Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Османы, почувствовав скорую победу, взвыли и удвоили натиск, готовясь смять жалкую горстку неверных.

И вдруг сквозь лязг стали, пороховой грохот и крики умирающих пробился новый звук. Сначала это была лишь едва уловимая дрожь брусчатки. Затем она переросла в низкий, нарастающий гул, от которого мелкие камушки начали подпрыгивать на земле.

Из степи, из кромешной ночной тьмы, в распахнутые настежь и заблокированные телом Игната ворота ударил сплошной, ревущий поток.

– Ура-а-а-а! – этот многоголосый, яростный русский рев, казалось, разорвал сами небеса.

Первыми на площадь ворвались тяжелые драгуны. Огромные, вспененные кони с налитыми кровью глазами сминали турецкие ряды грудью, топтали пехоту коваными копытами. Всадники в зеленых кафтанах, не тратя времени на перезарядку карабинов, рубили направо и налево тяжелыми палашами, рассекая врагов от ключицы до пояса. Их удар был страшен своей неотвратимостью – кинетическая энергия сотен скачущих лошадей, втиснутая в узкое горлышко ворот, просто расплескала передовые ряды янычар по стенам площади.

А следом за драгунами, с пронзительным гортанным визгом, от которого у турок стыла кровь в жилах, в город ворвалась калмыцкая легкая конница. Степняки, союзники русского царя, стреляли из луков на полном скаку, не целясь, но ни одна стрела не летела мимо. В ближнем бою они пустили в ход кривые сабли и арканы, безжалостно добивая тех, кто пытался спастись бегством или укрыться в переулках.

Кавалерия хлынула на улицы Керчи, растекаясь смертоносными потоками, отрезая гарнизону пути к отступлению. То, что еще минуту назад было организованной обороной турок, мгновенно превратилось в паническое бегство и бойню.

Ерофей Кошка опустил окровавленный клинок. Его руки дрожали – не от страха, а от чудовищного перенапряжения. Он тяжело оперся о каменную стену надвратной башни, глядя на то, как мимо него с грохотом и свистом проносится русская кавалерия, несущая смерть врагам империи.

Вокруг него лежали тела его товарищей. Из двух сотен бойцов особого отряда на ногах осталась едва ли половина. Чуть лучше дела с потерями были у Чеботаря, хотя и он потерял более трех десятков из той сотни, что взял с собой на зачистку порта и прилегающего к нему района города.

Кошка подошел к механизму ворот, где в луже собственной крови, намертво заклинив колесо своим телом, застыл Игнат. Лицо гиганта было спокойным, почти умиротворенным. Чуть поодаль, вцепившись зубами в мертвого врага, лежал Степан «Гвоздь». Они выполнили приказ. Они не отступили ни на шаг.

Керчь пала. Ключ к Черному и Азовскому морям теперь находился в мозолистых, израненных руках русских солдат. Но глядя на убитых друзей, Корней Чеботарь не чувствовал радости победы. Он чувствовал лишь тяжесть того долга, который им еще предстояло оплатить до конца в этой долгой, беспощадной войне. Оплатить кровью, потому что другой цены за империю не существовало.

Империя не замечает слез. Империя знает только величие!

Глава 15

Нижний Дон.

16 мая 1726 года.

Афанасий Матюшкин, уже целый, хотя скорее и с некоторым авансом, фельдмаршал, никогда прежде не изрыгал столько дурных площадных слов, не изливал столько ярости и негодования, как сейчас, меряя тяжелыми шагами тесное пространство штабного шатра на этом военном совете.

Лицо командующего налилось такой дурной багровой кровью, что любой лекарь безошибочно предрек бы ему скорый апоплексический удар. Хотя все же с сердцем все было в порядке. Матюшкин, как и все остальные высшие офицеры, проходили медицинскую комиссию перед отправкой на фронт. Показатели глава Комиссии, Блюментрост, лично сообщал государю. Так что при малейшем намеке, что со здоровьем плохо, не случилось бы назначение.

Донская армия, которую Матюшкин вел за собой, казалось, проиграла эту кампанию, еще толком в нее не вступив. Провальная диверсионная вылазка, задуманная как блестящий пролог, обернулась кровавой баней и стала, по сути, первым и пока единственным сражением его войск.

Азов взять хитростью не удалось. Там, словно бы сам божок войны был против стольких русских лихих побед. Сразу все незаладилось…

– Почему вовремя не пришли на помощь⁈ Почему оставили там, в Азове, умирать этих героев⁈ – хрипло кричал Матюшкин, срывая голос.

Его тяжелый кулак с треском опустился на дубовый походный стол, заставив подпрыгнуть чернильницу. Эти выкрики не адресовались кому-то персонально из стоявших, потупив взор, офицеров. Это был обезличенный крик души полководца, теряющего инициативу.

С Азовом хотели провернуть ту же дерзкую тактику, что так удачно сработала в Керчи. Хотя до самого Матюшкина подробные донесения о той успешной керченской виктории еще не дошли, план, на фоне блестящих побед над шведами, казался верным.

Однако, в отличие от крымского берега, операция по внезапному взятию Азова дала сбой в самом начале. Небольшие, юркие казацкие чайки, скользящие во мраке по течению, были обнаружены турками еще до того, как успели просочиться между двух каменных каланчей – сторожевых башен, стерегущих оба берега Дона.

Османам оказалось достаточно сделать несколько слаженных залпов из своих немногочисленных, но удачно поставленных пушек, чтобы речная гладь покрылась рябью от картечи. А спустя полтора часа, когда над степью занялся блеклый рассвет, оттенок донской воды стал отчетливо багровым. Утренняя заря лишь осветила страшный разгром флотилии, пытавшейся ударить по крепости со стороны реки.

Не выгорело дело и внутри самого Азова. Диверсия с подрывом пороховых погребов провалилась. Как оказалось, русская разведка внедрила в город слишком много лазутчиков, а в тайных делах количество никогда не переходит в качество. Непреложный закон войны: чем больше людей посвящено в детали операции, тем вернее и быстрее произойдет провал, за который заплатят все.

Турки быстро и жестоко вырезали всё русское подполье в Азове. Сделали это на удивление грамотно, словно бы им помогали специалисты с опытом контрразведки. Уже когда операция по взятию Азова была неотвратима, и было уничтожено подполье.

И это при том, что нынешняя крепость представляла собой лишь бледную тень той мощной твердыни, какой город был до рокового возвращения османам. Сперва русские взяли ее, потом пришлось отдать туркам, но в неприглядном виде. А сами подданные султана не так, чтобы озаботились восстановлением былой мощи твердыни.

Две русских галеры, которые все же сумели прорваться сквозь огонь каланчей и приблизиться к порту, успели высадить десант. И эти люди действительно дрались с отчаянным героизмом обреченных. Они рубились на причалах, кроша опешивших поначалу турок, щедро продавая одну русскую жизнь за три, а то и четыре османские. Но исход был предрешен. Те триста смельчаков, триста отважных солдат, что сошли на берег, и те агенты, что скрывались в городе – все они либо сложили головы на узких улочках, либо были взяты в плен.

И плен в руках разъяренных янычар был страшнее смерти.

– Как предлагаете воевать дальше? – Матюшкин остановился, тяжело опираясь обеими руками на карту, расстеленную на столе. Он начал выдыхаться, гнев постепенно уступал место холодному расчету. По натуре он не мог долго оставаться во власти слепых эмоций. – Флотилия зайти в устье Дона теперь не сможет, там всё пристреляно. С суши брать крепость нахрапом тоже будет тяжело. Что нам остается? Осадить и ждать? Ждать нам нельзя! В скорости наших военных компаний наша сила.

Он лихорадочно искал выход из патовой ситуации, водил пальцем по линиям укреплений на бумаге, но не находил решения.

– Господин командующий, – раздался из полумрака шатра спокойный, надтреснутый голос.

К столу шагнул старый, рубленый в десятках сеч, но все еще крепкий генерал-майор Алексей Иванович Тараканов. Возраст не помешал ему отправиться в этот тяжелый поход. Или скорее даже не возраст, а неустанная работа, унесшая немало жизненных сил у служаки.

Это был человек, один из тех, кто смог своим трудом, не протекцией, не уж тем более знатным положением, или волею удачливого случая, дослужиться до чина генерал-майора. Такие вот служаки как правило стоят за спинами блистательных генералов, выполняют нужную, неотъемлемую рутинную работу.

– Вы уж простите старика за прямоту, – Тараканов твердо посмотрел в глаза главнокомандующему, – но не всё коту Масленица. Чересчур много легких побед – это для войска тоже дурно. Когда солдат страх теряет и врага ни во что не ставит, жди беды. Зато нынче на злой крови у нас виктория выйдет не хуже той, что мы под Полтавой со шведами сладили.

Матюшкин сузил глаза, вглядываясь в изрезанное глубокими морщинами лицо старого вояки.

– И что же ты предлагаешь, Тараканов? – глухо спросил командующий, тяжело опираясь кулаками о походный стол.

– От добра добра не ищут, ваше высокопревосходительство, – степенно ответил генерал-майор, разглаживая седые усы. – Негоже думать, что все кампании можно выигрывать одним лишь лихим набегом. Коли не вышло взять нахрапом, значит, надобно вести осаду основательную, по всем правилам воинской науки. «Единороги» у нас есть, пушки добрые. А у турок в Азове артиллерии нынче кот наплакал. Подтянем мортиры да бомбарды на прямую наводку, да и разнесем их стены в труху. Пороха и каленых ядер у нас в обозе в достатке. Опять же, эти новые бомбы, что прямо в полете над головами разрываются – сущая погибель для супостата. А нынче погоды стоят такие сухие, что и камень гореть будет, не то что дерево.

Матюшкин тяжело вздохнул. Он так рассчитывал на красивый, стремительный захват Азова! Взять крепость малой кровью, чтобы, не теряя драгоценного времени, форсированным маршем идти дальше, на соединение с основными силами фельдмаршала Ласси. Им позарез нужно было запереть турок на Перекопе, не дав им оперативного простора. А потом Донская армия ударила бы турку во фланг.

Командующий прикрыл покрасневшие от бессонницы глаза и мысленно сосчитал до десяти. Он прислушивался к себе, как когда-то учил делать государь император, проверяя: нет ли на сердце тяжелого душевного беспокойства от того решения, которое он для себя уже почти принял.

Спокойствие медленно возвращалось.

– Высаживаемся. Берем Азов в правильную осаду, – наконец изрек он, открыв глаза. – И будем молить Бога, чтобы Керчь уже была нашей. А коли так, то всё у нас сладится. Отрежем их от снабжения, сами с голодухи на стенах перемрут.

Командующий произнес это твердо, но в глубине души скорее убеждал самого себя, нежели присутствующих офицеров. Те и без лишних слов понимали: лихого наскока не вышло, а значит, впереди долгая, изматывающая траншейная работа.

Однако кипучая натура Матюшкина не позволяла ему покорно сидеть на одном месте. Рутинная организация осады была совершенно не тем делом, которому он желал бы посвятить свое время.

– Командование осадным корпусом оставляю на вас, генерал Тараканов. Уж если нужна такая работа, то она по вам. А я направляюсь на другой берег, в сторону от Керчи. Там нам тоже нужно взять еще одну крепость, и промедление смерти подобно.

Старый генерал-майор лишь в усы усмехнулся, принимая приказ. Он хорошо знал эту нетерпеливую породу командиров. Молодо-зелено. Но с другой стороны, молодые умеют рисковать. И порой, как оказывается уже потом, после случившегося, приходит понимание, что риск оправдан. Старики же руководствуются принципу, где лучшее враг хорошего.

Корпус высадился. Или даже не так… корпус продолжал высаживаться. Подходили все новые и новые полки. Немало инородцев прибывало. Тут и калмыки, и башкиры. Даже монолитные отряды, каждый численностью в целую дивизию, прислали джусы. Тридцать тысяч воинов должно было прийти со Средней Азии.

Всего выходило, что на войну, за Россию, прибывали воевать более шестидесяти тысяч разных инородцев, принявшие подданство Российской империи. Еще и казачество подтягивалось, до пятнадцати тысяч донцов уже в армии Ласси. Но тут и яицкие сподобились, сибирские прислали отряд. Хотя лучше бы они обратили внимание на расширение русского присутствия в Сибири.

Ох, как же трудился князь Чернышов и его интендантская служба. Тут вопрос уже даже не в деньгах, которых хватало. Проблема снабжения была в другом. Купить есть за что, а вот кто продаст? И кто довезет купленное до армии? Но как никогда ранее служба работала и по Дону судоходство стало таковым, как и не предполагали, что подобное возможно.

И вскоре вокруг Азова закипела та самая нудная, грязная окопная рутина, которой так стремился избежать Матюшкин. Войска долго и напряженно высаживались на топкий берег. Солдаты и офицеры вязли в грязи, разгружая тяжелую поклажу. Не обошлось без конфуза: нерасторопные артиллеристы умудрились уронить в воду две тяжелые пушки, и потом с неимоверным матерным напряжением, по пояс в стылой воде, вытягивали их канатами на берег.

Турки, почуяв неладное, попытались сделать ночную вылазку, чтобы сбросить десант в реку. Вывели немалый отряд, вышли далеко, к переправе.

Но русские полки были начеку. Сторожевые заставы и караулы выставили грамотно, по всем уставам. Да еще и тайные секреты в камышах загодя предупредили передовые цепи об авантюрной попытке османов переломить ситуацию. Турок встретили плотным ружейным огнем и загнали обратно за стены. Долго они бежали. Была бы более расторопной степная конница, так и вовсе никто не добежал к Азову.

Лишь спустя долгих десять дней методичной работы сухопутный периметр вокруг Азова был наглухо закрыт.

Когда утренний туман рассеялся в один из дней, обороняющиеся османы с немалым удивлением увидели перед своими стенами знакомую картину.

– Не будь турки такими безалаберными лентяями, какими они от века являются, трудно бы нам пришлось их бить, – посмеивался старик Тараканов, объезжая позиции вверенной ему осады.

Сколько лет минуло с того славного момента, как Россия в первый раз взяла Азов, а потом вынуждена была его оставить! И вот чудо: пусть не все, но значительная часть тех многочисленных, глубоких траншей и апрошей, которые нарыл здесь еще молодой царь Петр – неутомимый бомбардир Михайлов – уцелели.

Они сохранили не просто смутные контуры былого величия. Это были вполне сносные, готовые земляные укрепления. Их нужно было лишь немного подновить, очистить от осыпавшейся земли да по-новому осмыслить для грядущего штурма. Если конечно он понадобится. Солдатской работы тут было в разы больше, чем если бы османы в свое время удосужились срыть все петровские осадные линии до основания. Лень турецкая сыграла русским на руку.

А спустя еще несколько дней, когда земляное кольцо петровских траншей вокруг Азова было окончательно замкнуто, заговорила русская артиллерия. Густой, едкий пороховой дым заволок позиции. Пожалуй, это был первый раз на памяти ветеранов, когда канониры совершенно не жалели ни пороха, ни чугунных ядер, ни хитроумных разрывных зарядов. Снарядов к стенам фортеции подвезли с колоссальным, пугающим избытком.

Главный интендант армии, граф Григорий Петрович Чернышев, внимательно наблюдая за тем, как безжалостно происходит ротация командного состава в обновленных русских войсках, твердо решил: он не позволит, чтобы его списали со счетов.

Несмотря на ноющие к непогоде старые раны, одышку и уже явно не молодецкий возраст, старый граф вцепился в интендантство мертвой хваткой. С юношеским, почти лихорадочным азартом он принялся налаживать снабжение. Чернышев выстроил почти бесперебойную логистику, отправляя тяжело груженные обозы по большей части для нужд Донской армии, но при этом умудряясь щедрым вторым потоком питать еще и Южную армию.

Менялись воинские уставы, в корне менялись перечни того довольствия, что отныне было положено иметь в каждой роте, не говоря уже о полках и целом корпусе. И, пожалуй, именно граф Чернышев оставался тем единственным столпом из старой гвардии, к которому в полной мере относилась поговорка про старого коня, не портящего борозды.

Благодаря его въедливости тяжелые осадные бомбарды прибыли на позиции с задержкой всего в двое суток – сущая нелепица по меркам прежних кампаний! С ними же подтянули и грозные «единороги» крупного калибра. Они щедро осыпали картечью всех турок, имевших неосторожность высунуться на городские стены или занять позиции на передовых брустверах и земляных шанцах, наспех вырытых перед самым рвом. В небо взмывали и новые разрывные бомбы, с воем лопавшиеся прямо над головами обороняющихся, сея панику и смерть.

* * *

Азов.

21 мая 1726 года.

Капитан Луи Огюст де Монфор… Разумеется, кадровый офицер французской, а отнюдь не турецкой армии, но при этом военный советник при гарнизоне Азова, – находился в состоянии глубочайшей, парализующей растерянности. Стоя на каменной галерее, он чувствовал, как от постоянных попаданий дрожит под сапогами кладка.

Еще недавно он с изящной улыбкой заверял османских военачальников, что выдвинутые далеко вперед, правильно спроектированные земляные гласисы попросту не позволят русским батареям бить прямой наводкой по основным оборонительным укреплениям Азова. Теперь же француз с ужасом понимал, насколько катастрофически он недооценил противника.

Казалось, что абсолютно всё, что русские канониры изрыгают из огнедышащих стволов своих орудий, летит с дьявольской, математической точностью. Разумеется, это было не совсем так – промахи случались. Но сама плотность артиллерийского огня была такова, что даже искушенный в осадном деле капитан Монфор за всю свою насыщенную военную карьеру не видел ничего подобного. А ведь где только ни гремели пушки в просвещенной Европе, везде этот щеголеватый офицер успел побывать, осаждая и обороняя первоклассные голландские и рейнские твердыни.

Дверь наблюдательного пункта француза с треском распахнулась, ударившись о каменную стену. Резко задул сквозняк, обдавая прохладным сырым воздухом.

– Ах, вот где прячется наш непогрешимый француз! Ведикий пушкарь, который лучший в Европе, – в помещение, тяжело дыша и стряхивая с плеч известковую пыль, ввалился сам комендант крепости Абдурахман-паша.

Комендант был фигурой примечательной. Не то чтобы неповоротливо толстый, но высокий, плотный, с характерными кривыми ногами, выдающими его долгое кавалерийское прошлое в рядах сипахов. Сейчас Абдурахман-паша походил на матерого медведя-шатуна. Такого, который рано проснулся после долгой спячки, растерял основной жир, облез, но от этого стал лишь злее и опаснее. Вместе с тем, он все еще оставался своими статями большим медведем.

Абдурахман тяжело дышал, почти рычал, а его огромные, унизанные перстнями руки сжимались и разжимались так, словно паша боролся с непреодолимым желанием подойти и голыми руками разодрать лицо этому напыщенному галльскому петуху, чьи советы привели их в ловушку.

Абдурахман-паша в глубине души совершенно не приветствовал ту гиблую политику, которую в последние годы вела Блистательная Порта и сам султан. Нет, официально он никогда не возмущался и ни в коем разе не осмеливался вслух критиковать Повелителя Правоверных. Но, видимо, где-то в доверительной беседе все же проболтался, дал слабину. Иначе как объяснить то, что его недавнее назначение комендантом Азова на поверку оказалось ничем иным, как завуалированной, но откровенной ссылкой?

После того как русские полки железной хваткой установили свой контроль над всем Крымским полуостровом, Азов оказался самой отдаленной, отрезанной от империи крепостью. И пусть еще недавно вокруг не было видно ни одного русского солдата, у паши не проходило гнетущее, сосущее под ложечкой предчувствие.

Не покидало ощущение того, что он заперт в обреченной турецкой твердыне, которой в самом скором времени суждено захлебнуться в крови и пасть. И теперь это предчувствие становилось реальностью с каждым разорвавшимся над городом русским снарядом.

И вот теперь пошел уже девятый день глухой блокады. За всё это время к причалам Азова не смог прорваться ни один турецкий корабль с провиантом. Русская флотилия и береговые батареи намертво перерезали речную артерию. Стало понятно, что Керчь взята и русские закрывают горлышко между Черным и Азовским морями.

А между тем в цитадель, которая и без того являлась лишь блеклой, обветшалой тенью былой грозной твердыни, османское командование успело нагнать невероятное количество войск, раздув гарнизон до пятнадцати тысяч сабель и штыков.

Крепость задыхалась от тесноты. Этим людям элементарно негде было спать: казарм не хватало, и аскеры разбивали бивуаки в тесных дворах, стелили кошмы прямо на узких грязных улицах, заполняя собой каждый свободный ярд земли. Но хуже всего было другое – всю эту гигантскую ораву нужно было ежедневно кормить, а запасы в городских амбарах таяли с пугающей быстротой.

Поэтому Абдурахман-паша пребывал в самом мрачном расположении духа. А тут еще этот лощеный француз, который его откровенно обманул! Обещал же, клялся своей европейской честью, что его передовые пушки – пусть не с первого залпа и не за один час, но в течение нескольких дней гарантированно подавят и выбьют все осадные орудия, которые притащили с собой русские.

– Почему твои хваленые пушки, француз, не добивают до русских шанцев? – Абдурахман-паша шагнул вплотную, нависая над де Монфором, и зарычал прямо ему в лицо, обдавая советника запахом табака и пота.

– Они долетают, ваше превосходительство! – капитан вскинул подбородок. Ему вдруг стало до жгучей боли обидно за передовую артиллерию Его Христианнейшего Величества короля Людовика.

– Да? Ну так я здесь! Покажи мне, сделай милость, как ты вон те тяжелые мортиры можешь изничтожить… – комендант криво усмехнулся, но тут же помрачнел. – Хотя нет, сперва ответь на другой вопрос. Чем таким дьявольским они в нас стреляют, что у меня только за один сегодняшний день почти пять сотен убитых и покалеченных⁈ Почему вместе с тобой не прибыли такие вот бомбы?

Паша откровенно наседал на француза, выплескивая накопившуюся злость.

На самом деле, то, что перед комендантом стоял именно кадровый офицер французской армии, являлось секретом Полишинеля. Все турецкие командиры прекрасно понимали, кто это такой, и что он – прямой военный советник, присланный Людовиком. Но по бумагам де Монфор числился всего лишь «частным лицом», неким волонтером, который находился здесь исключительно по собственной инициативе.

Между прочим, этот лицемерный европейский подход турок неимоверно злил. Выглядело всё так, словно Париж до смерти боится русских и потому не решается открыто признать очевидное – что он активно помогает Османской империи в начавшейся войне. Турки презирали эту трусость: не признаваться в очевидном, но исподтишка продолжать поставлять порох, инженеров и пушки.

Де Монфор судорожно набрал в грудь воздуха. Он как раз собирался с мыслями, чтобы начать убедительно врать. Ему нужно было объяснить, что за новое русское оружие разносит их крепость, и рассказать об этом так, словно во Франции подобные разрывные снаряды давным-давно есть, и что в самое ближайшее время такие же поставки начнутся в Турцию. Капитану жизненно важно было не допустить, чтобы паша уверовал в технологическое превосходство русских.

Но ответить он не успел.

– Бууух!

Низкий, утробный рев выстрела огромной русской мортиры разорвал воздух, ударив по барабанным перепонкам.

Именно эту тяжелую батарею, пододвинутую на дерзко близкое расстояние к крепостным стенам – словно русские инженеры и вовсе не опасались ответного огня – капитан де Монфор собирался уничтожить до того, как его отвлек разъяренный комендант.

Француз и паша, забыв о споре, как завороженные вскинули головы, молча провожая взглядом полет черного чугунного шара. Ядро было чудовищных размеров – величиной с четыре или даже пять человеческих голов. Оно тяжело, по крутой дуге летело почти в самый центр города. В задней его части зловеще шипела и искрила огневая трубка, оставляя за собой в чистом небе жирный шлейф белесого дыма.

Снаряд тяжело перевалил через крепостной бруствер, пролетел над черепичными крышами еще пару десятков ярдов и вдруг, не коснувшись земли, на секунду замер в воздухе.

– Бах!

Среди общей монотонной канонады, среди глухих ударов ядер о камень и далеких отзвуков стрельбы, этот оглушительный взрыв в небе над площадью прозвучал как удар грома. Дьявольская бомба сработала точно над головами турецкой пехоты, обрушивая вниз смертоносный стальной ливень.

Чугунная сфера разорвалась прямо в воздухе, так и не коснувшись земли. Можно было бы счесть это неудачным выстрелом, если бы не дьявольская начинка. Бомба была под завязку набита картечью. Взрыв швырнул этот смертоносный ливень во все стороны, с легкостью пробивая хлипкие камышовые, соломенные и редко где черепичные крыши домов. Железо и свинец накрыли огромное пространство – в радиусе двухсот метров, не меньше, сея лютую смерть.

А учитывая то, что невероятная скученность запертого в крепости гарнизона не оставляла людям ни метра свободного пространства, шансов уцелеть под таким воздушным разрывом не было почти ни у кого. Картечь буквально выкашивала ряды турецкой пехоты.

Отчаянные, душераздирающие крики раненых, раздавшиеся более чем с полуверсты, были отчетливо слышны даже здесь, на каменной смотровой площадке башни. А спустя минуту над крышами занялось густое пламя – начался сильный пожар.

– Француз… сделай хоть что-нибудь! – Абдурахман-паша вцепился побелевшими пальцами в парапет. – Ты же понимаешь, что еще две недели в таком аду, без припасов, без подхода подкреплений из Стамбула… При таких обстрелах мне придется сдавать крепость на милость победителя!

И эти слова прозвучали не как приказ гордого османского командира, а как отчаянная мольба. На жесткий приказ или ультиматум французский советник всегда нашел бы что ответить. В конце концов, он здесь никому напрямую не подчинялся. А у неприметного дальнего причала Азова уже который день покачивалось на волнах небольшое, быстроходное парусное судно. Оно в любой момент было готово тайно забрать всю французскую команду, состоящую из дюжины опытных артиллеристов, и уйти вниз по течению.

Именно такой строжайший приказ был дан де Монфору перед отбытием из Парижа: ни в коем случае не попасться живыми в руки русским. Иначе, как предельно ясно предупреждало начальство, возникнет дипломатический скандал такого уровня, до которого капитану де Монфору вряд ли суждено дорасти в этой жизни. Его просто сделают козлом отпущения. Позор ляжет такой, что и семья пострадает.

Сглотнув подступивший к горлу ком, капитан резко повернулся к своим канонирам.

– Заряжать двойным зарядом пороха! Живо! – скомандовал он. – Иначе мы просто не достанем до их «единорогов». Я не знаю, что это за дьявольская артиллерия у московитов, но их легкие пушки прикрывают тяжелые мортиры так плотно, что если мы рискнем выкатить свои орудия на прямую наводку, нас просто сметут встречным картечным шквалом в одну минуту!

– Ваше высокоблагородие, – вдруг раздался сиплый голос с сильным южным акцентом.

Из тени бойницы выступил человек в потрепанном кафтане – перебежчик, предатель из стана русского войска, служивший при турках проводником. Казак, из малоросских. Как его принимали и как он представлялся.

Француз не любил предателей, свято веря в то, что предавший единожды, предаст и после. Но Монфор почувствовал, что получает шанс. Он узнает секреты русских, этот казак расскажет. И тогда можно пробовать бежать из Азова. Все будет оправдано.