Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Петербург.

22 апреля 1726 года.

Семейный обед продолжался. Нет, скорее все же это Совет Клана, с попыткой обсудить серьезные вопросы в непринужденной обстановке. Вот только эта обстановка была в большей степени принуждением. Я же не спрашивал мнения, к примеру, Анны Иоанновны, стоит ли мне давать назначение Бирону. Нет… Зачем? Кто она такая? Эта вдовая нищенствующая герцогиня.

Не бывать ей императрицей. Уже и потому, что наследник, Петр Алексеевич, вакцинировался и, как в иной реальности, не должен заболеть оспой и умереть.

Между прочим, мир еще до конца и не осознал, что ему дала Россия. Вакцина, в нынешнем виде, дает эффект, который сопоставим с вакцинами будущего. Мы уже не берем оспины от зараженных молодых бычков, мы заражаем яйца куриные, гусиные. Это такая инновация, что… Вот только разве ж дождешься от Европы благодарности? Нет.

А вот от индейцев, русской Америки, которую – я в этом более чем уверен – уже открыли, благодарность быть может. Не сразу, и после того, как будет проведено сравнение числа выжившего автохтонного населения Восточного и Западного побережья. Нужно отправить в Америку пару хороших, а у нас такие уже имеются, докторов, специализирующихся на вакцинации.

Нужно много кого отправить в Америку. И уже готовится большой, императорский поезд и с колонистами, и со специалистами разных мастей, военными, отставниками.

Да, у нас произошла первая отставка старослужащих в рамках нового закона о военной службе. Мало отпустили, скорее только для информационного повода, чтобы газеты взорвались статьями, но все же.

Пусть теперь солдаты и унтеры знают, за что они воюют. Да, за Родину, за Сталина, в смысле, за Петра – это все хорошо и имеет место быть. Но нужен и другой пласт мотивации – семья, дом, личная перспектива получить жизнь, о которой мечтал. Никто же не может отрицать того, что часто своя рубаха ближе к телу.

Я окинул всех собравшихся родственников за большим прямоугольным столом. Почти что весь стол занят. А ведь тут мы помещаемся Государственным Советом. Когда уже у меня будет в достаточной мере жилых и служебных площадей, чтобы не использовать одно и тоже помещения для разных целях.

Родственнички ели, ну или делали вид, что едят. А на самом деле, племянницы, Леоподик, ждали продолжения разговора. А вот внуки мои, ну за исключением Анны Леопольдовны, дети мои, чувствовали себя вполне нормально, даже развязно.

– Анна Иоанновна, после обеда представишь мне того курляндского дворянчика… Иоганна, или как там его бишь зовут. Сама ты вскоре отправишься обратно в Курляндию, ну а его я оставлю здесь и приставлю к своей личной службе, – буднично сказал я и принялся внимательно изучать реакцию племянницы.

Нет, она даже не вздрогнула. Ни единым мускулом на своем одутловатом лице не показала, что я хочу разлучить ее с тайной зазнобой. Впрочем, оно и понятно: в данный момент ее настоящим фаворитом и любовником полноправно считался наш дипломат Алексей Бестужев, а Бирон пока был лишь полезным приживалом.

– Хочу поставить его во главе всего государственного коннозаводства, – добавил я, неторопливо дожевав кусочек нежнейшего, просто тающего во рту антрекота.

– Как будет угодно вашему императорскому величеству, – покорно, но с легким недоумением отреагировала Анна Иоанновна. – Да чем же он такую великую милость заслужил?

Я не стал отвечать. Да и что я мог ей сказать? Что руководствуюсь своим послезнанием из другого века?

Да, Эрнст Иоганн Бирон в той, неслучившейся ныне истории был фигурой крайне противоречивой. Одни современники писали, что он был вполне приличным человеком, чуждым мстительности, и даже многим тайно, и открыто, помогал. Другие, напротив, считали его кровавым сумасбродом, а в целом мрачную эпоху правления Анны Иоанновны с содроганием называли «бироновщиной».

Понятно, что когда власть в империи позже захватила Елизавета, она всеми силами государственной пропаганды старалась очернить своих предшественников. Так логично бывает всегда, и не только в России. Но неизменно все современники, а потом и серьезные историки признавали один неоспоримый факт: не было в России долгое время, вплоть до появления графа Алексея Орлова, лучшего знатока лошадей и организатора конных заводов, чем этот курляндец.

Лошади для нынешнего времени – это соль всего: и экономики, и войны, и транспортной системы, сельского хозяйство. Всего. И то, как будет работать конепроизводство зависит будущее России.

Да, после недавних баталий Россия взяла себе немало трофейных коней. Даже после той лихой атаки шведов у крепости Аббо у нас появилось около шести сотен добрых кирасирских жеребцов. Но в масштабах огромной империи этого было ничтожно мало!

Я-то рассчитывал, что шведская кавалерия будет сплошь и рядом сидеть на отборных, породистых конях, а на поверку вышло, что это далеко не так. Зачастую шведы шли в бой на откровенных крестьянских клячах. Ну или почти что таких животных.

От крымских татар мы также взяли немало лошадей. Но всё это было не то. Степной аргамак хорош для легкой конницы, для набегов и разведки, но тяжелого кирасира в полном доспехе он не вытянет. Да и тяжелую телегу он не потащит. А нам, если уж говорить об армии системно, нужны тяжелые фургоны, крепкие, с железной обивкой колес, чтобы через день не останавливаться из-за того, что десятая часть телег вышла из строя.

Если в стране не будет своего массового конного производства, своих тяжеловозов и верховых пород, стабильного оснащения армии первоклассными лошадьми – ни о какой мобильности, маневренности и мощи современной кавалерии не может идти и речи.

Вот я и подумывал в самое ближайшее время начать внедрять методы искусственного оплодотворения породистых кобыл – вещь для этого времени немыслимая. И пускай этим делом займется именно Бирон. Раз уж в иной реальности он так страстно любил лошадей и содержал немалое число сверхприбыльных конных заводов, то пусть займется своим истинным призванием и в нынешнее время. Намного раньше, в государственных масштабах, да еще и с применением прорывных технологий, которые я ему аккуратно подкину.

Из-за всех этих мыслей и разговоров обед не прошел в той теплой, по-настоящему домашней обстановке, к которой мы уже привыкли. Как бы ласково я ни общался с племянницами, всё равно ощущалось, словно я нахожусь на рабочем месте и сухо решаю важные для государства кадровые вопросы.

– Леопольд… – обратился я к своему зятю. – От тебя тоже Россия ждет… скажем, коров. Пару тысяч, не нужно больше. Людишек в полк Макленбургский жду, да чтобы твое герцогство не задерживало жалование для этого полка в составе воинства русского.

Я замолчал. Ждал реакции. Она была, но сдержанная. Не о том я пока просил, чтобы вызывать серьезные волнения у зятя.

– А узнаю, что ты хоть дурным словом обозвал мою племянницу, уж не говоря, что руку на ее поднял… В Курляндии вдовствует моя кровинка, в Мекленбурге тоже вдова может быть, – сказал я, а герцог было дело попытался возразить. – Ты понял?

Повисла тяжелая пауза. Я впялил взгляд в Леопольда. Сучий потрох! Племянницу мою унижал, избивал. Да так, что воспитанная в духе подчинения мужу, по принципу: «бьет, значит любит», она все равно сбежала. И такие унизительные эпизоды удалось раздобыть Тайной канцелярии, что…

– Останешься в России. Не сложится у вас с Катькой, отправлю тебя в Сибирь. Изменишь ей с кем – Сибирь…

– Вы не посмеете! Мой сюзерен – император Священной Римской империи! – выкрикнул он.

– Я? – усмехнулся и только глазами показал своему нынешнему главе службы телохранителей на Леопольда.

Тут же под ручки белые его увели прочь.

– Пусть ума-разума наберется, немчура поганая. Будет мне тут, да еще и в моем же доме… – говорил я.

Так что традиционного для наших семейных посиделок веселого поедания десертов – когда обычно и звучали главные шутки, смех и дружеские родственные издёвки друг над другом – сегодня не случилось. Напряжение висело в воздухе.

Тишину разорвало лишь одно типично елизаветинское, пущенное меткой стрелой замечание. Лизавета, невинно хлопая пушистыми ресницами, посмотрела на грузную племянницу и звонко, на весь зал, протянула:

– Сестрица Анна, а вот вы давеча всё жаловались батюшке, что гуся не можете употребить одного в день, что средств в Курляндии ни на что не хватает… А может, вы просто тайком кого-то подкармливаете?..

Этот дерзкий намек Лизы на то, что в Курляндии Анна Иоанновна не брезгует привечать в своей постели конюхов, окончательно похоронил и без того натянутую атмосферу за столом. Анна так тяжело и злобно зыркнула на Елизавету, что мне захотелось прожить еще как минимум лет десять, лишь бы полностью искоренить саму возможность того, что какой-нибудь амбициозный дурак когда-либо поставит эту мою племянницу во главе России.

– Что ж, Пётр Алексеевич, – прервав повисшую тишину, обратился я к внуку. – Вам, мой наследник, оставаться здесь за главного. Прислушивайтесь к своему разуму, не натворите чего лихого и дурного. Завтра выйдет мой указ о том, что в мое отсутствие в Петербурге ваши решения будут приниматься как мои собственные. Но условие одно: во всем согласовывать их со своим учителем Антиохом Кантемиром и с канцлером Андреем Ивановичем Остерманом. Вот и посмотрим, чему вас научили, к чему вы хотели бы вести Россию.

Внук порывисто вскочил из-за стола. Глаза его вспыхнули восторженным огнем. Серебряная вилка со звоном упала на пол, но лакей, прислуживающий нам, с удивительным для его седин проворством успел ее подхватить. Он же, нагибаясь, ловко и незаметно отодвинул тяжелый стул, чтобы разволновавшийся Петруша ненароком его не опрокинул.

– Ваше императорское величество… дедушка! Исполню всё в лучшем виде. Премного благодарен за доверие! – парнишку буквально переполняли эмоции.

Да такие бурные, что я на миг засомневался: а стоит ли давать ему в руки хоть какую-то реальную власть в мое отсутствие?

Впрочем, никто не вечен под луной. Чуда не произошло: я не помолодел, и мой изношенный организм волшебным образом не перестроился – это непреложный факт. Я всё ещё старик, хотя порой во время наших ночных баталий с Марией этого и не скажешь. Правда, когда в последний раз были те баталии… Недавно случился такой момент, когда сердце вдруг так бешено застучало и в груди запекло столь сильно, что я уж грешным делом подумал: вот и всё, помираю.

Вот и пришел к мысли, что нужно постепенно наделять своего наследника хотя бы некоторой самостоятельностью. Во-первых, чтобы высшее общество уже сейчас привыкало к той роли, которую он по праву обязан будет играть после моей смерти. Во-вторых, чтобы и сам он свыкался с тяжестью власти.

Но, наверное, самое главное – это чтобы когда я вернусь (даст Бог, живым и относительно здоровым), у нас с ним еще было время тщательно разобрать все те неизбежные ошибки, которые он совершит, оставшись без моего прямого присмотра. Это будет своего рода масштабная курсовая работа для главного ученика всей Российской империи.

* * *

Керчь.

5 мая 1725 года.

Корней Чеботарь сильно нервничал. Скулы сводило от напряжения, но никогда, ни за что на свете – даже если бы его сейчас бросили в застенок и пытали каленым железом – он бы не признался, насколько сильно переживал перед началом этой масштабной операции.

Нет, в этом глухом, пульсирующем волнении не было ни единой капли опасения за собственную шкуру. Ни грамма животного страха перед врагом. В вопросах жизни и смерти Корней давно достиг той крайней степени холодной рассудительности и даже профессионального цинизма, когда собственная гибель воспринимается лишь как издержка ремесла. Он переживал только из-за одного: панически боялся не оправдать высочайшее доверие государя.

Больше года русский император Петр Алексеевич лично, не жалея ни себя, ни их, своими собственными руками – а порой и ногами – буквально вбивал диверсионную науку им в головы и в мышечную память. Корней и другие бойцы, отобранные для выполнения особо важных личных поручений государя, готовились к операциям, которые без преувеличения можно было назвать судьбоносными. От них зависела оборона Крыма и грядущий переход в глобальное контрнаступление в тяжелой войне с Османской империей.

Сколько пота и крови пролилось на этих тренировках… Лишь теперь Корней в полной мере осознавал, что все те дедовские и отцовские казачьи ухватки, которые передавались ему с детства как великая и сокровенная семейная тайна, были ничтожны по сравнению с той безжалостной, математически выверенной наукой убивать и выживать, которую преподал им сам Император.

Чеботарь искренне, до фанатизма боготворил Петра Алексеевича. При всем том рационализме и критическом мышлении, которое государь с такой настойчивостью прививал своим ближникам и охранникам, Корней в глубине души свято верил в божественную сущность императора. Верил в то, что сама Пресвятая Богородица уберегла Петра, простерла над ним свой покров и буквально воскресила его для спасения государства.

Но сейчас все эти возвышенные мысли нужно было отбросить в сторону. К чему теперь вспоминать те изнуряющие дни, с двумя жестокими тренировками каждые сутки, с бесконечным чтением тактики и стратегии великих полководцев, с детальным изучением военного опыта древних римлян? Всё это осталось позади. Теперь наступило время экзамена на прочность. Экзамена, который принимала сама смерть.

Осознание колоссальной ответственности настолько давило на психику, что не только Корнею, но и всей его боевой группе то и дело приходилось приводить дыхание в порядок – тяжело, размеренно дышать, успокаивая бешено бьющиеся сердца и монотонно отсчитывая набегающие на борт волны.

Шлюп, на котором находился Корней со своими людьми, мирно и уверенно резал темную воду. Поймав хороший попутный ветер, судно быстро шло в сторону Керчи. Неподалеку от них, тяжело вспаривая волны, шли еще две большие шестидесятивесельные галеры.

Весь этот флот, захваченный у врага еще в первую крымскую кампанию, сейчас был заполнен людьми, облаченными в пестрые турецкие одежды. Практически все на борту выглядели как настоящие османы: смуглокожие, черноволосые. И пусть у некоторых эта «смуглость» была лишь результатом старательно нанесенного темного грима, специально изготовленного для таких случаев химиками в Петербурге, – издали подвоха было не разглядеть.

Даже приказы на этих трех кораблях теперь отдавались исключительно на турецком языке. Правда, иногда в гомоне матросов проскакивали резкие греческие слова, но для пестрого турецкого флота это было вполне обыденным и оправданным явлением.

Сам Чеботарь не мог похвастаться тем, что в совершенстве владел языком османов. Но отдельные, самые нужные фразы и слова он уже понимал вполне сносно. Его словарного запаса скорее хватало на то, чтобы доходчиво объясниться с захваченным вражеским офицером и популярно указать ему, как именно должен вести себя пленник, когда Корней возьмет его за горло.

Но чего-чего, а природной склонности к иностранным языкам у Чеботаря не было. В отличие от двух других членов его боевой группы, которые умудрились настолько хорошо перенять турецкую речь, что, как говорили сами носители наречия, у них почти не слышался акцент. В полумраке их легко можно было принять за настоящих турок – например, за янычар, которые родились славянами, но еще в раннем детстве были забраны у родителей по налогу крови для сурового обучения.

Корней, кутаясь в полы чужого халата, неподвижно стоял на носу корабля. Еще минут двадцать назад на горизонте сквозь морскую дымку проступили очертания Керчи. Императорская разведка работала просто поразительно слаженно – по крайней мере, так казалось им всем, ведь сравнивать было не с чем, хотя царь Петр наверняка нашел бы повод упрекнуть шпионов в недоработках.

Тем не менее, именно агентура смогла раздобыть ключевые, бесценные сведения: сейчас именно Керчь становится главным логистическим и военным центром врага. И именно туда они сейчас и направлялись, прямо в пасть к дьяволу.

Именно из Керчи – из этого стратегического горла – было удобнее всего контролировать как Черное, так и Азовское моря. Например, если туркам вдруг придут сведения о том, что русские прорываются своим флотом по Дону в сторону Азова (который русские так и не смогли взять, хотя он сейчас и представлял собой куда менее грозную крепость, чем когда-либо), именно из Керчи туда немедленно направятся вражеские корабли.

И именно отсюда перебросят десант. Так что взять Азов, пусть и ослабленный, пусть и частично разрушенный из-за того, что турки так и не удосужились его хотя бы сносно отремонтировать, будет дьявольски сложно. В таких условиях высаживать русский десант под шквальным огнем подошедших османских судов – чистое самоубийство.

С другой стороны, именно из Керчи планировалась масштабная атака вглубь Крымского полуострова. Русского полуострова! Разведка доносила, что сюда постепенно, но непрерывно, в течение как минимум следующих трех недель, будут стекаться транспортные суда и боевые корабли. Они везли всё необходимое для ведения большой войны: порох, провиант, орудия и, прежде всего, свежий личный состав для армии вторжения.

– Етить твою в Бога душу мать! – вдруг сквозь зубы грязно выругался стоящий рядом с Корнеем унтер-лейтенант Дмитрий Лаптев. В голосе парня скользнуло нескрываемое напряжение.

Корней резко повернул голову и тяжело посмотрел на молодого человека. Да, случайных людей на их шлюпе – как, впрочем, и на галерах – не было и быть не могло. Исполнители для этого дерзкого рейда подбирались с маниакальной тщательностью. Даже самим государем, который принимал активное участие в планировании этой авантюры.

Сама операция готовилась так скрупулезно, что в лесах под Петербургом был выстроен полномасштабный деревянный макет Керчи. Там были возведены временные сараи и постройки, которые с точностью до шага символизировали каждое известное Особому штабу планирования при Генеральном штабе Российской империи здание в настоящем городе.

Они отрабатывали штурм сутками напролет. Каждый боец точно знал, сколько именно шагов нужно пробежать от причала до нужной стены. Что конкретно нужно сделать, выбив дверь. Как располагаются причалы, где стоят склады, и главное – где можно быстро обустроить первую линию обороны в случае, если их обнаружат и поднимут тревогу. Такая фантастическая степень планирования была пока недосягаема ни для одной армии в этом мире.

И вот этот нервный возглас молодого гардемарина – который, к слову, сразу по успешном окончании этой операции должен был получить звание мичмана лично от императора и Адмиралтейства, – совершенно не прибавлял уверенности Корнею Чеботарю. Ему, ответственному офицеру, лично назначенному государем командиром всей этой сложнейшей, самоубийственной миссии.

Шлюп резво вырвался далеко вперед галер. Так и было задумано первоначально. Если бы не было этого удобного попутного ветра, то вперед пришлось бы выходить тяжелой, массивной галере, пробивая путь. Но сейчас их легкое судно шло в авангарде – им нужно было первыми подойти к берегу и кое-что рассмотреть в ночной тьме.

Чеботарь отвел взгляд от гардемарина и посмотрел на огромные часы, стоящие рядом с ним на палубе. Этот массивный, ценнейший механизм всю дорогу таскал за ним его личный помощник и ученик.

В тусклом свете луны стрелки показывали ровно два часа ночи. Время пришло.

– Господь благоволит нам, други, – тихо, но твердо произнес Чеботарь, решив немного подбодрить своих напряженных до предела товарищей.

Вымазанные темным гримом бойцы, услышав командира, молча и истово перекрестились. Были среди них и те, кому не требовался никакой грим: люди со смуглой от природы кожей и строгими, хищными чертами лица.

В этом лихом, отчаянном русском десанте – которого турки никак не могли ожидать просто потому, что подобная наглость казалась немыслимой не то что в этом времени, но и в будущем, – были не только славяне. Бок о бок с ними стояли греки и армяне, горящие ненавистью к османам.

Именно из этих людей – хотя их и старались разбавлять и цементировать русскими морскими офицерами – и состоял тот самый боевой зародыш, та горячая кровь, из которой в будущем предстояло родиться могучему русскому Черноморскому флоту.

Все они во время подготовки к этой дерзкой операции находились в строжайшей тайне на особом полигоне, затерянном в глухой деревушке. Последние три месяца весь личный состав жил там на осадном положении, без малейшего права сделать хотя бы шаг за пределы оцепленного военного городка. Именно там эти разношерстные добровольцы упорно изучали русский язык, одновременно овладевая сложнейшими воинскими науками, которые должны были спасти им жизнь в предстоящем рейде. Так что теперь никаких проблем с пониманием приказов на кораблях не возникало – экипажи работали как единый, хорошо отлаженный механизм.

Сердце Корнея колотилось так тяжело и гулко, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра и вырвется из груди. Он до боли всматривался в тяжелую медную зрительную трубу, прижимая окуляр к глазу с такой неистовой силой, что на скуле наверняка должен был остаться багровый синяк. Но Чеботарь совершенно не чувствовал физической боли. Единственное, что его сейчас терзало, – это липкий, леденящий страх того, что операция может сорваться.

– Есть! Командир, есть знак! – хриплым, сдавленным шепотом доложил десантник Ерофей Кошка, первым разглядевший условный сигнал, поданный с берега керченского порта.

Корней даже скрипнул зубами и слегка подосадовал на себя за то, что не он первым заметил эту крошечную вспышку во тьме.

Но уже в следующую секунду все лишние эмоции мигом спали, уступив место ледяному, сухом боевому расчету. Именно за это редчайшее качество – умение в критический момент брать под тотальный контроль свои нервы, страхи и переживания – император и приблизил этого человека к себе. Редко в каком войске можно встретить командира, способного так быстро брать себя в руки, когда от напряжения звенит воздух.

Редко когда можно встретить людей, отважившихся на такую дерзость!