Текст книги "Падение Левиафана (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Остроносый свинец ломал кости, разрывал плоть и пробивал тела сразу двоих, а то и троих атакующих подряд. Передний край турецкой волны словно наткнулся на невидимую стальную стену, брызнув багровым. Люди падали сотнями, спотыкаясь о мертвых, но задние ряды, гонимые первобытной яростью и страхом, безжалостно топтали своих же раненых, продолжая слепо рваться вперед.

Именно в этот момент на стыке первой и второй линий разыгралась трагедия, навсегда вписанная кровью в историю полка. На левом фланге передового редута, там, где земляной вал был сильно поврежден утренним артобстрелом, османам удалось нащупать слепую зону. Пользуясь пересохшим руслом ручья, отборный отряд янычар в несколько сотен сабель подобрался вплотную к позициям сводной роты капитана Неверовского.

Турки хлынули в пролом с неистовым воем, размахивая кривыми ятаганами. Если бы они прорвались за бруствер, вся система отхода Первой линии была бы смята, и сотни русских солдат оказались бы отрезаны от главного вала. Неверовский, молодой офицер, но с посеребренными пеплом волосами, понял это в долю секунды.

– Рота, отходить к ложементам второй линии! Живо! – сорванным голосом заорал он. – Первый взвод, гренадеры! Ко мне, братцы! Держать горловину!

Двадцать высоких, плечистых ветеранов, не раздумывая ни секунды, сомкнули штыки вокруг своего командира, перегородив пролом. Как же… получалось, что сюда-то пушки не добивают, небольшая излучина, меньше ста метров. К Неверовскому уже отправлены три штурмовых роты на помощь. Но время… оно велось не минуты, на секунды.

Завязалась страшная, безмолвная рукопашная рубка. Неверовский отбил удар ятагана, выстрелил в упор из пистолета в лицо огромному турку, и тут же получил скользящий удар саблей по плечу. Гренадеры дрались с первобытной яростью, работая штыками и тяжелыми прикладами.

Они падали один за другим, истекая кровью, скользили на внутренностях врагов, но не отступали ни на шаг. Капитан, уже раненный в грудь и ногу, опустился на одно колено, но продолжал отбиваться обломком шпаги, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь. Их было всего два десятка против сотен, они погибли все до единого в этой страшной мясорубке, но те драгоценные четыре минуты, которые они выиграли своей смертью, позволили остальным частям передовой линии организованно, без паники, отойти под защиту главных батарей.

А когда русская пехота очистила сектор обстрела, свое веское, сокрушительное слово сказала новая артиллерия. С фланговых позиций и бастионов главного вала грозно рыкнули изящные бронзовые «единороги». Их длинные стволы выплюнули в затянутое дымом небо не привычные чугунные ядра, а новейший кошмар современной войны – воздушные бомбы-шрапнели.

Артиллеристы ювелирно рассчитали длину дистанционных трубок. Над головами бегущих в атаку османов, прямо в зените, один за другим начали расцветать пухлые, иссиня-черные облака разрывов. Время словно замедлило свой бег. Оглушительный, сухой треск рвущегося в воздухе чугуна слился в единый симфонический аккорд смерти. На штурмовые колонны сверху обрушился безжалостный свинцовый ливень.

Сотни, тысячи круглых шрапнельных пуль вперемешку с раскаленными, рваными осколками корпусов с воем секли пехоту, не оставляя ни единого шанса на спасение. Людей рвало на куски, срывало чалмы вместе с головами, перерубало древки знамен. Земля стонала, превращаясь в дымящееся кровавое месиво. Удар шрапнели был настолько плотным и опустошающим, что целые таборы растворялись в этом стальном шторме, превращаясь в груды изувеченного мяса.

И все же, движимые абсолютным отчаянием, горстки выживших сумели прорваться через этот ад. Перешагивая через скользкие трупы своих братьев, ослепшие от пороховой гари, глухие от разрывов, они вырвались к отвесному скату главного, последнего вала Перекопской линии. Тот самый турецкий командир, чудом уцелевший под шрапнелью, с безумным хрипом вскарабкался на земляную осыпь. За ним, цепляясь окровавленными пальцами за сухую траву, лезли сотни обезумевших солдат.

– Не робей, браты! – кричали, подбадривая друг друга унтеры тех штурмовых рот, которые прибыли к месту турецкого прорыва.

Вновь звон металла, снова смертельные танцы, брызги крови, отрубленные конечности, крики раненных и ор идущих в атаку бойцов. Без каких-либо компромиссов, не думая даже, что можно отступить, турецкие янычары рубились с русскими штурмовиками.

Преимущество, небольшое и не в числе, а в психологии, было на стороне русских. Турки же были уверенны, что уже без серьезного сопротивления способны взойти на главный вал. Они думали, что это финал. Они верили, что сейчас ворвутся на батареи и начнут мстить, топя русских артиллеристов в крови.

А тут еще и русские бойцы, да такие, что не каждый янычар, воспитывающееся с мальства, может справиться и в рукопашной.

Но когда ветер с Сиваша чуть разогнал дым на вершине вала, турецкий командир замер, парализованный ужасом. Перед ним не было испуганной пехоты. На него, из сумрака расширенных амбразур, в упор, на дистанции пистолетного выстрела, смотрели черные, короткие и невероятно широкие жерла флотских каронад. Эти чудовищные орудия ближнего боя были сняты с кораблей и установлены на прямую наводку специально для этого момента.

Короткий, безжалостный взмах офицерской шпаги. Громовой раскат, от которого содрогнулась сама твердь Перекопа.

Десятки каронад одновременно выблевали из своих бездонных глоток пуды тяжелейшей, крупной картечи. Огненный смерч, вырвавшийся с вершины вала, в одну секунду стер с лица земли все, что еще двигалось на склоне. Картечь смела людей, как гигантская стальная коса срезает гнилую солому, срывая мясо с костей, разрывая тела пополам. Когда грохот стих и дым развеялся, на склоне главного вала не осталось ни одного живого турка – лишь сплошной багровый ковер, медленно стекающий в ров. Штурм захлебнулся в крови окончательно.

Остатки штурмовых русских рот выдвинулись вперед, стремясь вновь занять Первую линию. Они шли, как всадники Апокалипсиса, не оставляя за собой живых врагов. Зачищали всех, без сожаления, которое их учили прятать. Но в этот раз, когда бойцы стольких потеряли… Они были злы, они не собирались плодить пленных, а мертвых вражин похоронят, вернее, сожгут, сколько бы их не было. Да хоть бы и все сто семьдесят тысяч, или сколько сейчас турок?

Но не только этот участок обороны ожил и началось контрнаступление. Тяжелый, сизый дым от залпа каронад еще не успел осесть на растерзанные склоны главного вала, как над Перекопской линией взмыл пронзительный, серебристый и требовательный голос полковых труб. Мелодия атаки разорвала повисшую было секундную тишину. Русские не собирались давать врагу ни мгновения на передышку. Пришло время пожинать плоды этого кровавого утра.

Из-за брустверов, из проходов между редутами и из ворот полевых укреплений, словно стальные ручьи, хлынули русские батальоны. Они на ходу разворачивались в широкие, монолитные линии, ощетинившиеся хищным лесом граненых штыков. Под мерный, глухой рокот барабанов пехота двинулась вперед, чеканя шаг. В этом неумолимом, механическом ритме наступающей армады крылась леденящая душу угроза.

Русские шли прямо по еще дымящемуся ковру из человеческих тел, оставляя позади залитый кровью главный вал. Те немногие османские штурмовики, кто чудом выжил в шрапнельном и картечном аду, теперь в панике бежали прочь, бросая оружие и знамена. Но спасения не было.

Первая линия наступающих двигалась безостановочно, хладнокровно добивая раненых и стреляя в спины бегущим. Если обезумевший от боли и ярости янычар пытался подняться с земли, сжимая сломанный ятаган, его тут же безмолвно и деловито пригвождали к земле тяжелым штыком, и строй, не сбивая шага, переступал через дергающееся тело.

Однако впереди, за полосой мертвого пространства, измазанной гарью и кровью, чернели амбразуры главной османской батареи. Турки спешно откатывали орудия, готовясь встретить наступающих убийственным огнем. Русские генералы прекрасно понимали: идти церемониальным маршем под жерла пушек – значит обречь полки на бессмысленную гибель.

Когда до османских редутов оставалось менее четырехсот шагов – дистанция прямого, самого страшного артиллерийского выстрела, – барабанный бой внезапно оборвался. Офицеры, скачущие на флангах, взмахнули клинками.

– В штыки! С Богом, братцы! Бегом… Марш!! – многократно усиленный эхом, прокатился над степью приказ.

И тогда русская линия сорвалась с места. Тысячи солдат, наклонив примкнутые штыки, издали оглушительное, первобытное «Ур-р-р-а-а!», от которого, казалось, содрогнулось само небо. Они бежали, с каждым шагом наращивая скорость, превращаясь в стремительную, всесокрушающую лавину зеленого сукна и сверкающей стали. Земля гудела под тяжестью их сапог.

– Бах-ба-бах! – не все, немногие, но все же турецкая артиллерия тоже сказала свое словно, посылая картечь в наступающие русские порядки.

Не было бы той ловушки, устроенной Кудесовым, зарядов у турок оказалось куда как больше. И чем бы все это закончилось… Одному Господу Богу и известно. А так…

В турецких траншеях вспыхнула паника. Артиллеристы лихорадочно подносили пальники к затравкам. Вдоль вражеского фронта еще прокатилась цепочка огненных вспышек, и над степью грянул нестройный, рваный залп. Воздух с визгом распорола чугунная картечь и цельные ядра.

Свинцовый шквал вновь ударил в бегущие русские ряды, вырывая из них целые просеки. Солдаты падали, разорванные пополам, обезглавленные, с оторванными конечностями. Багровые брызги щедро окропили пожелтевшую траву. Умывшись кровью, русские полки на мгновение дрогнули, но тут же сомкнули ряды, перешагивая через убитых товарищей, и побежали еще быстрее, с искаженными от ярости лицами.

Залп османов оказался отчаянным, но фатально слабым. Их передовые и самые мощные батареи были либо подавлены в ходе утренней контрбатарейной борьбы, либо брошены при отступлении. Того плотного, сплошного огневого вала, который мог бы остановить бегущую пехоту, не получилось. Турки просто не успели перезарядить свои пушки для второго выстрела.

Русская лавина преодолела последние десятки метров и с ходу, с неистовым ревом, обрушилась в турецкие окопы и артиллерийские редуты.

Началась безжалостная, чудовищная резня. В тесном пространстве между тяжелыми бронзовыми пушками закипел рукопашный бой, где не было места ни пощаде, ни маневрам.

Русские гренадеры орудовали штыками с пугающей методичностью, вспарывая животы и пробивая грудные клетки. Турки, понимая, что бежать некуда, дрались с отчаянием обреченных. Артиллеристы, не успевшие выхватить кинжалы, отбивались тяжелыми деревянными банниками, пытались задушить нападающих голыми руками. Кровь хлестала на раскаленные стволы орудий, закипая с шипением и наполняя воздух тошнотворным запахом горелого мяса.

Один из русских унтер-офицеров, получив пулю в живот, рухнул прямо на турецкого пушкаря, зубами вцепившись ему в горло. Рядом рослый пехотинец с размаху опустил окованный железом приклад ружья на расшитую чалму вражеского офицера, проломив череп с влажным хрустом. Бойня у пушек была быстрой и страшной. Спустя всего десять минут над захваченными редутами взметнулись пробитые пулями русские знамена, а уцелевшие турки, обезумев от ужаса, бросились бежать вглубь полуострова, преследуемые неумолимо наступающей пехотой.

Но сражение только начинало раскручиваться. И уже шли сотни сипахов к месту русского прорыва, чтобы опрокинуть русских. Но и русское командование заготовило врагу много чего…

Глава 17

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Сырая земля под ногами мерно вздрагивала. Это был не просто гул сражения – это был тяжелый, тошнотворный пульс умирающего правого фланга, а может и вся империя начала гниение? В полумраке командирского шатра, пропитанном едким запахом сгоревшей серы и конского пота, Мехмет-паша судорожно затягивал ремень.

Ятаган, как традиционное оружие янычара, которым ведь и являлся все еще Мехмет, хотя не по духу, а по бумаге… Так вот, это оружие никак не соответствовало новому статусу Мехмет-паши, главы всей турецкой артиллерии. Ну или пока что только Перекопской группировки, но в Константинополе не было никого, кто старше чином в артиллерии, если только не французы.

Он собирался отравиться на правый фланг, чтобы лично командовать артиллерией и наглядно оценить второй уровень засады, которую придумал Мехмет. Собирался не спешно. Да, сейчас погибали и янычары и пехотинцы, может и кавалерия, но артиллерийская ловушка может захлопнуться только лишь, когда точно русские решат, что контролируют обстановку.

Но тут, открыв дверь в виде плотной шерстяной ткани, в шатер вошли.

– Как ты смеешь отвлекать меня, когда там решается судьба империи⁈ – его голос сорвался на хрип, отразившись от плотной парусины.

Но Мехмет увидел не совсем простого гостя. Одеяния он научился распознавать, они все еще главный показатель статуса человека. С этим гостем ссориться не стоит.

Он уже готов был вскочить в седло и лично броситься в это грохочущее пекло. Выдвинутая вперед артиллерия – авантюра, нашептанная ему одним из льстивых штабистов – обернулась катастрофой. Русские не просто выдержали огневой удар; они хладнокровно, словно читая открытую книгу, нащупали брешь в растянутых порядках и теперь безжалостно вбивали туда стальной клин контрнаступления.

Но на дне черных глаз Мехмета, за пеленой гнева, прятался холодный расчет. У него была заготовлена еще одна западня. Математически выверенная, жестокая ловушка, о которой он не обмолвился даже Великому визирю. Мехмет был сыном пушек, человеком траекторий и пороховой гари. Он презирал замшелых ретроградов из Дивана, но парадоксальным образом до одури, до судорог в пальцах желал стать одним из них. Его величайшей слабостью была жажда признания. Он хотел дышать благовониями султанских покоев, а не только гарью траншей.

Шатер еще раз распахнулся, впуская серый свет и грохот близких разрывов. Еще два янычара предстали перед Мехмет-Пашой. Офицер янычарского корпуса, преградивший путь паше, заставил Мехмета поперхнуться собственной яростью. На фоне чудовищной бойни, где людей рвало на куски свинцом, этот человек выглядел пугающе неуместно.

Взгляд Мехмета, привыкший оценивать калибры и дистанции, мгновенно взвесил детали. На бедре вошедшего висела сабля, эфес которой, усыпанный крупными рубинами, стоил больше, чем плодородная провинция на Балканах. Пальцы, небрежно покоящиеся на рукояти, отягощали перстни с такими чистыми изумрудами, о которых сам командующий артиллерией не смел даже мечтать.

Гнев Мехмета испарился, уступив место липкому, унизительному трепету социальнго низа перед истинным капиталом. Обрушиться с руганью на человека, носящего на себе бюджет небольшой армии, означало бы расписаться в собственной плебейской сути.

– Представьтесь, – процедил Мехмет, выпрямляя спину и пытаясь придать голосу ледяную аристократичную надменность. Если он не спросит имени, его так и будут считать выскочкой, лагерным псом, не знающим этикета.

– Арташес Дадян, – офицер чуть склонил голову. Движение было скупым, лишенным подобострастия, но Мехмет, жадно искавший знаки уважения, счел это за хороший тон.

Имя повисло в воздухе, тяжелое, как золото. Дадяны. Монополисты, ростовщики, хозяева мануфактур. Очень большие люди, которые, впрочем не сильно выпячиваются, но дают взаймы даже султану, имеют целый флот, ну или немалую торговую эскадру и не только галер.

– Я знаю вашу семью, господин Дадян, – Мехмет внезапно расплылся в светской улыбке, которая казалась гротескной маской на фоне сотрясающейся от взрывов земли. Русские воздушные бомбы рвали небо на куски всего в миле от них, но паша словно оглох. – Отрадно видеть, что и ваш род проливает кровь за наши земли.

В его словах сквозила фальшь, которую Арташес безошибочно уловил. Молодой офицер стоял неподвижно, но внутри него была натянута струна отчаяния, готовая лопнуть в любую секунду. Он пришел сюда не за славой. И это признание ему ни к черту. Быстрее бы все закончилось. А то уже на грани нервного срыва.

Дадяны, как и другие влиятельные армянские семьи, державшие в своих руках финансовую кровеносную систему империи, оказались в сложном положении. И дело не только в том, что деньги, будто бы оживая, нередко чувствуют приближение перемен. И людям, имеющим деньги, нужно прислушиваться к ним, если только нет особого желания распрощаться на всегда. И перемены грядут.

А еще, в столице, на шелковых подушках, было немало, считавших себя куда как умнее генералов-пашей. Эти «подушечные мудрецы», как правило, не нюхали пороха, но их крики о «защите праведной веры» и «священной войне» распаляли толпу. Изящные намеки столичной элиты быстро сменились звериным оскалом: в спины армянских промышленников уже дышали погромы. Их, как христиан, стали подозревать в симпатиях к России. Ну и, конечно, как бывает при многих кризисах, у кого деньги, да еще и не мусульмане… Виновны по определению.

При этом султаны могли брать у них миллионные кредиты, но в часы военных неудач империи требовалась кровь виноватых. Семьи поняли это, деньги «подсказали», инстинкт самосохранения. Чтобы их особняки не сгорели, а глотки женщин не перерезали в ночной темноте, капиталу пришлось надеть мундиры. Арташес стоял в этом пропахшем смертью шатре, прекрасно понимая, что его жизнь, его инкрустированная сабля и его статус – это лишь аванс, брошенный на алтарь кровожадной толпе, чтобы откупить свой народ от неминуемой резни.

Тяжелый, спертый воздух шатра казался густым от невысказанных истин. Семейство Дадянов, как и другие влиятельные армянские династии, оказалось перед лицом катастрофы и перешло свой личный рубикон. Осознав перспективу грядущих погромов, эти архитекторы капитала впервые сплотились с такой монолитной силой.

Они выбрали путь, давно проложенный европейскими монархиями, но непривычный для Востока: финансовые кланы начали в прямом смысле покупать полки. Они формировали, вооружали и содержали целые воинские подразделения, снимая это тяжелое бремя с истощенной казны султана.

Великий падишах, разумеется, принял эту золотую помощь с благосклонностью. И теперь, глядя на этого аристократа-финансиста, облаченного в мундир командира, полного, невысокого, без следов тренированности, Мехмет почувствовал, как детали мозаики встают на свои места. Это осознание подавило его гнев и внушило почти мистический трепет перед силой чужих денег. Денег, которых у него никогда и не было в достатке.

– Хорошо. Очень быстро, излагайте, что вы хотели, – резко бросил Мехмет, выныривая из липкого оцепенения. – Я уважаю ваш род. И рассчитываю, что в будущем мы сможем сотрудничать и поддерживать друг друга.

– О! На этот счет никаких сомнений. Мы многих пашей содерж… поддерживаем, – согласился Арташес.

Грохот канонады снаружи служил безжалостным метрономом, отсчитывающим секунды чужих жизней. Вести светские беседы сейчас было сродни самоубийству. Мехмет-паша лихорадочно продолжил сборы. Адъютант, бледный от страха, дрожащими пальцами затягивал на поясе командующего кушак, подвешивая простой, побывавший в десятках сеч ятаган.

И снова острый укол унижения полоснул Мехмета. Его тусклое, рабочее лезвие выглядело жалким куском металла рядом с сияющим ювелирным чудом на бедре гостя – человека, уступавшего ему в военном чине, но недосягаемого в социальной иерархии.

– Мой командир, Девлет-паша, требует, просит, вашего личного присутствия, – голос Арташеса звучал ровно, контрастируя с дрожащей под ногами землей. – Необходимо наладить работу пушкарей на нашем участке. Если вы сделаете это, то в будущем… даже после того, как рассеется дым этой войны, мы гарантируем вам всестороннюю поддержку.

Обещание повисло в воздухе, искушая и отравляя разум. Будущее, связи, покровительство высших сфер – всё то, о чем Мехмет маниакально грезил ночами. Но цена этого шага ломала его стратегический план. Участок Девлет-паши находился на дальнем фланге, у самой кромки выжженной степи. Абсолютно в противоположной стороне от той кровавой мясорубки в центре, где русские прямо сейчас, в эти секунды, сминали передовую линию и захватывали турецкие пушки.

Мехмет опустил глаза. Пальцы его правой руки начали ритмично сжиматься и разжиматься – физиологический сбой, выдающий внутреннюю агонию. Математик и тактик внутри него кричал, что нужно спасать прорванный центр, но уязвленное эго требовало ухватиться за протянутую руку богатых покровителей. Да и все же готово к засаде на русских. Вот те скоро прорвутся, вновь получат урон, откатятся. Как и раньше уже было, но в большем масштабе.

– Я отдам несколько распоряжений, а затем отправлюсь на ваш участок и наведу порядок, – процедил сквозь зубы главный артиллерист. – Но к чему эта паника? Разве со стороны степи нам может что-то угрожать?

– Разведка не оставляет сомнений, – холодный тон Дадяна остался неизменным. – Одновременно со штурмом в центре, русские нанесут фланговый удар. Именно в степи они сконцентрировали свою кавалерию. Вместе с союзными им кочевниками это не менее сорока тысяч всадников.

Сорок тысяч. Мехмет почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Да, без артиллерии там не разобраться, если только не встречным боем с непрогнозируемым итогом.

Рядом с Арташесом, словно отлитая из темной бронзы статуя, замер телохранитель, выступая вперед даже двух янычар. Он разительно отличался от своего утонченного хозяина: широкая кость, звериная грация в каждом скупом движении и тяжелый, немигающий взгляд хищника, готового в долю секунды перегрызть горло любому, кто сделает неверный жест.

Боец едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся. Он прекрасно понимал турецкую речь. Он мог бы заговорить и сам, но густой славянский акцент всегда выдавал его с головой. Впрочем, здесь, в кипящем котле османской армии, где сражались тысячи перебежчиков и наемников славянских кровей, это уже никого не удивляло.

Откинув тяжелый полог шатра, Мехмет-паша шагнул наружу, под серое, затянутое густым пороховым дымом небо. Его штабной шатер, сиротливо жавшийся к земляному брустверу, был самым крошечным и убогим среди жилищ всех турецких военачальников.

Очередная волна горького осознания собственной чужеродности накрыла его с головой. Гениальный артиллерист, повелитель огня и металла, он был совершенно безоружен перед ядовитыми дворцовыми интригами. Вся его ярость уходила на войну, не оставляя сил бороться с разъедающим чувством, что для этих людей в шелках и бархате он всегда будет лишь полезным, но грязным лагерным инструментом.

Даже лошади в отряде армянского посланника дышали оскорбительным, кричащим превосходством. Это были отборные анатолийские жеребцы, чья мышиная и вороная шерсть лоснилась от сытости, а под кожей перекатывались тугие узлы мышц.

Расшитые золотой нитью чепраки, серебряная чеканка на оголовьях, звон дорогих удил – всё это физически резало глаз Мехмета. В его измученном бесконечной бойней сознании человек, сколотивший такое состояние на бухгалтерских книгах и долговых расписках, а не в пороховом дыму, априори не мог быть честным. Но здесь, на краю погибающего фронта, золото диктовало свои законы, отменяя армейскую субординацию.

Охрана полковника Дадяна подавляла волю. Полсотни элитных всадников замерли в седлах, словно отлитые из темной стали изваяния. Помимо длинных кавалерийских копий с гранеными наконечниками и изогнутых, хищных сабель, у каждого на луке седла покоилась пара тяжелых кремневых пистолетов.

Длинноствольные, с рукоятями черного дерева, они представляли собой непозволительную, немыслимую роскошь для истощенной, голодающей османской армии. По всем негласным правилам Империи, командующему калибра Мехмет-паши полагалась личная гвардия в две, а то и три сотни отборных клинков. Возвысься он в мирное время, в тиши дворцовых интриг, он бы нашел богатого покровителя, одел бы свою сотню в шелк и дамасскую сталь. Но война вышвырнула его наверх слишком быстро.

Всё, чем располагал сейчас гениальный артиллерист – десяток угрюмых, перепачканных сажей пушкарей, которых он сам наспех выдернул из расчетов. У них были обожженные пальцы, лица, посекшиеся от пороховых ожогов, и глухота от постоянных залпов.

Они умели насмерть драться в кровавой траншейной свалке, орудуя банниками как дубинами, но в седлах тряслись неуклюже, мешками оседая на спины реквизированных тягловых кляч. Рослые были, готовые умереть за своего пашу, но разве этого достаточно?

Разительный контраст заставлял Мехмета задыхаться от жгучего, кислого чувства собственной неполноценности. Его гордость кровоточила.

Когда эта сюрреалистичная кавалькада – блистательный, сверкающий металлом эскорт финансиста и мрачный, пропахший серой командующий со своей оборванной свитой – двинулась прочь от передовой, в штабе артиллерии повисла тяжелая, ядовитая тишина.

Она была страшнее грохота разрывов. Офицеры, чьи лица превратились в маски из грязи и чужой крови, провожали их остекленевшими, потрясенными взглядами. Сквозь рваную пелену удушливого дыма, сквозь летящие комья земли от русских ядер, это отбытие в сторону безлюдной степи выглядело слишком поспешным.

Слишком похожим на предательство казался скорый отъезд, да еще и в сопровождении не своих людей, а пришлых и богатых. Молодой офицер штаба, сжимая в руках окровавленный запал, смотрел вслед Мехмету широко распахнутыми глазами, в которых слепая вера в командира прямо сейчас разбивалась вдребезги.

В немом оцепенении штабных читалось одно леденящее душу слово: бегство. Крысы первыми бегут с тонущего корабля.

Арташес Дадян, поравнявшись с Мехметом, непринужденно покачивался в скрипящем кожей седле. Пока за их спинами разверзался ад, и небо окрашивалось в цвет свежей артериальной крови, молодой армянин плел невидимую, липкую паутину изысканных светских фраз.

Он оказался дьявольски проницательным психологом, каким и должен быть коммерциант. Мгновенно нащупал оголенный нерв этого угрюмого гения войны. Мехмет мог хладнокровно рассчитать рикошет ядра, мог направить огонь в самое сердце вражеского строя, не моргнув глазом под шквалом свинца. Но он был совершенно, трагически беззащитен перед словами.

Когда Дадян бархатным баритоном заговорил о султанских приемах, о тонкостях этикета, о будущих союзах великих домов, Мехмет растерялся, как ребенок. Он физически ненавидел себя за эту слабость, но продолжал слушать, убаюканный гипнотическим ритмом чужой, недосягаемой для него жизни. Арташес говорил мягко, и паша, сам того не осознавая, всё глубже увязал в этом трансе, все дальше уводя своего коня от погибающего центра, откуда уже доносились истошные крики резни.

А в это самое время, пока Мехмет растворялся в степном мареве, в бескрайнем чреве османского лагеря начала зарождаться паника. Лагерь представлял собой пульсирующий организм из тысяч изодранных шатров, зловонных костров, стонущих раненых и напуганных новобранцев. Страх здесь всегда висел в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и немытых тел, но сейчас он обрел форму. Сначала это был тихий шепот, похожий на змеиное шипение в сухой траве.

– Мехмет-паша сбежал… Бросил артиллерию и ушел в степь. Говорят, московиты уже ждут его там с сундуками серебра, – бросил в толпу у водопоя неприметный человек с грязной повязкой на лице.

Таких оборванцев, не носивших ни волчьих хвостов, ни янычарских знаков отличия, в пестром, многонациональном османском войске были тысячи. Никто не спросил, из какого он алга.

– Русские прорвали первую линию! – тут же, словно по невидимому сигналу, подхватил другой голос из темноты у оружейных повозок. Голос надрывный, сорванный от отчаяния. – Они уже на валах второй линии! Режут наших, как овец! Вы слышите⁈ Вы слышите эту тишину⁈ Наши пушки молчат! А вот это? Это бьют русские батареи по нашему лагерю!

Упоминание замолчавших пушек стало детонатором. Солдаты, гревшие руки у костров, замерли. Кто-то выронил глиняную миску с похлебкой. Паника, словно черная гангрена, стремительно поползла по траншеям и палаткам.

– Мой полковник, клянусь Аллахом, сам видел депешу! – в исступлении кричал сутулый солдат с безумными глазами, хватая проходящих за рукава. – Гяуры взяли Хаджибей! Мы отрезаны! Но и это не всё… С запада, из-за холмов, на нас идет огромная армия! Христиане: саксонцы в железных касках, поляки с крыльями на спинах, молдаване… Тьма людей, десятки тысяч! А степняки, пришедшие на службу русскому царю? Их орды… Они берут нас в клещи, чтобы ни один не ушел живым!

Если бы Великий визирь, запертый в своем расшитом шелком шатре под охраной лучших воинов, знал правду, он бы захлебнулся от ужаса. Сейчас, когда рушился фронт, когда офицеры метались в поисках резервов, контрразведке было не до поиска шпионов. А их были десятки. Русские диверсанты, агенты Империи, люди славянской крови, годами жившие на Востоке и в совершенстве владеющие тюркскими наречиями, прямо сейчас, как призраки, растворились в стане врага.

Они не просто сеяли слухи. Они, со знанием человеческих слабостей, вскрывали гнойники застарелых страхов. Брали крупицы реальных донесений, просочившихся из ставки визиря сквозь продажных писарей, и превращали их в оружие массового поражения, ломая дух стотысячной армии изнутри.

Наблюдая, как обезумевшие от ужаса новобранцы начинают бросать мушкеты и срывать с себя знаки отличия, эти неприметные тени в бесформенных халатах холодно переглядывались. Посев паники был лишь увертюрой. В наступающем хаосе, когда система управления начала биться в конвульсиях, их взгляды уже устремлялись дальше – к пороховым погребам, туго набитым бочонкам с селитрой, и к ставкам высших командиров, где вот-вот должна была пролиться большая кровь.