Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Арташес Дадян начинал нервничать. Он вел беседы, но чем дальше двигалась кавалькада, тем более заинтересовано смотрели на них бойцы турецкой армии. Ему казалось, что все обо всем уже знают. Ресурс мужества у него был конечным.

И тут, он даже не понимал, как произошло, но сорвался внезапно, с силой давай хлестать коня по бокам. Никаких условных знаков, никакого согласованного тайминга. Нервы аристократа, натянутые до предела, лопнули со звоном, отдавшимся где-то в висках.

Он ударил еще и шпорами в бока своего великолепного анатолийского жеребца, выжимая из животного всю первобытную ярость и силу. Конь рванул на север, в сторону спасительной степи, туда, где за горизонтом ждали русские разъезды. В плане этого не было – точку невозврата должен был определить старший группы, но страх оказался сильнее инструкций.

Тот самый мрачный телохранитель, чьего настоящего имени не помнил уже ни он сам, ни секретные архивы в Петербурге, лишь проводил беглеца тяжелым, немигающим взглядом. Для всех он был просто Корсунь – безликий инструмент Империи, тень, призванная дирижировать этой операцией.

Он лично готовил этого «золотого мальчика» к миссии, но даже Корсунь, матерый агент, не знал всей глубины геополитической игры. Он не ведал, что прямо сейчас, пока здесь на брустверах льется кровь, в глубоком тылу невидимые посланники Неплюева уже ударили по рукам с патриархами клана Дадянов.

Финансовая империя армянского рода, предчувствуя крах Османов, или собственную опалу. А скорее всего, скоро султану понадобится много денег и придется платить… Так что семья спешно выводила свои колоссальные активы в Россию, изящно продавая стамбульские дворцы через цепочки подставных лиц. Пути отхода для капитала были уже выстроены. Арташес был лишь ценной пешкой, чья внезапная паника сейчас могла порушить идеальную шахматную партию.

Но Корсунь не знал паники. Глядя, как элитный скакун разрезает степной ветер, унося Дадяна прочь, командир диверсантов едва заметно, на долю дюйма, склонил голову. Этого хватило.

Хлесткий, сухой звук, похожий на треск рвущегося плотного шелка, потонул в далеком гуле канонады. Короткие, тяжелые арбалетные болты нашли свои цели с пугающей хирургической точностью. Кто-то из пушкарей Мехмета беззвучно вывалился из седла в дорожную пыль, другие так и остались висеть на луках, страшно запрокинув головы и запутавшись в стременах. Эскорт главного артиллериста перестал существовать за три секунды, не успев даже положить ладони на рукояти ятаганов.

Сам Мехмет-паша не успел даже повернуть шею. Корсунь, слившись в единое целое со своим конем, совершил резкий, отработанный годами вольт. В его руке блеснула не сталь, а тугая сыромятная кожа. Увесистый кистень, на конце которого вместо смертоносного шипованного шара был плотный мешок с мокрым песком, с глухим хрустом обрушился на висок турка.

Удар был безжалостным, сильнейшим, такой, что и убить мог бы – он вышиб из паши дух, погрузив гения траекторий в спасительную, вязкую темноту небытия. Жизнь самого ценного «языка» в этой войне была сохранена.

Бесчувственное тело командующего мгновенно подхватили на лету. Мехмета, словно тяжелый куль с зерном, перебросили поперек седла самой выносливой лошади, намертво приторочив ремнями. Фаза захвата завершилась. Настало время скорости.

Диверсанты сорвались с места, уходя в открытую, продуваемую ветрами степь. Здесь, на правом фланге, османская оборона представляла собой свидетельство катастрофической гордыни: редкие рогатки да наспех вырытые волчьи ямы, замаскированные сухой травой, чтобы ломать ноги наступающим коням.

Полноценных редутов просто не существовало. Великий визирь и чванливые командиры сипахов считали возведение окопов против конницы личным оскорблением. В их воспаленном от собственной значимости сознании турецкая кавалерия – особенно после заката эпохи польских крылатых гусар – оставалась абсолютным, непобедимым властелином пустошей. Они искренне верили, что русские не бросают всадников в атаку лишь из животного страха быть изрубленными в капусту. Эта непростительная спесь сегодня стоила им всей артиллерии.

А далеко впереди, глотая горькую пыль оперативного простора, Арташес Дадян гнал своего загнанного в мыло жеребца к спасению. Он уже различал в мареве севера темную, пульсирующую полосу. Это выходила на позиции русская иррегулярная кавалерия, сливаясь со степными казачьими сотнями в единый стальной океан.

Не менее сорока тысяч сабель. Этот живой вал только начинал свое движение, перетекая из шага в рысь. Напряжение висело в воздухе такой плотности, что его можно было резать клинком. Никто – даже сами командиры сотен, вглядывающиеся в пылевые бури на горизонте – до сих пор не знал наверняка: станет ли этот маневр лишь изощренной кровавой иллюзией для отвлечения резервов, или прямо сейчас перерастет в сокрушительную лавину, которая снесет турецкий лагерь с лица земли.

Арташес Дадян, блестящий финансист и прирожденный ростовщик, умел читать язык цифр, графиков и долговых обязательств. Он мог хладнокровно разорить торговый дом или договориться о процентах с султанским казначеем, не моргнув глазом. Но там, где заканчивалась власть векселей и начиналась власть стали и пороха, его утонченная натура дала сбой.

Ему просто не хватило первобытного мужского духа, той мрачной армейской решимости, которая заставляет человека шагать под пули. Его панический, никем не санкционированный рывок к свободе, когда он проскочил мимо передовых турецких пикетов, выставленных для наблюдения за степью, посеял хаос.

Рота турецких пехотинцев, скучавшая на импровизированном блокпосту, пришла в движение. Завидя летящего на всех парах всадника, а за ним, с небольшим отставанием, – монолитную группу прекрасно вооруженных людей, спешащих на выход, солдаты начали судорожно забивать порох в стволы мушкетов. Многие в горячке решили, что это элитная полусотня янычар преследует какого-то высокопоставленного дезертира.

Однако, когда отряд Корсуня, согласно тщательно выверенным разведданным, втянулся в узкий проход между холмами, прогремели выстрелы. Огонь был вялым, спорадическим – стреляли лишь те несколько турков, у кого внезапно прояснилось зрение. Сквозь пыль они разглядели не погоню, а безвольно висящее поперек седла тело в богатых одеждах османского паши. Тело, которое у них на глазах нагло воровали и увозили в сторону русских позиций.

Возможно, Фортуна, капризная богиня войны, решила, что эта невероятная по своей дерзости операция, готовившаяся недели, проходит слишком уж гладко. Свинцовые пули, пущенные дрожащими руками, нашли свои цели.

Один из русских диверсантов, молодой парень с казачьим чубом, сейчас спрятанный под чурбаном, получил пулю в шею и вылетел из седла уже мертвым. Второй, схватившись за пробитую грудь, не удержался на галопе, рухнул на камни и проломил череп, отправившись на суд Божий следом за товарищем.

Третий боец, получив пулю в бедро, со стоном сполз в дорожную пыль, но остался жив. И это было самым страшным. В его ситуации смерть была бы милосердием. Теперь его ждали застенки османской контрразведки. Из него будут вынимать душу медленно, с наслаждением, применяя весь арсенал изощренных пыток, накопленный Империей за века. И даже если он сломается сразу и расскажет всё, что знает, ярость за похищение генерала будут вымещать на его теле долго и страшно.

Турки организовали погоню, но вяло и с опозданием, когда диверсанты оторвались уже на полверсты. Это был скорее спектакль для начальства, чтобы в докладах можно было написать о «героическом преследовании». Но стоило сипахам вылететь за гребень очередного степного увала, как они намертво вкопали коней в землю.

Из-за волнообразных перекатов ковыльной степи навстречу им поднималась армада. Это была не просто толпа всадников, а четко организованные, бесконечные линии конницы, уходящие за горизонт. Русская кавалерия разворачивалась для удара.

И хотя штандарты трепетали и российские в том числе, лица под малахаями и меховыми шапками были суровыми, степными. Основу этого живого цунами составляли башкиры с их страшными луками, калмыки на низкорослых выносливых лошадках, вооруженные ногайцы и даже крымские татары – те из них, кто прагматично предпочел служить белому царю, получить русское дворянство и крепкие земли, чем искать легкой жизни в умирающей Османской империи.

Корсунь, не сбавляя бешеного галопа, выхватил из-за пазухи свернутый российский триколор. Ловким, привычным движением он насадил его на древко притороченного к седлу копья и вскинул вверх. Полотно рванулось на ветру, словно маяк. Русские дозоры пропустили отряд без единого выстрела. Убежавшего далеко вперед Дадяна тоже не тронули.

Но внутри Корсуня сейчас бушевал ад. Он смотрел на спину армянина, и его руки сжимали поводья с такой силой, что хрустели суставы. Столько недель подготовки! Ради того, чтобы незаметно провести этих людей в турецкий лагерь, на другом участке фронта русским пластунам пришлось в полной тишине, ножами, вырезать целую роту турецких дозорных.

Потом его диверсанты, переодетые в трофейные мундиры, имитировали смену караула, по два-три человека растворяясь в лабиринтах палаток стотысячной армии. Никто не дрогнул, никто не прокололся. И всё это ради чего? Ради того, чтобы этот трусливый банкир сорвался в истерику на финишной прямой?

Ценой этой истерики стали жизни трех его лучших людей. Трех парней, которых Корсунь лично искал по станицам и острогам, выкупал из каторги, учил рукопашному бою и искусству выживания. Каждый из них был ему ближе, чем родной сын. Потерять их в честном бою, где за каждую каплю их крови враг платил бы ведром своей – это одно. Но потерять их так нелепо, от случайных пуль, из-за трусости толстосума – это выжигало душу дотла.

Когда Корсунь, придерживая тяжело дышащего коня, поравнялся с Дадяном, тот посмотрел на командира испуганными, жалкими глазами. В них читалось извинение. Корсунь не сказал ни слова. Не было ни криков, ни упреков. Короткий, страшный по своей силе и точности удар кулаком в челюсть просто снес Арташеса с седла. Хрустнула кость, армянин мешком рухнул в ковыль, подняв облако пыли.

И командиру диверсантов было глубоко наплевать, что этот человек стоил больше миллиона рублей серебром.

А за их спинами степь уже пришла в движение. Коротко и резко запели медные горны, отдавая приказ к атаке. Сорок тысяч всадников перешли с рыси на галоп. Земля содрогнулась, исторгая из себя глухой, утробный гул, который заставил турецких преследователей в ужасе развернуть коней. Лавина из сотен тысяч копыт, стали, копий и яростных криков рванулась вперед, превращаясь в неудержимое цунами, готовое смыть османские редуты и утопить империю в крови. Великое сражение переходило в свою финальную, самую страшную фазу.

* * *

Сражение стремительно набирало обороты, превращаясь в ревущую, ненасытную мясорубку. Степь гудела, вибрировала под ногами, отплевываясь фонтанами жирной земли и разорванных человеческих тел.

Там, на своем привычном наблюдательном пункте, фельдмаршал Ласси принял решение, которое многие позже назовут спорным, но в ту секунду оно казалось единственно верным. Прорвавшись сквозь стену огня и стали, русские полки ворвались на первую линию турецкой обороны. Траншеи были завалены трупами, скользкая от крови глина мешала стоять на ногах.

– Оставаться на их позициях! Разворачивай! Разворачивай их орудия! – срывая голос, хрипел Ласси сквозь грохот разрывов, а связисты передавали знаками приказы, тут же отправляя вестовых в самое пекло.

Скоро солдаты, черные от пороховой гари, надрывая спины, разворачивали тяжелые турецкие пушки в сторону второй, главной линии врага. На отвоеванные брустверы спешно втаскивали фальконеты и карронады.

И тут турецкая артиллерия второй линии – этот поистине бич Божий – ударила с новой, чудовищной силой. Небо потемнело от чугуна. Как только русские батальоны попытались высунуться за пределы захваченных окопов и устремиться к главному лагерю Османов, их встретил сплошной, невыносимый шквал картечи.

Целые шеренги просто стирало в кровавую пыль. Видя, как захлебывается атака, Ласси приказал вгрызаться в землю. Он был расчетлив: турки непременно попытаются отбить свои батареи. Они решат, что русские выдохлись, захлебнулись собственной кровью, и попрут в контратаку.

И вот тогда Ласси встретит их огнем из их же пушек. Фельдмаршал еще не знал, что за спиной штабные офицеры уже начали цедить сквозь зубы прозвище «Генерал обороны». Кто-то вкладывал в это ядовитую насмешку, кто-то – невольное уважение, а кому-то просто хотелось хоть как-то окрестить командира, остановившегося в шаге от триумфа.

С другой стороны этого грандиозного театра смерти, сквозь густой, едкий дым, за маневрами Южной армии наблюдал фельдмаршал Матюшкин.

На его участке повисла вязкая, обманчивая пауза. Турки не предпринимали серьезных попыток атаковать его позиции. Так, редкая, ленивая артиллерийская дуэль, не приносящая ни вреда, ни пользы. Матюшкин, старый степной лис, тоже хитрил: он категорически запретил расчетам открывать огонь из новых, тяжелых орудий. Пусть османы думают, что у русских здесь лишь пара легких пушек. Пусть подойдут поближе, и вот тогда он развернет свою славянскую душу, да так, что от врага останутся только ошметки на ковыле.

Но враг не шел. Турки замерли. И в этот момент Матюшкина словно ударило молнией – он понял, что слепо пляшет под чужую дудку! Вся эта ленивая канонада была лишь ширмой. Османы концентрировали ударный кулак на Перекопе, а его, Матюшкина, просто держали на привязи, создавая видимость угрозы. От него ждали именно этого: чтобы он стоял на месте, не дергался и верил, что враг готов обрушиться на Донскую армию в любую секунду.

А ведь именно Донская армия сейчас была накачана смертью до краев. По Дону, через Азов, шли непрерывные обозы. Уральские заводы прислали новые партии фугасных бомб, новых смертоносных орудий и нарезных штуцеров. Но главным чудом, заставившим восхищенно крякнуть даже готового ко всему новатора Матюшкина, стал секретный груз из Москвы.

Три десятка стрелков. Элита. На их тяжелых штуцерах были закреплены диковинные, хищно поблескивающие медью зрительные трубы с перекрестиями из тончайшего волоса. Оптические прицелы.

Счет шел на минуты. Пора было ломать турецкую игру. И Матюшкин отдал приказ.

Прямо сейчас, прижимаясь к выжженной земле, в серую зону ничейной полосы, словно призраки, поползли «тройки». Впереди – стрелок со штуцером, чье дыхание было ровным, а глаз уже искал цель сквозь линзу. За ним скользил второй номер – заряжающий, готовый мгновенно подать готовый ствол. Замыкал тройку боец прикрытия, вооруженный фузеей и двумя тяжелыми пистолетами.

Они змеями ползли вперед, выбирая позиции в воронках и за изломами рельефа, сокращая дистанцию до турецких окопов на немыслимые сто шагов. Для гладкоствольных турецких ружей это было слишком далеко – их пули ложились в пыль, не причиняя вреда. А вот для тяжелой пули русского штуцера, да еще направленной через оптику… это был приговор.

С такого расстояния стрелок мог всадить свинец прямо в глаз османскому офицеру в расшитом халате. А если нервы у турок не выдержат и они бросятся на смельчаков толпой, эти огневые точки уже были ювелирно пристреляны русскими полевыми батареями – картечь сметет наступающих, не задев своих.

Механизм смерти был взведен.

– Делайте вид, что строите линию! – рявкнул Матюшкин, и его голос разнесся над позициями, перекрывая гул далеких разрывов. – Все должно быть взаправду, чтобы турки видели! Пусть верят, что мы готовим приступ!

Он усмехнулся, глядя, как пыль поднимается над его фальшивыми окопами. Капкан захлопнулся. Настоящая охота только начиналась.

На большом холме, да еще и на построенной на нем башне, и была ставка. И пусть место тут ограниченное, но нашлось, что удивительно, для человека, чин который ну никак не предполагал быть здесь.

Фельдфебель Гаврилов сидел на стуле. В присутствии самого фельдмаршала Матюшкина. В присутствии человека, ходившего в фаворе у императора, бывшего дальним родственником Петра Великого. Вокруг, вытянувшись в струну, стояли увешанные орденами штабные офицеры, а ординарцы застыли в седлах, готовые сорваться с места по первому же жесту командующего. А он, Гаврилов, выходец из подлого сословия, сидел прямо на походном столе.

Боль от раздробленной ноги, пробитого плеча и сломанных ребер, которая еще час назад застилала глаза кровавой пеленой, сейчас исчезла, растворилась в невероятном величии момента. Гаврилов слушал Матюшкина, затаив дыхание, с приоткрытым ртом. Здесь, в этом продуваемом степными ветрами командном пункте, творилось нечто колоссальное: здесь принимались решения, от которых зависели жизни десятков тысяч людей и судьба целой империи. И именно сейчас этот изломанный фельдфебель осознал с пронзительной ясностью: несмотря на все сословные преграды, армия стала тем горнилом, где переплавлялись судьбы. Здесь, проливая кровь, теперь можно было достичь всего.

Может, Матюшкина отчасти и позабавило то, как исступленно, картинно махал уцелевшей рукой раненый Гаврилов, провожая восторженным взглядом летящие над головой русские фугасные бомбы. Но за этой искренней солдатской эмоцией стоял чудовищный подвиг.

Когда санитары и похоронные команды разбирали завалы из человеческого мяса на том самом рубеже, где Гаврилов со своим взводом вгрызся в землю и не пропустил турок, у бывалых ветеранов стыла кровь в жилах. Гаврилова нашли под горой трупов. Дюжина зарубленных, заколотых штыками и просто задушенных врагов лежала прямо на нем. А сколько османов он отправил к праотцам до того, как его смяли массой – не взялся бы считать никто.

Матюшкин сделал вид, что глубоко, по-человечески потрясен этим героизмом. Но за внешним участием скрывался холодный, расчетливый ум полководца. В памяти фельдмаршала четко звучали слова государя, произнесенные больше года назад: «Выделяй отличившихся так, чтобы и другие вдохновлялись и понимали истинную цену мужества. Порой для того, чтобы возвысить подвиг, и деньги из казны не нужны – всё делается через самого солдата». С тех пор утекло много воды, было совершено столько великих дел, что казалось – наступила совершенно иная Эпоха.

Поэтому Гаврилова, который не мог стоять на ногах, усадили на стол, оказав немыслимую честь. А на его пропитанном кровью мундире теперь тускло поблескивал новенький серебряный Георгиевский крест. По новым армейским порядкам, кавалер полного банта – четырех крестов, и неважно, солдатских или офицерских, – становился человеком исключительным. Собравший всю коллекцию получал право на личную аудиенцию у самого императора при первой же возможности, минуя любые чиновничьи очереди.

Гаврилов, жадно наблюдая за разворачивающимся сражением, дал себе железную клятву: все четыре «Георгия» будут на его груди. А если не выйдет – что ж, тогда он хотя бы красиво умрет, забрав с собой в ад еще пару десятков супостатов. За те привилегии и то уважение, что ему оказывали сейчас, стоило рвать жилы, драться и умирать.

Тем временем внизу, в долине, русские пехотные полки начали тяжело и грозно выстраиваться в линии для атаки. Солнце блестело на тысячах примкнутых штыков. Матюшкин и офицеры штаба прильнули к окулярам. В их руках были превосходные зрительные трубы, изготовленные по спецзаказу в Голландии – просветленная оптика такого качества, к сожалению, пока еще была недосягаема для русских мастеров.

– Они готовят атаку сипахами, – напряженно, не отрываясь от медной трубы, произнес один из офицеров штаба, искоса взглянув на командующего.

– Не всё так однозначно… – задумчиво протянул Матюшкин, щурясь в окуляр. – Смотрите внимательнее. Они разворачивают артиллерию. Ровно в тот же порядок, что и до этого. Так что глаз не спускать с их батарей. Нам нужно точно знать, куда они перекатывают пушки.

– Зарисовываю на карту, ваше высокопревосходительство! – тут же выкрикнул молодой обер-офицер, отвечающий за картографию. Его перепачканные чернилами пальцы уже лихорадочно выводили на плотной бумаге новые тактические знаки, фиксируя каждое движение смертоносного турецкого металла. Механизм великой битвы совершал очередной оборот.

Глава 19

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Гаврилов, почти не дыша, завороженно наблюдал за тем, как бьется механическое сердце огромной махины под названием «Русская армия». Штабные офицеры не суетились – они работали с пугающей, выверенной точностью. Много смотрели, много чертили.

А рисовать Гаврилов любил страстно. Грамоте он выучился исключительно из-за тяги к выведению контуров букв. И когда в его мозолистых руках случайно осел драгоценный огрызок штабного карандаша, он стал для сержанта величайшим сокровищем. Гаврилов жадно искал любой клочок бумаги, а когда ее не было – слюнявил грифель и торопливо рисовал диспозиции прямо на загрубевшей коже собственных рук, чтобы потом стереть, впитывая тактику через поры.

– Линия построена! Враг также изготовился! – сухо, как выстрелы, летели доклады. – Расстояние треть версты. Можно достать штуцерами.

Матюшкин хладнокровно вглядывался в оптику зрительной трубы. Он слышал всё, каждую реплику офицеров со всех направлений, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Решение созрело. Еще чуть времени… ведь всему свое дело. И что хорошо через десять минут, убийственно прямо сейчас.

– Полки выдвигаются. Делают ровно сто шагов вперед, разворачиваются и быстрым маршем отходят, – голос фельдмаршала резал воздух, как сталь. – Как только наша пехота уходит с вектора обстрела – немедленно накрыть выявленные артиллерийские позиции противника тяжелыми воздушными бомбами! Полевым орудиям быть наготове. Если вражеские сипахи бросятся вдогонку – бить картечью и рвать их в клочья. К шахматному каре изготовиться.

Матюшкин оторвался от окуляра и медленно, тяжело обвел штабных грозным взглядом. Те, кто знал этого генерала еще пару лет назад, внутренне содрогнулись. Откуда взялась эта гранитная, подавляющая стать, этот тигриный взгляд? Куда исчезла былая осторожность, не дававшая ему вырваться из тени более прославленных полководцев? Сейчас перед ними стоял хищник, почувствовавший вкус крови.

– Другие мнения есть? – бросил фельдмаршал, еще раз прокручивая в уме смертоносный алгоритм.

Удивительно, но у изломанного сержанта Гаврилова мнение было. Иное, выстраданное там, в кровавой грязи окопов.

– Пехота не успеет втянуться в оставленные проходы между укреплениями… Раздавят друг друга… – едва слышно, одними губами пробормотал он себе под нос.

Стоявший в шаге от стола лощеный штабной полковник с золотым шитьем на воротнике уловил этот шепот. Он чуть нахмурил холеные брови, на секунду задумался, а затем, сделав решительный шаг вперед, гаркнул на весь командный пункт:

– Господин командующий! Если наша артиллерия не успеет подавить все позиции турецких пушек, они ударят по отступающим! Возникнет толчея у узких проходов, оставленных для отхода. Предлагаю встретить контратаку сипахов малыми пехотными каре! Отходить организованно, ощетинившись штыками, как это отрабатывали полки на учениях!

Гаврилов побледнел. Внутри всё сжалось от жгучей, кислой обиды. Это была его мысль! Это он, нюхавший порох на передовой, знал, как быстро бегают турки и как страшно, когда за твоей спиной дышит смерть, готовая втоптать разрозненную толпу в землю. А этот штабной щеголь просто украл его опыт!

– Вы правы, полковник. Утверждаю, – коротко кивнул Матюшкин, принимая поправку.

Гаврилов стиснул зубы так, что скрипнула челюсть. Жестокий урок. Даже здесь, на пороге смерти, где, казалось бы, все должны стать братьями, всегда найдется стервятник, готовый выслужиться за твой счет. Нельзя зевать. Нельзя быть просто зрителем.

Тем временем штаб продолжал работать. Прилетел запыленный вестовой с новыми донесениями от Перекопа. Матюшкин посмотрел на часы. Полчаса. Максимум час – и начнется новый, необратимый виток бойни. Рубикон будет пройден, даже если турки поймут всю губительность своих штурмовых действий.

А внизу, в долине, разворачивалась пугающе красивая картина. Словно на императорском смотре, чеканя шаг, русские батальоны двинулись вперед. Идеально ровные линии, сверкающий лес штыков, барабанный бой.

В ответ на этот парад смерти турки начали торопливо сбрасывать маскировочные сети со своих искусно спрятанных батарей. Черные жерла десятков пушек уставились на наступающих. Но и русские канониры не спали – они лихорадочно крутили подъемные винты мортир и гаубиц, ловя в прицелы суетящихся вражеских пушкарей. Здесь, при стрельбе новыми фугасными бомбами, мастерство наводчика отходило на второй план.

Теперь всё решало качество пороха, надежность фитиля и смертоносная сила чугунной оболочки. Сработает ли таймер? Разорвется ли смерть над головами врагов?

Нервы натянулись до предела. Воздух в штабе сгустился, стал тяжелым, предгрозовым.

– Чего медлят? – выдохнул кто-то из офицеров, не отрываясь от бинокля. – Открывать огонь, или они уже по нам первыми ударят⁈

Воздух над полем боя звенел от чудовищного напряжения. Русские пехотные полки шли вперед ровным, гипнотическим шагом, подставляя себя, словно живую приманку. Идея была безумно рискованной, но выверенной: обнаружить себя и заставить врага дать первый, демаскирующий залп.

Османы не верили своим глазам, да и не могли поверить: им и в голову не приходило, что в полевом сражении русы применят тяжелую осадную артиллерию и громоздкие мортиры. Искусство маскировки имперцы усвоили превосходно – причем учителями стали сами же турки, не раз пускавшие кровь русским войскам из невидимых, зарытых в землю батарей.

И теперь этот кровавый урок возвращался сторицей.

С шипением, разрезая густой от гари воздух, в небо взмыли десятки русских воздушных бомб. Небосвод расцвело страшными огненными вспышками. Смертоносная начинка – чугунные осколки, картечь и целые облака шрапнели – дождем обрушилась на турецкие позиции. Их было так много, что в полете тяжелые шары со звоном бились друг о друга, прежде чем с хрустом впиться в живую плоть, разрывая пушкарей на куски прямо у их орудий.

Но не эти взрывы были важнее…

– БА-БАХ! – Чудовищный по силе грохот распорол барабанные перепонки. Степная твердь под ногами ходуном заходила, словно под ней проснулся вулкан. В небо, закручиваясь в адский черно-багровый гриб, взметнулся столб огня.

– Господа, мы попали в полевой склад турок! – хищно, обнажая зубы в улыбке, произнес Матюшкин, не отрываясь от зрительной трубы.

– Еще бы и армейский склад… до него никак не доберемся, – с укором сказал один из офицеров.

Представитель Комиссариата сжал кулаки, но не ответил. Хотя все понимали, в какую сторону полетел «плевок». Но диверсанты еще работали… тут нельзя спешить и ставить жесткие временные ограничения.

Впрочем, несколько турецких орудий, чудом уцелевших в этом аду, огрызнулись. А потом еще… Оборона турок оживала, пока что серьезных потерь не было, но вражеским офицерам стоило бы задуматься.

Со зловещим свистом ударила французская картечь, выкосив в русских шеренгах человек двадцать. Но этот кровавый мазок уже не мог изменить картину грандиозного полотна. Русские офицеры, нервно оглядываясь назад в ожидании приказа на отход, уже сжимали эфесы шпаг, готовые скомандовать переход на бег. Они жаждали ворваться на позиции вражеской артиллерии и на штыках добить жалкие остатки турецких «топчу».

Но тут земля задрожала в новом, дробном ритме. Из-за дымовой завесы, подобно демонам из преисподней, вырвалась турецкая тяжелая конница. В этой механизированной бойне кавалерии уже почти не оставалось места, но командующий перекопской конницей, амбициозный Никий Рустам, жаждал славы и бросил своих сипахов в атаку. Они брали русские линии в клещи, заходя сразу с двух флангов.

Хотя, приведя сюда тяжелых конных, Рустам отправился на другой участок сражения. Стремление этого командира быть везде оказалось чреватым оказаться нигде. А «детятко» – кавалерия под его командованием – оказывалось без опеки.

Рывок турецких алга был безумно стремительным. Если бы не изнурительные, до кровавых мозолей, тренировки, этот маневр стал бы фатальным для пяти русских полков, вытянутых в две линии. Но стальная машина сработала безупречно. По гортанным командам офицеров, прямо на ходу, батальоны стали ломаться, перетекая в ощетинившиеся штыками прямоугольники – каре. Они строились в шахматном порядке: пока один квадрат монолитно стоял на месте, готовый встретить конницу огнем, второй отходил за его спину и чуть в сторону.

Сипахи, размахивая саблями и паля из пистолетов, а чаще так из луков посылая стрелы, с диким воем обрушились на русские порядки. И напоролись на сплошную стену свинца. Залпы грянули сразу с двух сторон. Расстояние между каре в двести-триста шагов могло бы стать причиной трагического попадания по своим из неточных гладкоствольных ружей. Но сейчас всё пространство между ощетинившимися квадратами было забито кипящей массой турецкой конницы. Лошади и всадники приняли на себя весь перекрестный огонь.

Этот свинцовый шторм просто смел, размазал по степи первую волну отважных, но безрассудных сипахов. Вторая попытка прорваться вперед захлебнулась в крови под безжалостным фланговым ударом соседних каре. Под мерный, гипнотический бой барабанов, прикрывая друг друга, «коробочки» медленно и неотвратимо отползали к своим защитным линиям.

А в это время на ничейной полосе разворачивалась своя, тихая, но не менее страшная трагедия. Русские снайперские «тройки», сеявшие панику на турецких батареях, вынуждены были откатываться вслед за пехотой. И здесь их ждал смертельный сюрприз. У турок тоже нашлись меткие стрелки, вооруженные штуцерами с новейшими конусообразными пулями, бившими убийственно далеко и точно.

Началась безжалостная дуэль среди дыма и трупов. Русские тройки возвращались или меняли позиции не в полном составе. Выжившие, стиснув зубы и надрываясь, тащили на себе окровавленных товарищей. Но всё чаще эти пробитые навылет бойцы, хрипя и кашляя кровью, умирали прямо на руках своих побратимов, так и не добравшись до спасительных русских окопов. Сражение перемалывало человеческие жизни, не делая различий между героями и трусами.

Тем временем, сквозь густую пелену порохового дыма, скрывшую гнилое озеро, что разделяло две русские армии, доносился утробный, раскатистый гул. Сражение на Перекопском участке вспыхнуло с новой, яростной силой. Конные вестовые летели один за другим – штабы Южной и Донской армий работали как единый часовой механизм, дублируя каждое донесение.