная колика, или что там у меня, казалась лишь досадной помехой.

Когда есть с чем сравнивать, психика выстраивает надежный щит. К исходу вечера я даже смог пару раз улыбнуться. И это была не просто театральная гримаса, призванная успокоить челядь, чтобы подданные перестали забивать себе головы мыслями о скорой кончине государя и суетиться в поисках нового теплого места под задницей. Нет, я улыбнулся вполне искренне. Я все еще был жив и контролировал ситуацию.

Самое поразительное, что я не отменил грандиозный прием – ассамблею, должную пройти через три дня. Я заставлю себя выйти к людям. Чтобы меня усадили на массивный резной стул, который, как подобострастно вливали мне в уши местные льстецы, принадлежал когда-то самому великому князю Юрию Долгорукому.

Мне совершенно не импонировало это топорное сравнение с основателем Москвы. В этом читался опасный политический подтекст: будто я, как и Долгорукий в свое время, пришел в Киев как безжалостный завоеватель, выгнавший Изяслава и силой подчинивший себе город. В отличие от большинства моих придворных, я знал историю куда лучше, и эти иносказания меня раздражали. К тому же, если говорить о прямой преемственности крови, я не был Рюриковичем. Романовы – другая династия.

Сам стул, безусловно, оказался искусным новоделом. Сидя на нем, я с тоской вспоминал свой железный трон, оставшийся в промозглом Петербурге. Да, сидеть на железе было жестко и холодно, но зато каждому входившему в зал было предельно ясно: на этом металле восседает железный, несгибаемый правитель.

Обед в присутствии канцлера прошел быстро, скомкано. Мы так ничего и не обсудили, а я все терпел боли. Так что поспешил послать канцлера Остермана, пока еще и не отправившегося в Австрию, к черту – нет, работать – а сам, когда тяжелые двери опочивальни закрылись, я рухнул на кровать и не смог унять горьких, злых слез. И это были слезы не столько от неотступающей, хотя и приглушенной, физической боли.

Такой сентиментальности, такого надлома я не позволял себе никогда в прежней жизни. Но с тех пор, как мое сознание слилось с личностью Петра Великого, на меня обрушилась лавина чудовищных по своей силе эмоций. Чужая химия тела, невыносимый груз ответственности и вечное одиночество власти сплетались в узел, разорвать который порой не было никаких человеческих сил.

С одной стороны, на мою истерзанную психику постоянно, глухо и неотвратимо давил знаменитый петровский гнев. Тот самый звериный, испепеляющий яростью порыв, с которым я вроде бы научился бороться, загоняя его в самые темные углы сознания, но выкорчевать который окончательно был не в силах.

Это была тяжелая, темная физиологическая потребность ломать и карать. Но на противоположном фланге моей расколотой души, там, где теплились милосердие, радость и любовь, зрел совсем иной источник силы. Оттуда лился чистый поток привязанности, уважения и той простой человеческой теплоты, что не дает окончательно превратиться в кровавого тирана. Эта светлая сторона моей сущности пока не могла полностью уничтожить тьму, но она яростно переходила в контратаку, почти всегда успешно выстраивая оборону против безумия абсолютной власти.