Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Услышав это, командующий корпусом крымских татар – один из влиятельных беков, не принадлежавший к правящему роду Гиреев – радостно и хищно оскалился. Этот суровый степняк свято верил, что вся грандиозная кампания затеяна падишахом лишь ради одного: спасти его умирающую родину. Не дать татарскому Крыму окончательно исчезнуть и стать русской провинцией.

В это же самое время стоявший неподалеку командир некрасовцев Кондрат Крапивин молча мотал на ус каждое слово, прозвучавшее на военном совете. Не подавая виду, он до предела напрягал мозг. Скудных познаний в турецком языке едва хватало, чтобы улавливать суть, но Кондрат скрупулезно запоминал стратегические планы османского командования, чтобы при первой же возможности в точности доложить их русскому фельдмаршалу Ласси. Разумеется, не напрямую, а через своего куратора – неприметного комиссара Южной армии Стрельцова.

Турки до конца даже не представляли, насколько бескомпромиссная началась тайная, шпионская, война. Да никто не мог даже и подумать о подобном уровне шпионских игр.

От автора:

Подполковник Дронов умер в Сирии. Открыл глаза 1941 году в теле деревенского подростка за пятнадцать дней до самой страшной катастрофы в истории страны: /reader/600008

Глава 11

Петербург.

22 апреля 1726 года.

Я принимал у себя фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына в тяжелой, гнетущей тишине кабинета. Мне совершенно не хотелось афишировать этот разговор и предавать огласке то ледяное недовольство, что кипело внутри. Я не желал прилюдно марать его светлое, заслуженное имя теми грязными пятнами, которые легли на репутацию князя после роковых ошибок последней военной кампании со шведами.

И дело было вовсе не в том, что мне стало жалко этого седого вояку. Жалость – это не то чувство, которым, к сожалению, может оперировать император. Только расчет… и жалость, если она на пользу дела, может быть сыграна. Но только так, не иначе.

И я искренне признавал колоссальный вклад в развитие армейской мысли, который имел место быть со стороны князя, министра военных дел. В конце концов, Голицын долгие годы служил верой и правдой, добыл для России немало славных побед и никогда, ни при каких обстоятельствах не слыл трусом.

Хотя, признаться, в моей обычной манере было бы устроить публичное, безжалостное судилище. Разнести по бревнышку все те вопиющие промахи, которые он допустил на севере. И было бы не плохо немного спустить с небес тех товарищей, которые упиваются неожиданно легкой и между тем великой победой над Швецией.

И есть что предъявлять «превозмогаторам». Во-первых, победа стала возможной лишь только благодаря планированию и специальной подготовке войск. К примеру, лыжи и шипы, создание целой службе по мониторингу толщины льда… Это же огромная организационная работа. Во-вторых, сколько бегал целый корпус Саксонского между Москвой и Питером, в сторону Калерии и обратно – усыплял бдительность шведов, вырабатывая у них привычку на такие телодвижения уже и не реагировать.

Так что нет случайности в победе, но имеют место быть и наши промахи, явные недоработки.

Взять хотя бы тот непростительный факт: как только весной подтаял лед и открылась вода, половина громадного шведского галерного флота, запертого нашей эскадрой у крепости Або, преспокойно вырвалась из ловушки и ушла к родным берегам! А оставшуюся часть кораблей неприятель просто сжег, не оставив победителям ни щепки. Одно только это упущенное преимущество стоило того, чтобы наказать фельдмаршала по всей строгости воинского устава, вплоть до лишения чинов.

Да, ушедшие было шведские галеры и несколько парусников в итоге были перехвачены нашим флотом и отконвоированы прямиком в Кронштадт – для вдумчивой разборки, тщательного переоснащения и укомплектования новыми экипажами.

Но без большой крови не обошлось. Пришлось крепко пострелять. И пускай то морское сражение вышло скоротечным, оно дорого нам стоило. Больше двух сотен русских морских пехотинцев – тот самый, совершенно новый для России род войск, который я создавал с таким неимоверным тщанием, по крупицам отбирая лучших из лучших, – сложили головы в жестоких абордажных схватках. И это когда уже решался вопрос о самом существовании Швеции! Когда война по факту закончилась!

Однако я вовсе не желал прослыть монархом окончательно неблагодарным. Если в империи укоренится мысль, что любой уходящий на заслуженный покой русский сановник или полководец неминуемо подвергнется жесткому судебному преследованию за былые просчеты, то смогу ли я впредь требовать от своих управленцев искренней отдачи и той смелой, качественной службы, которая сейчас отчаянно нужна государству?

– Михаил Михайлович, ты должен, наконец, увидеть и понять: время тех старых, славных баталий навсегда ушло в прошлое. Война пошла по-другому, и прежние, дедовские уставы больше не работают, – глухо говорил я, сидя во главе тяжелого дубового стола и медленно прихлебывая терпкий клюквенный морс. – Кто раньше приспособится к новой войне, тот в ближайшие десять лет, может и больше, будет почти что и непобедимым. Я стремлюсь к тому, чтобы это была моя держава.

Старый фельдмаршал Голицын сидел напротив. Он жадно, большими глотками пил густое красное вино, уже не скрывая обреченности во взгляде и, видимо, с горечью понимая, что его строевая песенка окончательно спета. Словно бы хотел напиться и забыться. Вот только сухим красным вином, единственным напитком из алкогольных, который я себе иногда стал позволять, сложно напиться до беспамятства.

– Кого же вместо меня поставишь, государь? – спросил он замогильным, надтреснутым голосом, словно собирался прямо сейчас, не вставая из-за стола, ложиться в сосновый гроб.

– А вот ты мне и посоветуй! – живо отрезал я, чуть подавшись вперед. – И не нужно столько рыданий и стенаний, князь… Я ведь оставляю тебя при себе, своим главным советником. Слышишь? Я учреждаю совершенно новый орган – Совет Безопасности Российской империи. И именно ты будешь в нем председательствовать. Там буду присутствовать я сам – по мере государственной надобности. Там будут заседать министр военных дел, вице-канцлер, генерал-адмирал флота или министр дел морских… Так что ни в какую отставку я тебя не отправляю, князь. Мне до зарезу нужен твой колоссальный опыт. Но! – я жестко посмотрел ему в глаза. – Только при одном условии. Если ты здесь и сейчас скажешь мне, что поверил в новую тактику войны. Что не станешь замшело цепляться за старое и не будешь сдерживать неминуемое развитие военного дела в угоду привычке.

Я отчаянно старался, чтобы моя кадровая политика, как и всё государственное строительство, обходилась без губительных перекосов. Увы, получалось это далеко не всегда. И лучшим свидетельством тому служил тот факт, что мне приходилось лично вникать в каждую мелочь, разрываясь между управлением армией и тощей экономикой. Но чаще всё же побеждали именно военные нужды, задвигая стратегическое гражданское развитие на второй план.

Я массово привлекал к управлению молодых, голодных до свершений людей, пусть даже и не обладавших серьезным аппаратным опытом. Тот же Петр Скорняков, который в самое ближайшее время, к счастью или к сожалению, встанет у руля всей нашей натужной экономики – просто потому, что старик Посошков уже слишком слаб. Или Матюшкин, Василий Суворов, Борис Саксонский…

– Так что мне до смерти нужны такие ветераны, как вы, Михаил Михайлович, – продолжил я уже мягче. – Хотя бы для того, чтобы в армии был зримый символ и видимость преемственности. Вот вы эту преемственность и создадите – где видимость, а где и сугубо практическую выучку. Думаю, в сложнейших вопросах снабжения огромной армии и устройства профильного министерства вам сейчас во всей России равных нет.

На язык так и просилось добавить горькое «к сожалению». Но против фактов не попрешь. Пока что, кроме пронырливого Бестужева, моей личной канцелярии, да, может быть, половины губернаторов, хоть какое-то сносное понятие о государственном делопроизводстве в стране отсутствовало. И этой грамотности катастрофически не хватало для нормальной работы всего механизма. Так что министерства-то мы учредим, да только толковых работников в них пока – с гулькин нос.

– Я понял вас, ваше императорское величество. Службу знаю, – фельдмаршал заметно выпрямился, и в его голосе прорезались прежние уверенные нотки. – Лишь только проясните, пожалуйста, не сочтите за невежество… А кто такой этот ваш «аксакал»? Словом таким меня давеча мудреным нарекли…

– На Кавказе мудрец так называется, – усмехнулся я. – Старец, к чьему голосу завсегда должны прислушиваться молодые. Вот и будете этим самым старцем. Но влезайте в дела министерства и помогайте новому министру только тогда, когда увидите, что там всё из рук вон валится. Подсказывайте, направляйте, но препятствий никаких чтобы не чинили. Я вас более не задерживаю, князь.

То, с какой почти юношеской легкостью и задором покидал мой кабинет уже бывший министр военных дел, заставило меня на миг задуматься: а не рано ли я списываю его со счетов?

Откуда только взялась эта молодецкая прыть? Вскочил, начал так резво кланяться, что у меня самого бы закружилась голова от подобных резких движений. Может, стоит этот психологический прием применять и по отношению ко всем остальным сановникам? Сперва сделать всё, чтобы человек искренне поверил, что из моего кабинета он выйдет прямиком в кандалах на плаху, а потом внезапно облагодетельствовать его милостью и высокой должностью.

Исключительно пользы ради и для спокойствия в моей державе.

На сегодня у меня было запланировано еще крайне много встреч. Иностранцы так и норовили попасть ко мне на прием. Дания уже прислала нового посла – и не простого, а полномочного, с правом принятия стратегических решений от имени самого короля. А Священная Римская империя отрядила в помощь полководцу Евгению Савойскому целую делегацию, состоящую, как мне уже доложили, из весьма опытных, прожженных дипломатов.

Но я – а значит, и вся Россия – пока хранил молчание. Да и говорить было особо не о чем. Все нужные союзы уже заключены. И мы подписали такой объемный и прописанный в мелочах Союз с Австрией, что иносказаний не предполагается.

От австрийцев мне хотелось узнать лишь одно: точные сроки, когда именно их силы начнут выдвижение в районе Белграда. Согласно договора, у них есть не более месяца для того, чтобы начать активные боевые действия против Османской империи, как и нам надлежало бы за такое короткое время прийти на Рейн.

Нам, между прочим, сложнее. Одна дорога займет дней двадцать. И степень организации для такого экспедиционного корпуса должна быть не по нынешнему времени, идеальной. А вот австрийцам только границу перейти южнее Белграда, который пока что у них в руках.

Узнать же точное время мне нужно исключительно для того, чтобы тут же организовать аккуратную утечку информации. Чтобы эти самые сроки обязательно стали известны туркам

Подленько? А что такого? Только просвещенным европейцам дозволяется вести подобные грязные дипломатические игры? И тут во всей красе встает русская поговорка про то, что если уж живешь с волками, то умей по-ихнему выть. Я бы добавил, что и кусать по-волчьи.

Раз уж мой предшественник, Пётр Великий, прорубил окно в Европу, а я прямо сейчас с ноги вышиб туда дверь. В благородной европейской семье принято с улыбкой обманывать друг дружку. Вот и я отставать не намерен. И пусть знают, что Россия – это, с позволения, не фраер какой, что можно и нужно облапошить, а игрок.

Но всё это – дела государственные. А сейчас меня ждал последний перед долгим расставанием семейный обед. Пусть мое семейство собралось здесь и не в полном составе – зятьев не было, они несли военную службу вдали от столицы. Или не совсем военную…

Карл Фридрих уже король! Но это не изменяет ровным счетом ничего. Надо, так и не станет короля в Швеции. А появится, например, наместник. И эту мысль я требовал с особым тщанием донести до шведов, чтобы у них не было соблазна сделать мою старшую дочурку вдовой.

Ну и пусть зятья служат на благо Российской империи. А я пока хоть немного пообщаюсь со своими самыми близкими и родными. Или не слишком близкими, но тоже как бы и родными.

Все уже ждали меня в просторной столовой. Когда я вошел, то первым делом ласково взъерошил волосы, а затем поцеловал в макушку своего главного наследника. Это уже стало, как ритуал.

Петруша тут же вскочил из-за стола и обнял меня. И сделал это не так скованно и испуганно, как в первые месяцы нашего общения после его возвращения ко двору, а горячо и совершенно искренне.

Я, признаться, приложил все свои немалые умения и душевные силы, чтобы ребенок чувствовал теплоту наших отношений. Чтобы я не казался ему жестоким тираном, хладнокровно погубившим собственного сына – его отца.

Хотя, наверное, без настоящей любви ничего бы не вышло. Как бы искусно я ни играл роль доброго деда, отца, мужа, если бы я искренне не ощущал подлинную, глубокую привязанность к Петру и другим членам моей семьи, вряд ли бы у нас получилась такая светлая семейная идиллия.

Ну или почти. Все же за столом были и те дамочки, к которым я не испытывал откровенно душевные чувства. Мои племянницы.

Я занял свое привычное место во главе широкого обеденного стола. По правую руку от меня сидел юный наследник, Петруша. По левую, чуть сбоку, расположилась Маша. Каждое место было символом. И я даже понимал, что моя жена, пусть и не императрица, не коронованная, должна быть рядом и справа. Но… нет, раз уж я взял такое правило, нечего отступать.

Марии Дмитриевне Романовой, в девичестве Кантимир, пока с большим трудом давалась роль матери для моих детей, а уж тем более – любящей бабушки для внуков. Но открытая враждебность и агрессия в ее сторону со стороны домочадцев уже не проявлялись, хотя поначалу опасные зачатки этого были налицо.

Маша нашла общий язык, скорее как подруги, с Анной. С Елизаветой вооруженный нейтралитет. И скорее это не заслуга моей жены, а то, что Лизкин поглощена своим ребенком и мужем. Случится, что она охладеет к Бориске, так может быть внутриродовая война. Постараюсь это предупредить.

Когда все расселись, один малыш, мой внук, вдруг заливисто и громко закричал. Я широко улыбнулся:

– Ишь, какой богатырь у тебя Лизкин! – искренне восхитился я. – Того гляди, скоро деда во время государственного совета перекрикивать начнет!

– Ну что вы такое говорите, батюшка, – лукаво усмехнулась младшенькая дочурка, Наташа. – Громче вас, наверное, звучали только трубы иерихонские, сокрушившие божьей милостью неприступный Иерихон!

– Шибко ты умная стала. Трубы Иерихонские… – усмехнулся я.

За столом прокатился веселый, искренний смех. Лишь внучка, Наталья Алексеевна, улыбнулась робко и сдержанно. Она еще не до конца чувствовала себя по-настоящему любимой и, как говорится, своей в этой стае.

Подбором достойного жениха для нее мы уже вплотную занимались. Да, она была еще, считай, совсем девочкой, и ни о каком реальном замужестве в ближайшие несколько лет не могло быть и речи.

Вот только время нынче стояло такое, что просчитывать ходы приходилось на годы вперед. Даже из Москвы, если не гнать лошадей до пены, добираться сюда добрую неделю, и это еще по хорошим, накатанным дорогам.

Так что пока сыщем жениха, пока пройдут долгие династические переговоры, пока он соизволит приехать в Россию на «смотрины». И никак иначе, ибо САМ русский император возжелал посмотреть на потенциального зятя… Ему ведь еще нужно дать время проникнуться подлинным русским духом, а не насаждать здесь свои западноевропейские порядки. Пусть местные ценности сейчас и далеки от той откровенной гнили, что я оставил в своем далеком будущем, но бдительности терять не стоило.

Да и вообще, не хотелось мне отправлять родную кровь куда-нибудь на чужбину. Вон, как я круто и расчетливо обошелся со своим зятем Карлом Фридрихом – не отпустил просто так, а уже целым шведским королем его поставил! Думаю, что этот факт в Европе будет оценен по достоинству.

Европа? А может и не она? Чего это только европейскими принцами нам обрастать? Подумаю над этой мыслью чуть позже более расчетливо.

– Аннушка, писал ли тебе что-нибудь супруг твой? – тепло спросил я у старшей дочери.

Анна Петровна, тяжелая, с большим животом, сидела напротив. Она жадно, не отрывая взгляда, смотрела то на сладкое густое варенье, то на соленые бочковые огурцы.

Вот же напасть! Лопает варенье вприкуску с огурцами за обе щеки, а лицо всё равно тощее, словно бы болезненное. Но кто их поймет, этих беременных женщин? Хочется – пусть ест. Потому для нее всегда на столе стояли и вазочки с вареньем, и хрустящие огурцы, и тонко нарезанный лимон прямо поверх сыра.

– Батюшка, отписался давеча, что благополучно прибыл в Стокгольм, – кротко ответила она, отправляя в рот очередную диковинную вкусовую комбинацию.

– Ну, значит, всё у него будет в полном порядке! Там же наш Борька! – звонко и безапелляционно вставила Елизавета.

Ох, как же неистово она гордилась своим мужем! Покорителем Швеции, человеком, который железной рукой диктовал волю не только самому шведскому королю, но еще и спесивым полномочным послам великих европейских держав. Лизка ходила таким гоголем, будто это она лично громила шведов, словно это она по ночам нашептывала своему благоверному, как правильно поступать на переговорах и что именно говорить.

Ну а я благоразумно не разочаровывал Елизавету. Не стал при всех указывать на то, что Борис Саксонский действовал исключительно в жестких рамках тех строжайших инструкций, которые я лично для него составил. И что рядом с ним неотступно находился Петр Иванович Скорняков – набирался дипломатического опыта и заодно зорко присматривал, что еще можно выгодно утянуть в русскую экономику. Да и хитрый лис Шафиров был там же, натаскивая молодого Саксонского перед каждым сложным раундом переговоров, словно бойцового пса.

Все за столом заулыбались. Это постоянное возвеличивание Бориса Августовича Саксонского из уст Елизаветы Петровны стало уже нашей доброй семейной шуткой, отличным поводом для того, чтобы ласково уколоть ее и подначить.

Но сегодня был необычный обед. Семья-то у меня куда больше, чем только прямые потомки. Сегодня во дворец были приглашены и по-царски встречены дочери моего покойного брата-соправителя, Ивана Алексеевича.

Во время трапезы я нет-нет да и посматривал на Анну Иоанновну. Пышная, грузная дамочка с густыми черными бровями – какие в своей прошлой жизни я видел разве что в кинохрониках про Брежнева – да еще и с пушком усиков, достойных юного кавалергарда. С руками, которые не у каждого кузнеца увидишь, большими и сильными. Взгляд у нее был тяжелый, исподлобья. Но сейчас она натянуто улыбалась, всеми силами стараясь мне понравиться.

Деньги. Ей отчаянно нужны были деньги. А мне нужна была Курляндия, где она прозябала в статусе вдовствующей герцогини. В ее жизни уже маячил, как регулярно докладывала мне тайная разведка, некий Эрнст Иоганн Бирон. Хотя пока он служил при ее скромном дворе всего лишь конюхом. И он мне, как это ни странно, тоже нужно.

Как же она недавно причитала и жаловалась на то, что одного несчастного гуся ей приходится растягивать чуть ли не на целую неделю! Мол, на второго гуся уже катастрофически не хватает жалкого бюджета в ее герцогстве.

– Анна Иоанновна, так что ты, герцогиня, на мое предложение скажешь? – спокойно спросил я, небрежно разламывая вилкой рассыпчатую картофелину.

Так себе вопрос… Куда же она денется!

– Как же я могу не согласиться, дядюшка? – елейно ответила Анна и попыталась невинно похлопать глазами.

Вот если бы она была писаной красавицей, то вышло бы, наверное, очень даже кокетливо. Но в ее тяжеловесном исполнении это больше походило на нервный тик. Я даже чуть было не выкрикнул лейбмедика Блюментроста.

– Вот и славно. Пошлю тогда к тебе Мамонова. Пускай организует всё по совести и с государственным размахом, – припечатал я.

И ни для кого из взрослых, сидящих за этим столом, не прошло незамеченным, как в ту же секунду громко поперхнулась клюквенным морсом еще одна моя племянница.

Это была Прасковья Ивановна.

Так уж вышло, что мой покойный брат, хворый не только телом, но и умом, единственное, что относительно качественно сделал за свою не такую уж и продолжительную жизнь – так это настругал дочек. Правда, первые две умерли во младенчестве, но вот эти, слава богу, пока что были живы-здоровы.

И Прасковья была, пожалуй, из всех моих племянниц самой большой оторвой, вечно мечтающей о страстной любви. Характер у нее был чем-то похож на то, как вела себя Елизавета. Правда, еще не понять, что в будущем выкинет моя златоглавая дочурка, но пока она, по всей видимости, искренне счастлива в браке. И без борьбы отдала первенство оторвы Прасковье.

Она тоже была красавицей, хотя и не такой пленительной, как Лиза. Она тайно вышла замуж за Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова. Брак этот я в свое время не разрешал – вернее, не я, а мой царственный реципиент Пётр, – но и не сделал ничего существенного для того, чтобы его жестко запретить.

И теперь я хладнокровно отправлял любимого мужа Прасковьи в Курляндию, чтобы он попытался навести там русский порядок.

Да, Курляндия – это де-юре польская территория. Но такая, что она лишь номинально может считаться землей моего венценосного «брата», короля Августа Второго. На самом деле там уже царит нечто вроде широчайшей автономии, а точнее – откровенного хаоса, где каждый захудалый дворянчик мнит себя полновластным правителем, пускай даже на двадцати десятин своего болотистого поместья. С другой же стороны, Россия уже сейчас в куда большей степени контролирует Курляндию, чем это делает сам польский король.

Мой план был прагматичен: я хотел восстановить в Курляндии школу мореплавания. Дело в том, что пусть и прошло немало времени с тех пор, когда курляндский флот был реальной силой и даже играл заметную политическую роль в Балтике, но в этом герцогстве по-прежнему обитало великое множество откровенно бедных, но при этом гордых и зачастую весьма неглупых дворянчиков. Именно они, при должном подходе, могли бы составить львиную долю качественного офицерского состава русского флота.

Сейчас, когда в Кронштадт стараниями Бориса прибыло немало трофейных шведских галерных судов, а также вполне боеспособная эскадра парусных кораблей, мы начали ощущать острейший кадровый голод. Не хватало всех: опытных флотоводцев, офицеров среднего звена и даже простых, обстрелянных моряков.

Даже… палачей не хватало. Да! Удивительно, но и такая должность была на корабле. Нужно будет принять деятельное участие в реформировании флота. Даже штатное расписание на корабле, на мой взгляд, не правильное. А ведь ненужным профессиям нужно платить.

Когда еще в полную силу заработает наш собственный Морской шляхетный корпус? Он ведь пока существует лишь в виде амбициозного проекта на моих бумагах. А учитывая то, что жалование на флот сейчас стало поступать регулярно и без задержек, русская служба может стать для немалого числа нищих курляндских дворян не просто карьерой, а единственным способом выживания.

Да и в целом там хватало толковых ремесленников. Нужно было срочно ставить на серьезный поток рыболовецкий промысел, глубокую засолку рыбы – словом, этот край мог и должен был приносить ощутимую экономическую пользу России. Ну а малый процент от всей этой прибыли будет идти в том числе и на безбедное содержание двора Анны Иоанновны, чтобы не плакалась о нехватке гусей.

Отдельно, тихо, словно серая мышь, сидела за столом Екатерина Иоанновна – еще одна дочка моего брата. А рядом с ней восседал ее законный супруг, герцог Мекленбург-Шверинский Карл Леопольд.

Он был весь из себя такой напыщенный, угрюмый, и то и дело бросал на меня тяжелые взгляды исподлобья. Обиделся, скотина.

Дело в том, что Екатерина уже долгое время жила в России, в Измайлово – считай, под Москвой. Она откровенно сбежала от своего мужа-самодура, который ее не просто бил, а изощренно унижал. Когда я узнал об этих художествах, то поставил жесткую задачу генералу-полицмейстеру Антону Девиеру: если Карл Леопольд не соизволит добровольно приехать в Россию, оставив в Европе своих потешных любовниц, то этого извращенца надлежит выкрасть и привезти сюда силком.

Между прочим, чтобы этой дерзкой операции не чинилось никаких дипломатических препятствий, выдача герцога стала одним из негласных условий при заключении нашего всеобъемлющего союза со Священной Римской империей. Так что теперь этот зять, ни дать ни взять, покорно сидел за моим столом и лишь бессильно хмурился.

Окончательно терять Мекленбург – а он был уже считай что потерян для влияния России – я не собирался. Вот герцог и приехал. И одним только своим присутствием здесь он обозначал и династическое родство, и тот прозрачный намек, что в самое ближайшее время – особенно если император Священной Римской империи вдруг вздумает юлить и не выполнит своих обязательств по войне с османами – в Мекленбурге, так же как и в Гольштейне, могут совершенно внезапно обнаружиться русские драгуны.

А начнут ерепениться, так и башкиры с калмыками. И степняки устроят там, на чужбине, резню. Пусть даже между собой, но европейцам явно неуютно станет. А мне ну никак окончательно примирить эти два народа не удается. В моем присутствии лобызаются. Без меня дерутся.

Ну а рядом с папой и мамой тихо сидела крошечная Анна Леопольдовна. Да-да, та самая девочка, которая в иной, не случившейся реальности стала бы несчастной жертвой дворцового переворота, жестоко учиненного моей дочкой Елизаветой.

И это показательно теплое общение с племянницами было, признаться, скорее политическим расчетом, нежели проявлением каких-то моих глубоких чувств. Если уж быть честным с самим собой, то настоящую любовь, искреннюю отцовскую и дедовскую привязанность я испытывал лишь по отношению к своим самым близким потомкам. Но я всеми силами, пока жив, собирался раз и навсегда упорядочить запутанные отношения в императорской семье. Чтобы в будущем не было почвы для кровавых заговоров, сумасбродных императриц, жадных Биронов и всех прочих временщиков, терзающих тело России.

Это тоже работа, которую, по моему недоумению, русские императоры не проводили, ну или почти постоянно спотыкались на ровном месте. Взять Екатерину Великую и ее приход к власти… Ладно Петр III, но куда Елизавета смотрела. А потом убийство Павла…

Нет, я костьми лягу, но после меня не будет потопа, как мой венценосный брат Людовик отмахивался от своих обязанностей упорядочить престолонаследие. Я не враг своей стране. Вот и буду работать «дядей», «отцом», «дедом».

От автора:

Я погиб в современном бою, а очнулся в 41-ом в теле бойца, в одиночку остановившего танковую колонну врага. Теперь фрицам противостоит настоящий «Мастер огня» /reader/604985