Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Азов

25 мая 1726 года

Казак стоял неподвижно. Француз манерно, заведя руки за спину, ходил вокруг его, наворачивая круг за кругом, рассматривая, как вещь, ну или диковинную зверюшку. Бог его знает, сколько бы это продолжалось, если бы Монфор не спотыкнулся о табурет и, раскинув в стороны руки, на силу удержался, чтобы не упасть.

– Говои же! – потребовал француз.

Казак улыбнулся. Весьма забавно Монфор картавил. Но «предатель» быстро взял себя в руки.

– Московитские пушки бьют на треть дальше, чем любые другие, – мрачно пояснил казак, глядя на суетящихся у орудий французов.

– Что он говорит⁈ За счет чего они стреляют дальше⁈ – резко оживился де Монфор, когда драгоман торопливо перевел ему слова перебежчика. – Моего знания русского не хватает для понимания.

Французский капитан в два шага оказался рядом с казаком, впившись в него взглядом.

– А там порох нынче варят какой-то иной, злой… И главное – нарезы в стволах имеются. Спиральные, – не стушевался «предатель», продолжил.

– Нарезы⁈ В тяжелых пушках⁈ – де Монфор побледнел. – Ну это ты, казак, сильно загнул… Не может такого быть! Не может артиллерия варварского русского царя быть лучше, чем пушки Его Величества короля Людовика!

Де Монфор выкрикнул эти слова с деланным возмущением, но в глубине души он уже не пребывал в прежней самоуверенности. Холодный пот потек по его спине под мундиром.

Прошло ровно три минуты с того момента, как ухнуло предыдущее ядро, унесшее жизни – как выяснится позже – полутора десятков солдат гарнизона и покалечившее втрое больше. Из-за реки донесся новый глухой раскат. Очередной выход ядра.

К этому времени сразу четыре французские батарейные пушки уже были заряжены двойными порциями пороха. Но де Монфор медлил. Он стоял с поднятой рукой, не спеша опускать ее и отдавать приказ стрелять. Риск был чудовищным. Этим бронзовым стволам было не сказать, чтобы мало лет – они находились в жесткой эксплуатации как минимум седьмой или восьмой год. Двойной заряд мог легко разорвать казенник в клочья, убив весь расчет.

Сам до конца того не осознавая, де Монфор оттягивал самоубийственный момент. Чтобы хоть как-то занять тягучие секунды, он вновь обернулся к перебежчику.

– Ты вот скажи мне, казак… – задумчиво протянул француз, пока переводчик лихорадочно ловил его слова. – Отчего так случилось, что нынче из армии русского царя вдруг побежало столько предателей? Словно бы мы вернулись во времена перед Полтавской баталией. Но ведь обстановка совершенно иная! Тогда Россия стояла у самого обрыва, она могла проиграть всего одну битву и лишиться государства. Шведский король держал вас за горло. Донские казаки бунтовали и могли прийти к Карлу, как и Мазепа… казна пуста была. А сейчас? Сейчас Россия сильна. Даже если вы потеряете Крым, ничего существенного для империи не изменится. Просто всё вернется на круги своя, границы отодвинутся, и через годы начнется новый виток войны. Так ради чего вы предаете своего государя именно сейчас?

– Я бы попросил вас, господин француз, не причислять меня к московитам, – гордо вскинув подбородок, процедил перебежчик. – Для того чтобы понимать, в чем тут причина… И это не предательство, а верный выбор союзника! Так вот, чтобы это понять, нужно родиться в наших краях, жить там и пропитаться тем духом воли и свободы, который еще остался на украинских землях.

Всё это говорил Федор Игнатов – на самом деле городовой нижегородский казак, не имеющий к вольному Запорожью ровным счетом никакого отношения, но великолепно подготовленный и назубок выучивший свою легенду – искусно лил в уши доверчивому французу елей.

Да, в последнее время немалое число подобных «предателей» вдруг объявилось и в Азовском гарнизоне, и в других турецких крепостях. После того как османская контрразведка напрочь разгромила предыдущую подпольную ячейку в Азове, комиссар Донского войска решил пойти другим, более тонким путем. Наводнить ряды противника хорошо обученными агентами-одиночками.

Главное в этом деле было – безупречно сыграть свою роль оскорбленного властью бунтаря. И ведь таких хватало. Многим, очень многим казакам не нравилось то, что их неминуемо ждут перемены. Ну зачем же казачество во внутренних регионах страны? Казачество – явление окраиное.

Француз не особо был доверчивым. Оттого и рассматривал казака, силясь увидеть в нем нечто такое, что сказало бы Монфору о лжи. Не нашел… А чтобы окончательно купить доверие врага, требовалось выдать ему какую-нибудь военную тайну. Такую, которая мигом развеет любые сомнения в искренности перебежчика. Разумеется, настоящими секретами империи разбрасываться было строжайше запрещено, поэтому выдавать приходилось то, что противник и так вот-вот поймет сам.

– Хорошо, потом расскажешь мне свои политические обиды и то, как у них устроены пушки, – отмахнулся де Монфор, не сводя лихорадочного взгляда с противоположного берега. – А сейчас мне кровь из носу нужно разбить вот эту передовую батарею мортир. Если ее не заткнуть, за пару дней она своими воздушными разрывами наколотит до тысячи турецких солдат… – Французский капитан с прищуром посмотрел на казака. – А ты, часом, не знаешь, как именно устроена эта дьявольская бомба?

– Знаю. Ну, или догадываюсь, – усмехнулся Игнатов. – Этот секрет московиты от всех таят, пушкарей к присяге приводят. Но я эти снаряды в обозе вблизи видел.

Предательство состоялось? Секрет, великая тайна сейчас будет раскрыта? Впрочем, стоило ли называть это предательством? Уже после того как эти воздушные бомбы – которые спустя столетие могли бы назвать шрапнелью – стали массированно применяться под Азовом, русскому командованию стало очевидно: наличие в крепости профессиональных французских артиллеристов не оставляет шансов сохранить технологию в тайне. Французы неизбежно разгадают секрет.

Если бы внутри ядра скрывался какой-то замудренный часовой механизм, требующий прецизионных станков и высочайшего мастерства часовщиков, тогда да, секрет можно было бы удержать. Но здесь всё было куда прозаичнее. Разве опытный капитан де Монфор сам не видит, что за летящим снарядом тянется характерный шлейф белесого дыма?

Значит, в чугунной сфере есть отверстие, куда вставлена деревянная или медная дистанционная трубка с медленно горящим пороховым составом. Огонь прогорает ровно за то время, пока ядро летит к цели, а затем воспламеняет заряд внутри полой сферы, где в нетерпении вырваться наружу томятся сотни свинцовых и стальных шариков картечи.

– Бух!

В небе над крепостью разорвалась очередная воздушная бомба. Но в этот раз, к ужасу французского офицера, вниз хлынула не только металлическая смерть. С неба обрушился огненный дождь – во все стороны брызнула густая, пылающая жидкость, моментально поджигая всё, на что попадала.

– Mon Dieu… Это еще что такое⁈ Земляное масло⁈ – ошарашенно выдохнул француз, оборачиваясь к казаку. Спросить ему было больше не у кого, ну если только не у «царского предателя».

Игнатов важно кивнул, подтверждая догадку и тем самым еще больше увеличивая свою значимость в глазах иностранного военспеца. Да, русские инженеры додумались начинять полые бомбы не только свинцом, но и сырой нефтью вперемешку с селитрой.

Это зрелище окончательно вывело де Монфора из оцепенения.

– Чего стоим, черт вас дери⁈ – разъярился капитан, срывая злость на своих канонирах. – Пали!!

Услышав этот приказ, Игнатов, не говоря ни слова, быстро зашел за угол мощной каменной кладки и откровенно спрятался за штабелем мешков с песком. Он слишком хорошо знал, что такое двойной заряд пороха в старых, изношенных стволах. А еще и стволов, которые загодя, этой ночью немного подпортили. Есть там, с низу стволов борозды.

Первая французская пушка, содрогнувшись всем тяжелым бронзовым телом, выплюнула из жерла сноп ревущего пламени, отправляя тяжелую бомбу в направлении русской мортирной батареи.

Русские артиллеристы на том берегу, пребывая в абсолютной уверенности, что ни устаревшие турецкие, ни немногочисленные французские пушки на такой дистанции их точно не достанут, откровенно потеряли бдительность. Французский расчет оказался точен: одно из выпущенных ядер с воем ударило в земляной бруствер прямо рядом с русской мортирой, взрывом разметав орудийную прислугу и унеся жизни нескольких опытных пушкарей.

Но на крепостной стене Азова секундой раньше произошло нечто совсем иное…

Из четырех подготовленных к залпу французских орудий три благополучно отправили свои снаряды за реку. Но вот четвертая пушка…

Ствол четвертой пушки не выдержал. Двойной заряд пороха – а на поверку оказавшийся едва ли не тройным, поскольку трясущиеся руки канониров в спешке явно переборщили с меркой – сработал как мощный фугас.

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот разорвал старую бронзу. Многопудовый казенник разлетелся на куски, а взрывная волна и осколки металла скосили стоящую рядом орудийную прислугу, повалив людей на окровавленные камни, словно сломанных оловянных солдатиков.

Федор действовал молниеносно. Пользуясь густым пороховым дымом, панической неразберихой и тем, что на этом проклятом участке стены не осталось ни одного артиллериста, который не был бы убит или хотя бы тяжело контужен, шпион вынырнул из-за спасительных мешков с песком. Де Монфор лежал навзничь, оглушенный и дезориентированный. Казак подхватил обмякшее тело французского капитана, закинул себе на плечо и стремительно поволок прочь со стены, вглубь крепостных лабиринтов.

– Дорогу! Господин офицер ранен! – хрипло кричал Игнатов по-турецки, расталкивая мечущихся аскеров.

Француз, находясь в полубреду, тихо стонал и что-то бессвязно бормотал, тем самым невольно подтверждая слова своего спасителя и отводя любые подозрения.

Казак тащил свою ценную добычу в глубокий каменный подвал одного наполовину разрушенного дома. Это неприметное место Игнатов знал из шифровок комиссара Донской армии. Подробная карта городских коммуникаций и тайные схроны, оставшиеся от полностью уничтоженной турками прежней подпольной ячейки, теперь верой и правдой служили новым диверсантам. Убитые герои прошлого оставили своим преемникам надежное наследие.

Пару раз приходилось бить Монфора, который приходил в себя и начинал догадываться, что происходит нечто неправильное. Но скоро, пройдя многих турок, казак был на месте. Опустив бесчувственного капитана на сырой земляной пол, шпион сноровисто связал ему руки и ноги сыромятным ремнем, попутно затолкав в рот кляп.

– Вот тут и посидишь, ваше благородие, на привязи. А там поглядим, – вполголоса приговаривал Игнатов, проверяя узлы. – Ишь, французская немчура… Ничего, мы быстро объясним, что супротив государя нашего воевать – себе дороже выйдет. Вот пред ним и ответишь. А мне за тебя на всю жизнь и слава и серебро. Это же дело иноземного министерства…

Дело оставалось за малым: тихо просидеть в этом подполе до глубокой ночи. А вернее, до того самого глухого предрассветного часа, когда сон морит даже самых стойких караульных. Тогда связанного «языка» можно будет аккуратно спустить на веревках с крепостной стены прямо в ров. Там, в условленном месте, его уже будет ждать передовая группа диверсантов, готовая принять этот бесценный живой груз из осажденного Азова.

Комиссар будет доволен донельзя. Да и сам командующий осадным корпусом, Тараканов. А уж тем более фельдмаршал Матюшкин, за такой подвиг щедро отблагодарят, может и сверх той цены, что была объявлена ранее.

Ведь добыть живьем штатного французского офицера, который откровенно руководил обороной в рядах турок, – это не просто поймать залетного наемника. Это козырь высочайшей политики. Если разыграть эту карту с должным дипломатическим упорством и в нужное время, она способна до основания перетряхнуть все политические расклады просвещенной Европы, документально доказав участие Парижа в войне против России.

А тем временем за стенами подвала продолжал бушевать рукотворный ад. Русские осадные батареи методично, с леденящим хладнокровием всаживали в Азов ядро за ядром, бомбу за бомбой. Подвезли еще орудия и, согласно графику, били по городу каждую минуту, заставляя защитников сутками не спать, создавая антисанитарию в Азове.

Любые попытки османов организовать отчаянную вылазку пресекались на корню – плотный кинжальный огонь русских картечниц буквально сметал атакующих обратно за ворота.

Помимо тяжелых пушек, работали и стрелки. Егеря, вооруженные новейшими нарезными штуцерами с особыми дальнобойными пулями, с пугающей точностью выбивали на стенах турецких солдат и немногих уцелевших офицеров. Гарнизон некогда неприступного Азова таял на глазах, истекая кровью в пороховом дыму.

Те каменные фортеции и бастионы, которые еще возвышались над городом, лишь по какому-то нелепому недоразумению пока сохраняли свои архитектурные формы. Но пройдет день, два, самое большее – неделя, и эти четкие линии окончательно превратятся в бесформенные груды битого щебня. В руины, которые навсегда похоронят под собой турецкую историю этой твердыни, чтобы из пепла и крови дать начало ее новой – русской эре.

* * *

Смоленск

27 мая 1726 года

Майская жара 1726 года душила. И пыль дорог… она стала настоящим испытанием. Даже у меня, ехавшего почти что всегда в удобной, уютной и даже с шумоизоляцией, на новых рессорах, карете, и то дорожная пыль скрипела на зубах, забивалась в шитый золотом камзол и саднила в легких.

Я откинулся на кожаную спинку кареты, растирая пульсирующие виски. Тело Петра Великого, которое по всем законам истории должно было гнить в Петропавловском соборе уже второй год, изнывало от тряски, но жило. Я выжил той зимой. Вытащил себя с того света, чтобы сделать многое, а прямо сейчас гнать лошадей на юг.

Впереди был Киев. Мать городов русских. Странно… Киев вроде как мужского пола, но все равно – мать.

Идея трех столиц империи не уходила у меня из головы. Нет, не будет разных центров силы. Скорее даже не так – столица одна – а вот городов имперского значения может быть и три, а в будущем еще и на Востоке нужен город с таким статусом.

Что это даст? Ну как минимум я рассчитывал на лучшую управляемость регионами. Тут будут находиться не просто генерал-губернаторы, а Наместники. И только очень доверенные люди. Например, не за горами «курсовая практика» Наследника Российского престола. И я думал дать ему Киев для этого. Сложное место. Такое, что справиться может только дельный правитель, умный, хитрый и с характером.

Регион, если взять присоединенное к России Дикое Поле – просто фантастически перспективный, богатый недрами, незаселенный, но с возможностью устройства всяко разных программ по заселению и освоению пространства. Так что пусть бы через годик Петр Алексеевич и дерзал.

Конечно, под присмотром. Безусловно, если начнет больше охотиться, да по девкам шляться вместо дел государственных, то и незачет по практике получит. А там и смотри, но изменю мнение о том, кому достаться после меня Россия должна.

Да, есть закон. Но тут уж лучше и против своего первоначального мнения пойти, но не допустить дурака на троне, чем оставаться упертым и смотреть, что страна после моей смерти в безумие удариться.

А пока Киев – моя новая временная ставка. Война уже началась. Не было еще великих баталий, но Керчь наша, Азов… тут сложнее, но берем эту твердыню «по-богатому». Так засыпаем его всеми средствами, отстреливаем из винтовок защитников, что вот-вот и я жду реляций по взятию города.

Но пока что я был… в Смоленске. Дорогу-то выбрал несколько иную, как должен был. Ибо пусть и другие познают, как это принимать нежданно-негаданно у себя императора.

Аудиторская проверка не заканчивалась ни на минуту, перерастая в особый стиль управления государством.

От автора:

Оказавшись в теле 16-летнего парня в августе 1941-го, я имею лишь несколько месяцев, чтобы предотвратить разгром нашего партизанского отряда. Читать: /reader/588415

Глава 17

Смоленск.

27 мая 1726 года

Тот, кто никогда не мерил расстояния конными переходами начала восемнадцатого века, не знает, как звучит истинное отчаяние. Это звук скрипящей оси и хруст собственных позвонков на разбитой колее. В прошлой жизни, где скорость была нормой, я мог прыгнуть в машину или самолет и махнуть из Петербурга в Ростов за один короткий день.

Здесь же само понятие времени превращалось в вязкую, изматывающую пытку. Бесценные дни моей жизни, дни, за которые можно было перевернуть мир, сгорали в дорожной пыли. Обида от этого бессмысленно потраченного времени разъедала изнутри, как кислота.

Я пытался выжимать пользу даже из этой тряски. Изучал тракты, вглядывался в устройство городов, деревень, через которые мы шли. Но маршрут на юг – это проклятая, заезженная петля, которую я знал наизусть: Москва, Кашира, Тула, пропахший навозом Воронеж, пыльный Харьков… и, наконец, Киев.

Здравый смысл буквально кричал: спустись на воду! Сплав по рекам сэкономил бы мне недели. Но Днепр – это граница. Появление царских барок с охраной неминуемо вызвало бы панику на том берегу и до смерти перепугало бы моего «венценосного брата», польского короля Августа. Растревожило бы и казачество.

Рано. Пока рано. Хотя, глядя на карты, я тяжело сжимал кулаки. Весь бассейн Днепра – это исконно русская земля. Каждая пядь. И как бы ни легла карта в грядущей войне с турками, я знал одно: мне придется забрать эти земли обратно. Это даже не амбиции, это историческая неизбежность.

Да и сперва бы сделать Днепр судоходным, полноценно, а не так, чтобы таскать корабли по земле у порогов. Что там Потемкин сделал с порогами? Взорвал их? Нужно проработать этот вариант. Нам нужен судоходным Днепр. Это один из элементов выживания и развития всего русского юго-запада.

Выехав из Москвы, я сделал ход конем. Я запретил слать гонцов вперед. Никаких хлебосольных встреч, никаких выкрашенных к приезду царя заборов. Мы шли стремительно, жестко, в сопровождении небольшого, но ощетинившегося сталью конного отряда. И в какой-то момент я резко свернул на Смоленск. Хотел увидеть неприкрытую правду.

И я ее увидел.

Город не просто не впечатлил – он вызвал глухое раздражение. Экономика региона лежала в коме. Здесь, на стыке с западными рубежами Псковщины и Брянщины, всё еще смердело Речью Посполитой. Это была вотчина так называемого шляхетства – местного поместного дворянства.

Я прагматик. У меня не было к ним предвзятой ненависти, более того, в условиях надвигающейся войны мне отчаянно нужен был кадровый офицерский резерв, я нуждался в их саблях. Как бы то ни было, но эти шляктюки хотя бы не зациклены на сельском хозяйстве, частью могут быть и грамотными. Ну и в целом Смоленская военная община всегда стояла несколько обособлено, была сильной, но на империю, как я думаю, в недостаточной степени работала.

Аудиторские проверки вскрыли гнойник, от которого перехватило дыхание, еще ранее. Местная власть не просто не довела до ума рекрутчину и дворянскую службу. Мне откровенно, в глаза подсунули липу! В ревизских сказках число смоленских дворян было занижено в разы. Они прятались. Укрывались от государевой службы, прикрываясь местечковой круговой порукой.

Культурный код здесь был сломан. Смоленщина, побывав под пятой Польши, пропиталась ядом шляхетского гонора, и это разительно отличало ее от работящей Ярославской земли или купеческого Нижнего Новгорода.

Польская шляхта – это вообще феномен, достойный изучения в сумасшедшем доме. Во всей Европе, от Британии до России, дворянство, элита – это тонкая прослойка, от силы два процента населения. Хребет государства. В Польше же эта цифра раздулась до двенадцати, а то и пятнадцати процентов!

Плюс огромная масса мещан. Я смотрел на этих людей и не мог понять: а кто вас, дармоедов, кормит? Где те крестьяне, что должны нести на своем горбу эту армию «привилегированных»? Доходило до абсурда: местный шляхтич мог ходить в драных сапогах и сам пахать землю, но при этом кичился своим гербом и наотрез отказывался служить империи.

Полная, тотальная бесхозяйственность. Анархия, прикрытая спесью. И знатные хитрованы отсюда родом. Взять того же Меншикова, который был из смоленских дворян. Вот так и остальные. Не гнушаются ничего: обмана, прислуживать, хитрить и воровать.

Мои люди доложили: после предыдущих накачек и так называемой «учебы губернатора», в Смоленской губернии не изменилось ровным счетом ничего. Тишина и саботаж. Пытался губернатор только утвержденной Смоленской губернии, изменить и по уму сделать. Но не все вышло. Или пока столь мало получилось, что за ворохом бесхозяйственности и не видно изменений.

Глядя в окно кареты на покосившиеся крыши смоленского посада, я почувствовал, как внутри сжимается холодная, расчетливая пружина. Я вдруг отчетливо, до кристальной ясности понял, кого именно мне нужно распять на воротах. Мне нужна была показательная порка. Такая, чтобы звон оборванных жизней эхом докатился до Урала, чтобы остальные губернаторы, просыпаясь в холодном поту, понимали, какая именно ответственность на них возложена.

Время уговоров кончилось.

Но то, что я увидел, въезжая в Смоленск – «ключ-город», щит империи, – заставило мою кровь вскипеть так, что перед глазами поплыли красные круги.

Мы стояли на Днепровском мосту. Я тяжело спустился на землю, опираясь на знаменитую дубинку. Рядом, звеня шпорами, спешился генерал-майор Гавриил Кропотов – старый драгунский командир, которого я прихватил с собой из столицы. Его изрубленное шведами лицо оставалось бесстрастным, но желваки ходили ходуном.

Он был из тех, кто раскрыл чудовищное воровство князя Гагарина, сибирского губернатора, казненного Петром. Честный, как мне докладывали, принципиальный. Не имел протекций, не рос в чинах. И даже был ненавистным многим за то, что так рьяно боролся против казнокрадства.

Смоленская крепость, гордость Борьки Годунова, осыпалась. Прямо над нами зияла проплешина обвалившихся зубцов. У крепостных ворот, вросшая лафетом в весеннюю грязь, валялась пушка. А рядом… Боже, лучше бы я этого не видел. На паперти сидел солдат гарнизонного полка. В рваном зеленом мундире, превратившемся в лохмотья, он тянул грязную руку к проезжающим купцам.

Солдаты, кроме тех, что были отправлены из города на войну, шлялись, как бандиты. Градоначальник на силу собрал сводные полки, чтобы выполнить поручение и два смоленских пехотных полка, как и один драгунов, сводный артиллерийский, сейчас должны быть в распоряжении фельдмаршала Ласси. И все. Оказывается, что город, случись что, защищать и некем.

– Ваше Императорское Величество! – раздался елейный голос.

К нам спешила процессия. Местный комендант, и толпа чиновной братии. Морды красные, сытые, лоснящиеся от пота и подобострастия. На расшитом рушнике – хлеб-соль.

Я вспомнил докладную записку столичного аудитора, которую читал ночью при свете огарка. «Казна пуста… мертвые души… контрабанда сукна и вина польскими купцами… таможенные в доле… много серебра в оборотах, но не в казне».

Градоначальник с поклоном протянул каравай.

– С прибытием в Рижскую губернию, в Смоленскую провинцию, государь-надежа…

Моя рука метнулась вперед сама собой. Тяжелая петровская оплеуха сбила воеводу с ног. Каравай покатился по навозу. Чиновники отшатнулись, бледнея на глазах. Тишину разорвал только мой хриплый, срывающийся рык:

– В провинцию⁈ В выгребную яму вы мой щит превратили!

Я шагнул к распластанному в грязи чиновнику, занося дубинку. Эмоции захлестнули меня: страх перед надвигающейся войной с турками, усталость от этого огромного, неповоротливого тела, и ярость, чистая, концентрированная ярость на эту вечную, непобедимую русскую коррупцию.

– Вы что творите, иродово семя⁈ – Я ткнул дубинкой в сторону оборванного солдата. – Солдаты христорадничают! Офицеры муку с магазинов воруют! У вас через кордоны поляки табак и вино телегами возят мимо таможни, а вы мне хлеб-соль суете⁈ Торговлю и мену на порубежье не извели. Да чего там, и не думаете сие сделать.

Я замахнулся, готовый проломить ему череп. Чинуша закрыл голову руками, скуля. Секунда. Две. Я тяжело задышал, опуская дубинку. Убить его – минутное дело. Но мертвый воевода не починит стену. Мне нужен был системный подход. Жестокий, как сама эта эпоха.

Я резко обернулся. Кропотов стоял в двух шагах. Старый служака. Вся грудь в шрамах, мундир потерт, но вычищен до блеска. Он не отвел взгляда, когда наши глаза встретились. Он видел смерть под Лесной и Прутом, его не напугать моим гневом.

– Гавриил Иванович, – мой голос внезапно стал тихим, отчего чиновники побледнели еще сильнее. – Ты видишь это блядство?

– Вижу, ваше императорское величество, – хрипло отозвался Кропотов, положив ладонь на эфес палаша.

– Нет больше Смоленской провинции Рижской губернии. С этого дня, с этой самой минуты здесь восстанавливается Смоленская губерния. И ты в ней губернатором. Так что наведешь порядок. Жесткий, хоть на суках этих сук развешивай. Ничего мимо казны, никаких откупных питейных, ничего. Только через тебя все. Ну а ты в Гагарина только не перевоплотись.

– Никогда, ваше величество. Сам же его и раскрыл и не убоялся. Так что слажу все по уму, как учили меня, старика, – сказал он.

А в глазах блеск. Причем и внутренний, азартный, счастливый, но и от слез. Слишком как-то много эмоций от такого назначения на сложную должность. Ну да у меня нет особого выбора, на самом деле, кого ставить на Смоленск. Порядок наводить.

– По проверке моей монаршей недоимки у Смоленской губернии от полумиллиона до семисот тысяч. Так что жду от тебя службы справной, – сказал я.

Я подошел к старому драгуну вплотную, глядя прямо в его выцветшие, жесткие глаза.

– Ты, старый пес, теперь губернатор. Ты – моя воля тут. Не посрами.

– Благодарствую за честь, Ваше Величество. Что прикажете делать? – Кропотов даже не дрогнул, принимая на себя этот гниющий кусок империи.

– Власть тебе даю полную. Диктаторскую. – Я ткнул пальцем в толпу трясущихся приказных. – Эту шваль вывернуть наизнанку. Кто брал с таможни – вешать на воротах. Кто воровал провиант – рвать ноздри и на галеры. Стену восстановить. Податных, что в бега за литовский рубеж мылятся – ловить и пороть нещадно. Смоленскую шляхту, что по-польски лопочет и от службы бегает, выстроить во фронт. Шляхтич или служит, или хворый, или никак. Тогда он и не шляхтич вовсе. Тем и руководствуйся. Через месяц я пришлю проверку. Если тут по-прежнему будет так же – повешу тебя рядом с ними. Понял?

Кропотов медленно, хищно улыбнулся. В этой улыбке не было радости, в ней был оскал старого волкодава, которого наконец-то спустили с цепи.

– Не извольте сомневаться, государь. Выжгу.

Я кивнул, чувствуя, как отпускает нервное напряжение, сменяясь холодной, деловой пустотой. Повернулся к карете.

– Лошадей! – крикнул я денщикам. – Гоним дальше. Киев ждет. Нечего оставаться тут на веселья.

Карета дернулась. Выглянув в окно в последний раз, я увидел, как генерал-майор Кропотов, новый смоленский губернатор, не торопясь обнажает палаш, шагая к трясущемуся на земле воеводе. Смоленск был в надежных руках. Теперь можно было заняться османами.

* * *

Киев.

9 июня 1726 года.

Мы въезжали в Киев на исходе дня, когда косые лучи солнца били прямо в глаза, отражаясь от золотых маковок церквей. Карета тяжело переваливалась на ухабах, и я вглядывался в открывающиеся виды, пытаясь оценить свою новую южную ставку.

– Нет, это однозначно Россия! С такими-то дорогами – наша марка, – зло говорил я, когда даже отличные рессоры не спасали и карету словно бы сотня человек постоянно раскачивали, приподнимали и бросали – такие дороги были.

Бесхозяйственность была и здесь. Еще может и в большем своем безобразии, чем в других местах. А ведь регион обжитый, густонаселенный, со множеством мелких, да и не таких уж и малых городков-местечек. И все равно… поля даже не все были обработаны. А ведь для относительного русского юга уже и пора бы.

И все равно некий трепет был внутри, когда подъезжал к этому городу. Как-никак, но он оставил большое историческое наследие в истории России. Да и нынешнее православие, как и немалая доля учителей в образованном лицее, несколько адъюнктов, способных стать профессорами, тоже отсюда. А Могилевлянская академия…

Да, это был по сути иезуитский коллегиум, с тем же принципом обучения, с уставом, комплектованием. Но на православной же базе. Не университет, но как предтеча высшего учебного заведения, или одна из ступеней в образовании – отличное подспорье. Которое вот такому Киеву может и не нужно. Такому, как оказалось, бунтарскому.

Не скажу, что город потряс меня до глубины души. В этой эпохе вообще не существовало русских городов, которые современный человек назвал бы «ухоженными». Мой любимый парадиз, Петербург, еще только проклевывался сквозь балтийские туманы, представляя собой скорее грандиозную стройку, чем витрину империи.

Москва же и вовсе дышала архаичностью, глухими заборами и какой-то старческой, брюзгливой ненавистью ко всему новому, что я пытался внедрить. Первопрестольная олицетворяла все старое, пока даже не купеческое. И я, пусть и не Петр, но тоже реформатор, словно бы постоянно ждал от москвичей подвоха. Но на их фоне Киев смело входил в пятерку лучших городов страны.

С высоты правого берега открывался потрясающий, по-настоящему кинематографичный вид. Широкий, могучий Днепр лениво нес свои воды. Внизу, на Подоле, кипела жизнь: там, под защитой Магдебургского права, признанного пока что и мной, гудел гигантский муравейник из купеческих лавок, армянских и греческих складов, скрипели возы.

Выше, на холмах, возвышалась громада Софийского собора, а вдали сияла святая для всей Руси Киево-Печерская Лавра. Я бросил взгляд на земляные валы Печерской фортеции – моего собственного детища, которое я когда-то чертил. Валы оплыли, пушечные порты заросли травой.

Город был красив дикой, необузданной красотой, и перспективы у него были колоссальные. Но именно сейчас Киев представлял собой отнюдь не имперскую твердыню. И не было в нем того духа преобразований, которым ежедневно наполняется Петербург.

Втянув носом горячий майский воздух, я почувствовал, как к запаху цветущих каштанов и конского пота примешивается явный, осязаемый дух своеволия. Это был рассадник вольнодумства и откровенного, наглого сепаратизма. Глядя на снующих по улицам людей – на расшитые жупаны казацкой старшины, на надменные лица местной шляхты, – я только диву давался. Как при такой концентрации бунтарства, при таком слабом контроле, эта пороховая бочка не рванула в иной реальности? Моих знаний истории едва хватало, чтобы свести воедино все эти малороссийские интриги, но чутье вопило об опасности.