Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Петербург

26 марта 1726 года

Казалось, что все говорят только об одном – о русских победах. В какой-то момент я даже подумал, что под такой шум можно было скрыть хоть бы и экономическую катастрофу. Недаром в будущем, как только в мире наступает финансовый, перепроизводства, в целом экономический кризис, тут же начинаются войны. И уже не так важно, что зарплаты не растут, продукты дорожают. А если еще эффект военных побед усиливать пропагандой…

Безусловно, из недавних русских побед следовало извлечь максимальную политическую пользу. Прямо сейчас я сидел за массивным столом, вчитываясь в гранки свежего выпуска «Петербургских ведомостей» и черновые статьи нового журнала «Россия сегодня». Через прессу нужно выстраивать идеологическую парадигму

Перьевая ручка с раздражающим скрипом черкало по плотной бумаге. Есть у меня шариковая, считай, что в единичном экземпляре. Очень сложная работа ювелиров, еще и чернила крайне сложно подобрать. Приходится менять стержни, стеклянные. Полимеров не имеем. И пока не будут окончательно решены эти технологичные вопросы, запускать в производство не буду. Хотя стоило бы штук десять сделать. Так, на подарки венценосным братьям.

Я читал и откровенно переписывал целые абзацы. Автор, Антиох Дмитриевич Кантемир, уловил общий посыл, который должен был звучать в этих текстах, но мне этого было решительно мало. Удивительное дело: в беседах между собой люди изъясняются куда более живым и сильным языком, а как доходит до бумаги – словно стесняются собственных мыслей, пряча их за сухой казенщиной.

– Нет, это никуда не годится! – в сердцах бросил я, отбрасывая измочаленное металлическое перо.

Я начинал изрядно нервничать. Время – невосполнимый ресурс, я должен был лишь пробежаться глазами по готовому тексту, похвалить авторов и дать добро в печать. А вместо этого я вынужден перекраивать всё едва ли не с чистого листа.

– Антиох Дмитриевич, – я тяжело посмотрел на стоящего напротив молодого человека. Так уж вышло, что теперь он приходился мне родственником – родным братом моей супруги. – Эти статьи должны объединять русских людей. Причем так, чтобы каждый крестьянин, услышав это, расправил плечи и гордился тем, что он живет именно в России!

– Ваше величество? Крестьянин? – казалось глаза молдаванина с греческими корнями вывалятся от удивления.

– Да, и мещанин, и купец, ремесленник…

Антиох, одетый по последней европейской моде, чертовски щеголеватый, но несомненно обладающий острым умом, скептически изогнул бровь:

– Но как же крестьянин прочтет всё это, ежели он в большинстве своем безграмотный? – вопрос прозвучал вполне резонно.

– Во-первых, Антиох, вспомни, о чем я говорил ранее. До каждого, абсолютно до каждого русского человека должен быть донесен весь тот героизм и та немеркнущая слава нашего оружия, что прогремела нынче в Северной Европе. Если статью и не прочтут сами, то грамотные зачитают ее вслух, и слова эти будут передавать из уст в уста! Но лишь в том случае, если написано будет так, чтобы врезалось в сердца каленым железом, чтобы кровь закипала… Впрочем, не мне учить тебя образам и метафорам, которые ты мог бы использовать в послании всему народу.

Я вздохнул, окинув взглядом свой кабинет, заваленный набросками статей и эскизами гравюр для обложек.

– Подумай вот о чем, Антиох. Наследник российского престола, Петр Алексеевич, будет обучаться у тебя самое большее еще три года. Затем я намерен отправить его в университет. Ты продолжишь преподавать и там, но уже не будешь единственным наставником. Дочерей моих ты тоже еще поучишь какое-то время. Но тебе необходимо свое дело. Ремесло, которое будет кормить тебя и в полной мере раскроет все твои таланты. Помогай сестре – моей супруге. Возьми на себя публицистику, газеты, журналы. Печатное слово – это оружие. Почему я должен тратить свои часы на всю эту редактуру?

В воздухе повисла напряженная пауза. Меня не покидало гнетущее ощущение, что мы катастрофически не поспеваем за информационной повесткой. События уже свершились. Вся Европа уже знает, что в Стокгольме стоят русские полки, и что наша дипломатическая миссия, опираясь на русские штыки, прямо сейчас диктует шведам откровенно унизительное мирное соглашение. А мы всё еще возимся с черновиками.

– Не забывай, что церковники работают. И они вложат в умы прихожан то, что мне нужно. А возьмут они эти слова не только в Библии, но и в газетах, – сказал я.

Русская Православная церковь все больше становится опорой моей власти и в целом империи. И если крестьянин не умеет читать, да и с трудом понимает вовсе, что произошло и кто кого побил, то священник растолкует. Еще бы настоятели храмов были грамотными и образованными.

– Никто в Петербурге толком и не знает, чего именно мы требуем от шведов. И нельзя упускать это бурление в обществе! – я в сердцах ударил ладонью по столу, заставив чернильницу звякнуть. – Народ сейчас разогрет, они рассчитывают, что мы полностью сотрем шведское королевство с лица земли, раздавим их окончательно. Если мы промолчим, то вместо того, чтобы власть уважали, почитали и боготворили за победу, мы добьемся обратного: нас обвинят в малодушии. В недостаточной жестокости по отношению к поверженному врагу! Вот для чего все эти статьи должны были выйти еще вчера! В крайнем случае – завтра утром, но никак не позже!

С этими словами я всучил Антиоху шесть листов плотной бумаги, густо испещренных моими пометками, гневными зачеркиваниями и наскоро вписанными абзацами. Молодой князь принял их с почтительным, но слегка растерянным поклоном.

В этот самый момент тяжелые дубовые двери кабинета приоткрылись, и на пороге появилась моя любимая супруга. Мария.

Я знаю, что в обыденной жизни многие мужья прибавляют к слову «жена» эпитет «любимая» просто по привычке. Потому что так принято, ради приличия, или банально для того, чтобы супруга меньше расстраивалась и не пилила мозг.

Но, глядя на нее сейчас, я ловил себя на мысли, что у меня всё совершенно иначе. Наверное, для этого действительно нужно было начать жить вторую жизнь, нести за плечами тяжелый багаж знаний и ошибок двух разных людей, чтобы осознать подлинную ценность этого чувства.

Я искренне любил Машу. И теперь, глядя на ее точеный, греческий профиль, я решительно не понимал, почему мой предшественник, мой исторический «реципиент», в свое время так жестоко с ней обошелся. Словно это было какое-то дурное наваждение, пьяный морок с его стороны. Сейчас же никаких противоречий с остаточными осколками личности Петра Великого не возникало: мы оба, слитые в одном разуме, любили одну и ту же женщину.

Мария перехватила брата у самых дверей.

– Не позорь фамилию нашу, – хлестким, змеиным шепотом осадила она Антиоха, пока тот пытался незаметно спрятать исчирканные листы. – Говорила же тебе: сперва обращайся ко мне, не неси государю недоработку!

Она сказала это тихо, но хорошая акустика кабинета и, возможно, ее собственный тонкий расчет позволили мне услышать каждое слово.

Я мысленно улыбнулся, пряча усмешку. Похоже, и Антиох, и сама Маша отлично усвоили мои недавние уроки.

Дело в том, что почти сразу после нашей свадьбы славное семейство Кантемир решило, будто отныне они схватили Бога за бороду и неподсудны даже императорскому суду. Маша-то держалась с достоинством, а вот Антиох попытался примерить на себя расшитый золотом камзол всесильного фаворита при моей персоне.

Все же это место при мне пустое, и в понимании людей, фаворит должен быть. А я, да и все мои предшественники, имели фаворитов. Или бояре Морозов, Матвеев, Васька Голицын, Меншиков… А теперь и никого, кто бы выделялся. И не нужно.

И я прекрасно знал, откуда дует ветер: это была вовсе не его инициатива. Стоило Кантемирам возвыситься, через нашу с Машей женитьбу, как из всех щелей вдруг полезли многочисленные «родственники». Пока Кантемиры были в опале, они никому не сдались, а теперь – распишитесь в получении целого табора любящей родни, жаждущей чинов, влияния и поместий. Ну не молдаване или греки, а как цыгане, ей богу. Табор.

Разумеется, вся эта нахлынувшая молдавская свита тут же попала под невидимый колпак Тайной канцелярии. И нет, я запретил хватать их посреди ночи и тащить в пыточные подвалы. Я долго и упорно учил своих ищеек работать иначе, использовать тонкие методы, где дыба – лишь крайняя мера, а основным элементом доказательной базы становится ювелирно добытая информация.

Я заставлял их учиться настоящей тайной агентурной работе: перлюстрации писем, подкупу слуг, скрытому наблюдению. Так, чтобы объект, на которого собирают убийственный компромат, до самой последней секунды даже не догадывался о нависшей над ним тени.

В итоге, собрав пухлые папки донесений, мы без лишнего шума и показательных казней просто отправили самую наглую часть этих новоявленных «родственничков» восвояси, подальше от столицы.

В целом я всё чаще замечал – и пытался хладнокровно это проанализировать, но до конца так и не понимал причины – почему вокруг моего трона всё плотнее вьются откровенные авантюристы и алчные искатели легкой поживы. Стоило мне только послать ко всем чертям Меншикова, как на его место тут же выстроилась очередь из десятка лощеных проходимцев.

И ладно бы эти стервятники обладали хоть десятой долей тех талантов, что безусловно имел при себе Алексашка! Если бы они не только воровали с таким же имперским размахом, но и были при этом первоклассными организаторами, лично отважными до безрассудства людьми, прозорливыми и хитрыми переговорщиками – особенно там, где дело касалось жесткой военной дипломатии. Но нет, это была лишь серая моль, жаждущая власти и бархата.

Вообще, в отношении Петра Алексеевича к Меншикову было нечто слишком личное, глубоко укоренившееся. В памяти моего «реципиента» они были словно братья, где Александр Данилович выступал в роли младшего – эдакого пронырливого Иванушки-дурачка, за которого невольно переживаешь, слушая сказку. Или как тот служивый, что кашу из топора сварить горазд, облапошив хозяйку на продукты. Вороватый, наглый, но до мозга костей свой.

Оттого я немного и расстроился: наш последний разговор с Данилычем вышел излишне жестким. «Скотина», «тварь вороватая» – это было, наверное, самое легкое, что прозвучало в адрес Данилыча. Он, будучи награжденным за Хиву и Бухару мной учрежденным Орденом Святого Владимира, да и подпив, потерял берега. Устроил тут панибратство. Но теперь Меншиков вновь отправился в Южную Сибирь.

Именно Восток становился сейчас главной задачей, той глыбой, которую России необходимо было сдвинуть во что бы то ни стало. И только потом, когда механизм освоения заработает, я, возможно, начну понемногу отпускать рычаги управления империей, постепенно вводя в курс дела наследника.

– Петр, голубь ты мой сизокрылый, – осторожно, словно ступая по тонкому льду, обратилась ко мне Маша.

Дело в том, что меня жутко, до нервной дрожи раздражали некоторые ее попытки заговорить со мной языком привычных супружеских нежностей.

Доходило до того, что мой гнев – тяжелый, непредсказуемый – вспыхивал буквально на ровном месте. Я физически не мог переносить все эти сюсюканья: «Петруччо», «Петруша», «Петрушка». Раздражало донельзя. Формулировку про «сизокрылого голубя» я еще скрипя зубами терпел, относя ее к дани русским традициям.

– Ты освободился? Пойдем твоего внука двору представлять. Да нумеровать его, – мягко усмехнулась Маша, чуть склонив голову.

– Нумеровать… как инвентаризация наследников, – пробурчал я.

Не знаю, почему ее так забавлял тот факт, что я сейчас маниакально упорядочиваю всех своих потомков в строгой очереди престолонаследия. Уже по номерам начинает назвать моих детей и внуков.

Для меня это был вопрос выживания державы: я хотел на корню предотвратить грядущие дворцовые перевороты и смерти. Вот это знаменитое петровское «кому хочу, тому и передам трон» явно не шло на пользу России. Слишком много кровавых спекуляций породила бы подобная система, и допустить этого в своей «новой» реальности я не желал категорически.

Так и выходило, что по моему недавнему, жестко прописанному закону, первым номером в очереди наследования стоял Петр Алексеевич – мой внук от убитого (и, если смотреть правде в глаза, по моей же воле) сына Алексея. А вот вторым в очереди теперь становился только что рожденный крепыш Ваня – Иван Борисович. И об этом я решил объявить двору лично, глядя в глаза вельможам. Как и о том, что старшая моя дочь Анна Петровна становится третьей в линии престолонаследия, Елизавета – четвертой, моя дочь Наталья – пятой, а внучка Наташа – шестой. Дальше шла уже линия моего умершего брата, Ивана.

Я выстроил их в этот нерушимый ряд, чтобы следом закрепить это незыблемым законом, навсегда вырвав у будущих заговорщиков саму возможность плести липкую паутину интриг вокруг пустующего трона.

Не стоит наивно обманываться и утверждать, что эти прописанные на бумаге порядки навсегда избавят нас от дворцовых интриг. Какие бы стройные законы ни принимались, как бы монолитно они ни выглядели со стороны, они – лишь временный фактор сдерживания, юридический каркас системы. Если центральная власть, если само государство начинает дряхлеть, бронзоветь и слабеть, не помогут никакие указы и никакие клятвы, выбитые из политических элит. Власть должна быть сильной. Нужно, чтобы всё в империи было крепким. Даже, пусть это и звучит донельзя пошло, в штанах у самого государя.

Тяжелые портьеры спальни отсекли нас от дворцовой суеты.

– Блюментрост сказал, что нам… еще можно, – игриво, обжигая дыханием, прошептала мне на ухо супружница, прижимаясь всем телом.

– Я тоже тебя очень сильно люблю, Маша. Но когда лейб-медик хочет выслужиться, когда он видит, что я без тебя, без твоего бабьего внимания ко мне, начинаю звереть, серчать на пустом месте и бросаться на людей, так он не то что это – он черта лысого разрешит, – усмехнулся я, обнимая ее за талию.

Да, от этого вынужденного воздержания уши в трубочку заворачивались. Мужики, привыкшие к регулярной женской ласке, чьи организмы удивительным образом даже в пятьдесят три года выдают прыть тридцатипятилетнего жеребца, меня прекрасно поймут. Кровь постоянно кипела, требуя выхода. При этом Мария Дмитриевна, тонко чувствуя мое взвинченное состояние, пошла на шаг, которого я от нее не смел и требовать.

– Я бы очень не хотела, чтобы ты искал кого-то на стороне. Дозволь? – тихо, но твердо сказала она, глядя мне прямо в глаза.

И я дозволил. Я искренне считаю, что между по-настоящему любящими людьми запретов крайне мало, если они вообще существуют. То, что кажется пошлым, грязным и порочным в случайных связях, обретает совершенно иной смысл между мужем и женой, венчаными перед Богом. Все условности рушатся, и все двери открыты.

Я был безмерно благодарен ей за то, что этот тяжелый груз, который для любого мужчины значит критически много, был изящно снят с моих плеч. Сексуальное напряжение больше не довлело над моим рассудком, освобождая мысли для управления империей. Учитывая, что моя молодая жена решилась на способы удовлетворения, скажем так, не вполне естественные для строгих нравов нашего века, проблем на этом фронте у меня больше не предвиделось.

На самом деле, это поразительно. Поразительно, сколько нелепых, дурных, а порой откровенно преступных поступков совершали сильные мира сего из-за банальной сексуальной неудовлетворенности или проблем в семейном ложе.

Историческая память из прошлой жизни услужливо подкинула яркий пример. Насколько я помнил, некоторые маститые историки всерьез считали, что истинная причина, по которой Бонапарт бросил в раскаленных песках Египта свою армию (пусть и победоносную, но тающую от чумы и огромных санитарных потерь) и рванул во Францию, крылась отнюдь не в высокой политике.

Официально принято считать, что Наполеон помчался в Париж, чтобы стать Первым консулом, спасая страну от интриг прогнившей Директории. Но есть и другая, куда более прозаичная правда: Бонапарт несся через море, рискуя попасться на глаза английским эскадрам, лишь для того, чтобы разобраться со своей ненаглядной Жозефиной де Богарне. Слухи о ее наглых изменах долетели даже до египетских пирамид, сведя великого полководца с ума. Вот она – реальная цена ущемленной мужской гордости, способная двигать армии и менять ход истории.

И такие примеры из истории можно вспоминать целый день, и еще на утро останется. Но суть одна: если у мужчины надежно прикрыт тыл, если в семье царят покой, поддержка и опора, нет изматывающих переживаний, измен, ругани и мелких ссор, то всю свою кипучую энергетику он направит на достижение великих целей. Мой разум был ясен, а воля – тверда.

Нас действительно заждались. Тронный зал старого Зимнего дворца – тесный, с низкими сводами, отнюдь не величественный и совершенно не соответствующий нынешнему новому статусу Российской империи на мировой арене – был забит до отказа. От духоты, смешения тяжелых европейских парфюмов, пудры и запаха разгоряченных тел было тяжело дышать.

В последние месяцы иностранные посольства непомерно раздули свои миссии в Петербурге. Нагнали «секретарей», «помощников» и «младших писарей». Смотришь на такого лакея – а из него военная выправка прет так, что мундир по швам трещит, и взгляд цепкий, холодный, оценивающий. Шпионы, чистой воды шпионы.

И сейчас все эти наблюдатели плотной стеной стояли в зале. Каждое мое слово, каждый жест теперь тщательно документировались, ложились в зашифрованные депеши и летели в Европу. Порой доходило до смешного: стоило мне в сердцах бросить какую-нибудь фразу, как через пару недель я читал её дословный перевод в свежей французской газете, напечатанной без малейших купюр.

Я восседал на своем троне. На том самом, гротескном и пафосном сооружении «а-ля игра престолов». Когда я только приказал кузнецам сваривать захваченные вражеские клинки в единый железный каркас, многие при дворе сочли это диковатой шуткой, дурной причудой царя для очередной пьяной ассамблеи. А теперь послы стояли и бледнели, воочию видя, что русский император правит, буквально опираясь на холодную сталь.

Признаться честно, сидеть на этом нагромождении металла было чертовски неудобно. Даже толстые бархатные подушки, щедро набросанные на сиденье, не спасали от жесткости железных прутьев. Физически я бы предпочел изящное, мягкое кресло.

Но какой человек из будущего, находясь в здравом уме и понимая законы информационного воздействия, откажется от такого символа? Нужно быть полным глупцом, чтобы не использовать столь мощный визуальный мотив. Я точно знал, что этот трон из клинков поверженных армий уже стал главной темой для перешептываний в светских салонах Парижа, Лондона и Вены.

А это значит, что Россия у всех на устах. За нами следят со смесью страха и вынужденного трепета. И если за нашими спинами будут стоять реальные военные победы, если из Петербурга будут исходить правильные и жесткие политические посылы, то в Европе быстро поймут: союз с Российской империей – это не вынужденная уступка и не признак слабости, а величайшая дипломатическая удача.

По правую руку от меня, на резном деревянном троне, богато украшенном золотой вязью, сидел наследник – Пётр Алексеевич. Мальчишка старался держать спину прямо, чувствуя вес устремленных на него взглядов. А по левую руку, в специальном кресле, тяжело откинувшись на спинку, располагалась моя старшая дочь, Анна Петровна. Ее живот выпирал еще сильнее, чем недавно у моей Маши – беременность была на сносях, но ради демонстрации незыблемости династии она обязана была присутствовать здесь.

Она пока еще не стала полноправной королевой. Ее супруг, Карл Фридрих, уже должен был прибыть в Стокгольм. Именно там, в поверженной столице, и должна была состояться коронация, а следом – подписание всеобъемлющего, а если называть вещи своими именами, то союзно-верноподданнического договора между Россией и Шведским королевством. Причем подписывать его предстояло сразу четырем сторонам.

Что это за четыре стороны? Ну, первая – это, разумеется, Россия. Наших дипломатов и советников там сейчас в избытке. У каждого на руках подробнейшие инструкции, где черным по белому расписано, что можно делать, а что нельзя. Где дозволено бросить кость и слегка уступить, а в чем стоять насмерть и не отдавать ни пяди.

Второй стороной этого унизительного акта выступал шведский риксдаг. О, депутаты всеми силами пытались уклониться от принятия этих судьбоносных решений! Их можно было понять: условия тяжелые, в народе страшно непопулярные, и каждый швед, поставивший свою подпись под этим документом, автоматически превращался чуть ли не в предателя родины. Ну, или как минимум в соучастника национального позора.

Третьей стороной стали английские и французские послы, выступившие гарантами исполнения договора. Изначально ни британец, ни француз даже бровью не повели, наотрез отказываясь брать в руки перья. Пришлось прибегнуть к радикальным мерам и прямо заявить, что если подписей не будет, то Швеция как суверенное государство вовсе перестанет существовать на политической карте мира.

Между прочим, именно из-за их упрямства Швеция лишилась еще части своих территорий. Ну, как из-за них… Разумеется, это был тщательно срежиссированный мной спектакль. Французскому и английскому послам выкатили жесткий ультиматум: если они в самое ближайшее время не визируют предложенный договор, Россия забирает себе дополнительные земли.

И это помимо Финляндии, которую мы уже целиком забрали под свое крыло (там, собственно, шведской разве что Лапландия осталась, а все остальные территории были объявлены исконно русскими, карельскими землями). Так вот, под угрозой полной ликвидации Швеции мы отрезали еще и шведский Север, объявив его зоной русских интересов. А обставлено все было виртуозно: исключительно продажная сущность и строптивость западных послов поспособствовали тому, что Россия откусила от шведского пирога кусок куда больший, чем оговаривалось изначально.

Ну и, наконец, четвертой стороной выступал мой зять – Карл Фридрих, который по праву победителя занимал место шведского короля. К слову сказать, главные государственные символы – исторические регалии шведской короны – отныне будут постоянно храниться в Петербурге.

Так что, если уж рассуждать об официальном статусе будущих шведских монархов, то впору называть их не королями, а скорее великими князьями, герцогами или курфюрстами, хоть последнее звание и относится больше к Священной Римской империи.

Да и сама Швеция усохла до таких размеров, что называть ее «великим королевством» язык не поворачивался. Провинцию Сконе мы, правда, датчанам не отдали – оставили шведам. Зато на севере обрезали их знатно: самые важные, стратегические железоделательные предприятия королевства отныне принадлежали русской короне.

И вот на фоне всего этого грандиозного геополитического передела, под влиянием документа, который уже негласно вошел в историю как «Стокгольмская капитуляция», интерес к Российской империи в мире вспыхнул просто колоссальный.

Доходит до того, что теперь мы спешно начинаем создавать не просто обновленную Тайную канцелярию – ее сил уже катастрофически не хватает для контроля всех сфер, – но и полноценную военную контрразведку.

Только за последний месяц одиннадцать иностранных лазутчиков пытались пробраться на наш полигон на Охте или завербоваться в русскую армию. Причем лезли они конкретно в те полки, что сейчас проходят перевооружение в районе Царского Села, куда стягивается новейшее оружие и где отстроены временные весенне-летние казармы. Но я рассчитываю, что к следующей зиме здесь вырастут основательные кирпичные здания, и появится еще одна военно-учебная база Российской империи для внедрения нового вооружения и передовых тактик.

Англичане и французы быстро и организованно продемонстрировали, что крайне заинтересовались теми средствами поражения противника, которые начала использовать российская армия. Разве они не додумаются, какие именно мы использовали бомбы, взрывающиеся прямо в воздухе, – те, что в моей прошлой реальности назывались шрапнелью? Додумаются. Может, и не так быстро, но года через два подобное оружие в небольших количествах неизбежно появится – прежде всего, как мне кажется, в английской армии.

Или разве им не понятно, что мы вовсю применяем штуцеры и особые пули? Такого шила в мешке не утаишь. Но я рассчитываю, что они еще обломают зубы о наши технологии. Я-то знал наперед, как всё это применялось во время Крымской войны в середине XIX века. А учитывая основательность французов и англичан, они сперва проведут немало долгих испытаний, прежде чем обнаружат, что дело не только в самой пуле. Дело в том, что под нее нужна правильная винтовка. И вот тут им придется хорошенько поломать голову и попытаться выведать, какие именно станки мы используем, чтобы вместо одного-двух нарезных стволов в день выдавать только в одном цеху более полусотни.

И вот сейчас, на этом торжественном мероприятии, монотонно зачитывались мои официальные указы. Перечислялись строжайшие условия, при которых может быть легитимно заменена верховная власть. Например, очевидное сумасшествие правителя, выраженное в задокументированных психических отклонениях. Мне казалось, что, четко прописав это, я почти наглухо запер лазейку для интриганов будущего, любивших действовать по принципу: «Царь – дурак, поэтому давайте заменим его другим, более удобным дураком».

– Петр Алексеевич… Петр Алексеевич… – вдруг лихорадочно зашептала мне на ухо моя супруга, Мария Дмитриевна Кантемир.

Я резко обернулся. Я знал, что на подобных мероприятиях моя жена (которая, между прочим, не носила титула императрицы) всегда сидела чуть позади меня и моего наследника. Она всегда держалась чинно, благородно, напоминая прелестную статую с безмолвным, холодным, почти ледяным лицом, не выражающим ни единой эмоции.

А вот сейчас ее лицо исказилось.

– Дурно себя чувствуешь? – спросил я, мгновенно напрягшись и резко поднимаясь со своего железного трона. – Сопроводите государыню! – бросил я страже.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я увидел не только действительную, физическую боль в глазах Маши, но и всепоглощающий животный страх. Как же сильно она боялась потерять и этого ребенка… Да и я сам до одури боялся его потерять.

От автора:

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

/reader/610765