Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Да, я взял за основу тот гимн, который знал в своей прошлой жизни. Песню «Боже, царя храни» тоже думал как-то использовать, но в итоге пришёл к выводу, что она мне несколько режет слух. Не совсем мелодичная, слишком непривычная. А вот этот…

– Славься, Империя наша великая, славься, хранимая Богом страна… Славься, наш царь, Божьей волей венчанный,

Славься, российский незыблемый флот!

В науках и битвах грядущие годы

Для отчины нашей куют благодать…

Не так чтобы много я переделал, но, конечно же, пришлось применить свои, может, и не самые выдающиеся литературные таланты. Я отнюдь не поэт, но вроде бы получилось неплохо.

Сидящие русские сановники пооткрывали рты, не ожидая столь внезапного представления.

Я стоял. Другие, несмотря на то, что имели полное право сидеть во время заседаний Государственного совета (это было четко прописано в протоколе), тоже начали подниматься со своих мест. Хотя первой, всё же, встала моя супруга.

– Сие есть гимн Российской империи. Каждому моему верноподданному надлежит знать его слова и уметь его петь. Каждый, кто слышит гимн этот, повинен встать. Неуважение к гимну будет приравниваться к неуважению к государю, – когда были пропеты последние строки, жестко и решительно объявил я.

Хотя, наверное, сейчас не стоило лишний раз пугать и стращать людей. Было прекрасно видно, что им не просто понравилось – они были искренне восхищены услышанным.

– Вот, господин канцлер, – обратился я к Остерману. – Нынче вы дополните закон о государственных и державных символах Российской империи. Теперь, кроме флага, герба, короны, скипетра и державы, у нас появляется еще и гимн.

От автора:

У него нет манер и друзей. Зато есть стальная воля и дар читать чужие мысли. Новинка с захватывающим сюжетом. /reader/614535/5865409

Глава 10

Бахчисарай

18 апреля 1726 года

Фельдмаршал Ласси принимал доклады. Петербург требовал как можно больше информации о том, что происходит на южных рубежах Российской империи. Рядом с командующим Южной русской армией, казалось, абсолютно не по чину располагался тридцатипятилетний Иван Никонорович Стрельцов.

Неожиданно для всех, и даже для самого Ивана, именно он был назначен комиссаром при Южной группировке войск. Но Стрельцов, сперва все же несколько смущался, но теперь просто делает свою работу, не взирая на чины, титулы и регалии тех людей, с которыми он вынужден контактировать.

Должность, комиссар, эта была учреждена буквально недавно, и даже сами люди, ставшие комиссарами, до конца не поняли, чем именно им предстоит заниматься. Правда, некоторые аспекты их деятельности были предельно ясны. Так, Стрельцову надлежало собирать все сведения о том, как устроена армия, всего ли в ней хватает, какие военные чины справляются со своими обязанностями, а какие – не очень.

То есть, по сути, заниматься ревизионной проверкой, причём постоянной. Находиться всегда при командующем, но при этом пристально наблюдая за теми действиями, которые он предпринимает, и решениями, которыми руководствуется.

А ещё – это разведка. Если командующий Южной армией собирал обычные военные разведданные от разъездов и патрулей, разосланных в сторону границы, в том числе и на территорию самой Османской империи, то комиссар Стрельцов должен был собирать и анализировать данные, поступающие от различных тайных агентов.

Хватало информаторов, которых он, а до него и другие профильные службы, должны были повсеместно иметь и «доить»– особенно в городах, приближенных к территории бывшего Крымского ханства, а нынче ставшего генерал-губернаторством Таврида.

Ласси недоверчиво смотрел на человека, с присутствием которого ему приходилось мириться, человека низкого. Однако, тут дело было скорее в сословности, чем в личных качествах. Стрельцов уже показал себя как весьма неплохой контрразведчик. Четыре отъявленных шпиона, двое из которых работали в пользу турок, один – в пользу французов, и еще один – в пользу Священной Римской империи, были выявлены и пойманы Стрельцовым и его людьми.

Так что, по всей видимости, он не зря свой хлеб ел. И совершенно не зря недавно получил личное дворянство за подписью самого государя императора.

– Первые отряды турок пришли в Хаджибей. Они готовят город к тому, что со дня на день туда прибудет основная армия султана, – докладывал казак Тарас Литовченко, один из командиров отряда войсковой разведки.

Фельдмаршал Ласси посмотрел на Стрельцова. Тот был совершенно невозмутим. И даже когда командующий еще раз выразительно взглянул на комиссара, всем своим видом требуя, чтобы тот тотчас высказался о поступившей информации, Стрельцов сделал вид, что вовсе ничего не понял.

Говорить в присутствии даже этого казака, Тараса Литовченко, который вроде бы и демонстрировал лояльность к императорской власти, но всё равно являлся лицом, не имеющим доступа к важной тайной информации, было попросту преступно.

– Какова численность неприятеля? – спросил Ласси разведчика.через переводчика.

Нет, фельдмаршал уже сносно разговаривал на русском языке. Но предпочитал, когда поступает важная информация, всё же говорить через человека, который знает английский язык не хуже, чем сам фельдмаршал, ну а русский – уж точно лучше, чем Ласси.

– То мне неведомо. Рассказывают в городе о том, что полчища несметные идут. И что вся земля от Аккермана до Хаджибея и даже до Очакова будет усеяна обозами и людьми султана. Что такого воинства еще никогда не собирал турецкий правитель, – даже с нотками пафоса, явно кого-то то ли пародируя, то ли кому-то подражая, вещал казак.

Стрельцов позволил себе хмыкнуть. Так себе сведения. «Великие полчища» и всё такое… Если подобную информацию довести до личного состава, то скорее начнется паника.

– Господин командующий, только никак не можно такие сведения распространять, – перебил Литовченко комиссар. – Даже если турок будет всего-то тысяч тридцать, то вместе с обозом и множеством коней (а почти у каждого янычара могла быть своя телега или арба с оружием и скарбом) всё это растянется на многие версты. Будет казаться, что полчища и впрямь несметные. Но это всего лишь тридцать тысяч, то есть значительно меньше, чем та группировка русских войск, которая сейчас находилась в Крыму.

– Я есть понимать это, – прошипел Ласси, да так зыркнул в сторону комиссара, что иной мог бы и оскорбиться, словно бы плюнул.

Вот только была некоторая польза от того, что в комиссары, а таких всего-то пока три человека, взяли смышленых, относительно образованных, но явно с подлого сословия и сомнительного происхождения. Таким чиновникам некуда уходить: нет поместий, доли в заводах, что в последнее время стало модно иметь богатым людям. Комиссары живут с жалования, держатся за свою должность всеми руками и ногами. Они понимают, что не стоит вестись на провокацию, а нужно работать.

– Ладно. Отправляйся в мою канцелярию, и проследи, чтобы писари зафиксировали все твои сведения и рассказы твоих казаков: что вы видели, кого, и ваши мысли. – Командующий устало отмахнулся от казака-разведчика.

– Ты чего зубы скалишь? – как только казак скрылся за дубовыми дверями одной из комнат бывшего ханского дворца в Бахчисарае, Ласси обрушился на комиссара Стрельцова. – И не смей поучать меня! Тем паче в присутствии!

Переводчик, так же оставшийся, засмущался. Фельдмаршал еще и задвинул пару-тройку откровенно дурных фраз.

– Ваше высокопревосходительство, одно дело делаем. И позвольте мне в следующий раз, когда надлежит отправлять разведку в дальние рейды, провести с ними подробные инструкции, – словно бы и не заметил выпада Ласси, говорил Стрельцов. – Не то разведчики замечают и подмечают. Главное же в его докладе то, что Хаджибей готовится принимать многочисленное войско. А это означает, что воинство султана вот-вот начнет форсировать Днепр. И вот это уже важнейшие сведения! А уж как вы ими будете распоряжаться в военном плане – то мне неведомо…

Ласси встал, походил вокруг тоже поднявшегося со своего стула Стрельцова. А потом… Фельдмаршал рассмеялся.

– Ты не пробиваемый! Иной уже вызов мне бросил, или трусость свою проявил, – сквозь смех говорил командующий.

– И тогда это была бы самая главная глупость в моей жизни, – улыбаясь, сказал камиссар.

– Но будет нам… Давай к делу. Ты, Стрельцов, желаешь мне указать на то, чтобы я сделал рейд… – комиссар попробовал возразить. – А то я не слышал твоих иносказаний, где ты утверждал, что такое превеликое число конницы, какое есть у меня, нужно использовать по назначению и уже сейчас, считая, что война фактически началась, – вновь с раздражением говорил фельдмаршал.

Дело в том, что сам Ласси думал о том же самом, но только не успел озвучить приказ, прежде чем эту мысль высказал, на удивление, Стрельцов. Так, словно между делом. Но самое главное, что другие штабные офицеры это услышали.

И если сейчас фельдмаршал поступит ровным счетом так, как это предлагал комиссар, то выйдет, будто бы старый вояка начинает плясать под дудку молодого выскочки с непонятным статусом. Эдакого государева надсмотрщика, которых в армии никто и никогда, конечно же, не любил и любить не будет.

Получалось, словно бы ты сам руководишь всеми войсками, но рядом с тобой всегда есть тот, на кого невольно оборачиваешься и к которому волей-неволей приходится прислушиваться.

Стрельцов, прекрасно читая эмоции на лице прославленного полководца, чуть склонил голову, демонстрируя уважение. Уязвлять гордость Ласси не входило в его планы. Ему нужна была победа русского оружия, а не дешевое самоутверждение.

– Ваше высокопревосходительство, помилуйте, – примирительно, но твердо произнес Иван. – Разве смею я, человек, не искушенный в больших баталиях, указывать самому фельдмаршалу Ласси, бившему и шведов, и турок? Моя задача, поставленная государем – обеспечить вас верным знанием о неприятеле. Я лишь раскладываю перед вами карты противника. А уж как сыграть эту партию – решать только вашему полководческому гению.

Ласси недовольно хмыкнул, но напряжение в его плечах заметно спало. Дипломатичный ответ комиссара его удовлетворил. По крайней мере, субординация была соблюдена. Она всегда была соблюдена, но вот крайне редко Стрельцов откровенно льстил. Так что это было оценено фельдмаршалом.

– Хорошо стелешь, Иван Никонорович, – проворчал главнокомандующий, тяжело опускаясь в кресло и придвигая к себе развернутую на столе карту Северного Причерноморья. – Раз уж мы остались без лишних ушей… Что говорят твои тайные соглядатаи, о которых не должен был слышать этот болтун Литовченко?

Стрельцов подошел к столу и уверенно ткнул пальцем в пергамент, в район турецкой крепости.

– Хаджибей сейчас – как горлышко кувшина. Мои люди доносят, что турки стягивают туда провиант, порох и фураж для передовых отрядов, которые должны обеспечить переправу основных сил султана. Самой армии там еще нет. Охранение невелико – гарнизон да пара сотен янычар авангарда. Султан уверен, что мы будем сидеть в Крыму и глухой обороне, ожидая его удара.

Глаза старого ирландца на русской службе хищно блеснули. Вся его напускная ворчливость мигом испарилась, уступив место холодному расчету опытного полководца.

– Значит, горлышко кувшина… – Ласси задумчиво погладил подбородок. – Если мы нанесем упреждающий удар сейчас, отправим летучий отряд – корволант – из легкой казачьей конницы и пары драгунских полков… Мы не просто пощупаем их за вымя. Мы сожжем их припасы к чертовой матери. Султану придется задержаться на правом берегу еще на месяц, а то и на два, пока они не подвезут новый провиант. А к осени воевать в этих степях турки не любят.

– Именно так, ваше высокопревосходительство, – кивнул Стрельцов. – Удар должен быть молниеносным. Прийти из ниоткуда, сжечь склады и раствориться в степи до подхода главных сил визиря.

– Я отправлю Андрея Ивановича Лопатина с его донцами и придам им регулярную кавалерию, – Ласси уже не рассуждал, он отдавал приказы, мысленно двигая полки. – Все равно же ему нужно признание снискать у казаков.

Да, была проблема с донцами. Не особо они жаловали Андрея Ивановича Лопатина, своего атамана. Это был первый атаман донского войска, который не выбран на Круге, а назначен императором. Казаки в целом смирились после кровавой бани восстания Кондратия Булавина. Но уважение – это ведь иное.

Да и кто не хотел бы вернуть казацкую вольность, что была до прихода к власти этого императора? В глаза не скажут чиновнику из Петербурга, но куму своему, под горелку, и не такие признания найдутся.

Так что правильно рассудил Ласси… Он же видел, а еще и комиссар подсказал, что для того, чтобы казаки отрабатывали хорошо, даже обещаний трофеев мало. Тут лидер нужен. Так что рейд Лопатина в немалой степени нужен… Лопатину.

– И вот еще что, Стрельцов. Раз уж твои шпионы такие прыткие, обеспечь моим казакам толковых проводников из местных. Чтобы провели тайными тропами, в обход турецких разъездов. Справишься?

– Будет исполнено в лучшем виде, Петр Петрович, – Стрельцов позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

Механизм войны был запущен именно так, как этого требовали интересы Империи. И кто именно первым подал идею – теперь не имело никакого значения. Важен был лишь результат.

* * *

Между Аккерманом и Хаджибеем

6 мая 1726 года

Шатер Великого Султана и падишаха Ахмеда III, раскинувшийся посреди пыльного походного лагеря, гудел. Военный совет при ставке меньше всего походил на прагматичное совещание полководцев, которое следовало провести еще несколько дней назад, до начала тяжелого марша.

Сам факт присутствия повелителя Блистательной Порты в расположении войск, идущих на войну, вызывал в рядах командиров глухое брожение, сомнения и споры. Разумеется, это были лишь тихие, почтительные шепотки в кулуарах – упаси Аллах, чтобы тень недовольства коснулась слуха правителя, решившегося лично возглавить поход.

Пожалуй, кроме великого визиря, зятя султана, Невшехирли Дамат Ибрагим-паша неизменно следовавшего за своим господином, мало кто из пашей и беев до конца осознавал истинную тяжесть момента. Султан находился здесь по одной причине: только его железная воля заставляла стопятидесятитысячную армаду Османской империи двигаться в сторону Крыма. Чего только стоило собрать, вооружить и направить в одно русло это невообразимо пестрое воинство.

На востоке империи тем временем тлел свой пожар. Теснимые русскими, а может, в тайной надежде, что две великие державы – Турция и Россия – вцепятся друг другу в глотки, персы упрямо отказывались от мирного соглашения. И уж тем более не желали признавать себя вассалами Порты. Даже то, что афганскому шаху, узурпировавшему власть в Персии, турецкие силы уже дважды нанесли жестокое поражение, не сломило их гордости. Османская армия стояла у самых ворот Исфахана, древней столицы Великого Ирана, как упорно продолжали называть свою державу сами персы, но до окончательной покорности было далеко.

А здесь, на северном направлении, огромная змея османских войск ползла в сторону Крыма мучительно медленно, надрываясь от собственного веса. Приходилось терять целые недели, чтобы подтянуть отставшие полки. Это был не скованный единой дисциплиной монолит, а, как сказали бы в России, сборная солянка. Почти треть численности армии составляли иррегулярные отряды, воины которых порой с трудом понимали язык своих союзников из соседней банды.

Под бунчуками шли осколки Буджакской орды, непримиримые крымские татары, хмурые некрасовцы – беглые казаки, нашедшие приют в Османской империи и поклявшиеся вернуться в Россию лишь тогда, когда прервется династия Романовых. Предатели высшей пробы, чья злоба была крепче стали.

Шагали аланы, армяне, греки, египтяне, даже арабы, хотя и мало, суровые боснийские мусульмане и десятки других племен. Одни народы огромной империи выставили всего по три сотни всадников, другие шли плотными пятитысячными контингентами. Однако основной ударной силой среди этого пестрого сброда оставались крымцы – двадцать восемь тысяч сабель. Всё, что удалось собрать из тех, кому посчастливилось выжить и избежать позора во время русской Крымской кампании.

Султан Ахмед III сидел на возвышении и обводил собравшихся военачальников тяжелым, подозрительным взглядом. Он даже не пытался скрыть раздражения: в его глазах читалось прямое обвинение этих людей в косности и намеренном срыве той глобальной политики, которую он выстраивал годами.

Ох, не тут он должен был находится, не тут. Впрочем, как и его визирь, тоже утонченная натура. Нет, султан был волевым человеком, но эта «тюльпановая революция»…

Его реформы давались тяжело. В городах империи только-только начали появляться изящные фонтаны, мерно застучали первые печатные станки, принося свет знаний. На узких улочках Константинополя всё чаще мелькала европейская одежда, и носили ее отнюдь не только чужеземцы. Султан с ревностным вниманием следил за стремительным государственным становлением недалекой России. Чтобы не отстать, он рассылал своих доверенных эмиссаров во Францию. Они скупали чертежи, тщательно документировали опыт государственного строительства на французский манер, скрупулезно изучали передовое военное дело европейцев, чтобы безжалостно сравнить его с архаичными порядками, царившими сейчас в Османской империи, и выковать из нее державу нового времени.

Все посланники, возвращавшиеся из Европы, в один голос твердили своему повелителю горькую правду. Пусть милосердный Аллах и дальше хранит династию Османов и её народ, но государственная машина, выстроенная великими предками, начала давать сбой. Старый порядок перестал быть единственно верным. И уж точно эта дряхлеющая система больше не позволяла османскому султану именовать себя повелителем всего мира без того, чтобы не вызвать на лицах европейских монархов кривой, снисходительной усмешки.

– Вы знали, что я не хочу этой войны. Вы все это прекрасно знали, – тяжело проронил Ахмед III, обводя взглядом склоненные головы в тюрбанах. Даже этот высший военный совет султан предпочел начать с прямого упрека.

Великий визирь, прославленные бейлербеи и командиры национальных отрядов хранили гробовое молчание. Представители нетитульных племен и вовсе с трудом понимали, о чем толкует владыка.

Они были бесконечно далеки от ядовитых дворцовых интриг Топкапы и того скрытого противостояния, в котором султан всеми силами пытался внедрить европейскую культуру, а ортодоксальное мусульманское духовенство вкупе с консервативным корпусом янычар яростно этому сопротивлялись. Вожди малых народов пришли сюда исключительно за добычей. Они резонно рассудили, что поход столь огромного войска непременно увенчается победой, а значит, будут богатые трофеи, золото и рабы. Всё остальное их не касалось.

– Великий султан, падишах, господин мой, – прервал повисшую тишину визирь, низко кланяясь. – Дозволено ли будет мне просить твоего разрешения, чтобы сюда вошел один человек…

– А, ты, верно, о том предателе, о котором мне уже докладывали? – скривил губы Ахмед III. – Да, конечно. Пускай заходит. Нет ничего предосудительного в том, чтобы предать неверного. Но ведь он и сам неверный?

Произнеся это, султан бросил быстрый, выверенный взгляд в сторону главного муллы походного лагеря. Ахмеда прекрасно понимал: хотя османское духовенство и не было оформлено в столь жесткую иерархическую структуру, как русская православная церковь, оно обладало колоссальной властью. Улемы приставили к ставке своих негласных соглядатаев, которые цепко следили за каждым шагом и словом правителя.

Для Мехмеда этот поход был броском костей, последним шансом удержать власть. Он не хотел. Он жаждал открыть музей или публичную библиотеку, но не мог. И обязан был подчиниться правилам и общественному ортодоксальному мнению.

Если он оступится, поднимутся такие могущественные темные силы, которые не просто сметут его с трона, но и утопят страну в реках крови, что лишь ускорит агонию Османской империи.

Поэтому сейчас султан старательно играл роль, произнося вслух именно те слова, которые жаждало услышать духовенство. Он поклялся себе, что жестоко расправится со всеми внутренними врагами, но сделает это лишь после того, как одержит триумфальную победу. Впрочем, для этого он и привел сюда армию. Как говорили древние римляне: со щитом или на щите.

– Он, неверный, что принес нам знания о враге, готов принять истинную веру, ислам, но покорнейше просит, чтобы это не ставилось условием прямо сейчас, – пояснил визирь. – Этот человек утверждает, что еще со времен восстания Кондратия Булавина неизменно сочувствовал некрасовцам. Тем самым беглым казакам, что сейчас в твоем войске, которые уже делом доказали свою верность и проливали за тебя, о Великий, кровь на поле боя.

Вскоре загадочный перебежчик предстал перед военным советом. Правда, со связанными за спиной руками. Личная гвардия султана действовала предельно профессионально, исключая малейшую возможность того, чтобы падишаху нанесли хотя бы царапину, не говоря уже о покушении на его жизнь.

Выглядел русский предатель на удивление лощено. Казалось, он только что покинул самый элитный хаммам Константинополя: был чисто выбрит, свеж и опрятен. Туго стянутые веревкой запястья смотрелись на нем как досадное недоразумение. Было очевидно, что в лагере вокруг этого важного гостя крутились многие, всячески ему угождая и готовя к судьбоносной аудиенции.

Дело в том, что добывать достоверную информацию в русских войсках в последнее время стало задачей почти невыполнимой. Старые, проверенные десятилетиями методы шпионажа вдруг начали давать сбой. И причина крылась вовсе не в том, что русские офицеры или солдаты внезапно охладели к звонкой монете и перестали брать золото за предательство.

Всё изменилось, когда в Южной армии Петра появились так называемые «комиссары» – суровые, подозрительные люди, жестко отслеживавшие малейшие контакты армейских с посторонними. Сеть османских лазутчиков оказалась практически парализована.

Сыграло свою роль и другое: в России началось какое-то неистовое обожание своего императора. В войсках крепла фанатичная вера в непобедимость русского оружия и в божественное предназначение их родины как великой избавительницы народов от гнета османских султанов. Порой шпион просто не успевал раскрыть кошель и шепнуть предложение о подкупе, как его хватали за грудки и начинали жестоко бить, а то и сразу волокли на виселицу.

Именно поэтому этот перебежчик – казачий старшина – оказался для османов поистине бесценной находкой. С одной стороны, он имел прямой допуск к секретным сведениям штаба. С другой – служил живым символом того, что в русском воинстве еще остались прагматичные, здравомыслящие люди. Те, кто способен трезво оценить, на чьей стороне истинная сила, и понять, что тяжелую поступь армии падишаха остановить невозможно.

– Переведите этому неверному только один мой вопрос, – неспешно произнес султан, впившись в пленника хитрым, пронизывающим прищуром. – Есть ли что у русского царя противопоставить всей мощи моего воинства?

Переводчик быстро залопотал. Старшина, стоя со связанными руками, хрипло ответил: – Есть, великий правитель. Есть у них такие мушкеты, которые бьют смертно и очень далеко. Но в Южной армии их пока немного. Чтобы стянуть их на юг в нужном количестве, так же, как они сейчас стоят на севере, царю потребуется не меньше двух месяцев. А ведь именно эти стрелки стали залогом успеха недостойного русского царя, когда он наголову бил шведов.

Услышав перевод, Ахмед III победно улыбнулся. Тайные агенты уже докладывали ему, что самое страшное оружие русских – это те самые штуцеры, которые не только бьют на немыслимые дистанции, но и чудесным образом невероятно быстро перезаряжаются.

Султан давно дал поручение лучшим константинопольским оружейникам: любой ценой разгадать секрет скорострельности русских. И когда придворные мастера, которыми Мехмед старался окружить себя, словно подражая в этом своему северному врагу, подобрались к разгадке, вовремя подоспела помощь от французов. Европейцев, разумеется, тоже до крайности заботило, благодаря чему русские одерживают такие сокрушительные победы. Да, Крымское ханство трудно было назвать эталоном современной военной машины, но к тому, что русские полки раздавят его с такой пугающей легкостью, в Париже не был готов никто.

Французские инженеры всё же разгадали тайну: оказалось, что русские используют хитрую пулю, которая изначально меньше диаметра ствола, но при выстреле расширяется, плотно входя в нарезы. В самой Франции эксперименты с подобным боеприпасом еще только шли, но и султан припас для дерзких северян свой смертоносный сюрприз. Пусть это был не целый полк, но чудовищным напряжением всей военной экономики империи ему удалось создать и вооружить две полные роты стрелков-штуцерников.

– Да, я думаю, что он говорит правду, – удовлетворенно изрек султан, явно гордясь собой и своей проницательностью. – Русские верят, что это их страшное оружие – великая тайна, которую их царь хочет всеми силами сохранить. Но мы уже всё знаем. А этот человек… даже если бы мы пребывали в неведении, он только что подтвердил нам, что именно является главным залогом побед русского оружия.

Казачьего старшину Ерофея Яцко наконец увели. К людям подобного сорта, предающим свою родину, в османском лагере относились подчеркнуто дружелюбно и мягко. Словно бы специально провоцируя новые измены. А может, так оно и было задумано изначально.

Стало ясно, что Ерофею, целому старшине из донских казаков, по личному распоряжению визиря могут доверить в управление немалый отряд. Тем более что некрасовцев – тех, кто когда-то ушел с непокорным атаманом Некрасовым с Дона на Кубань и дальше – в турецких пределах становилось всё больше. В последний год русские крестьяне, да и казаки, спасаясь от жесткой царской руки, всё чаще бежали в пределы Османской империи в поисках лучшей доли. И этого беглого люда с лихвой хватало, чтобы верстать из них полноценные воинские подразделения, готовые проливать кровь своих же соплеменников.

– Ну, что молчишь, визирь? Рассказывай мне, когда я буду смотреть на стоящего на коленях русского царя, – самодовольно бросил Ахмеда III, откидываясь на подушки.

Визирь едва заметно поморщился. Султан, безусловно, считал себя просвещенным монархом, тянулся к европейской цивилизации, вот только западных университетов не заканчивал и многих тонкостей большой политики не улавливал.

Ахмед искренне не понимал, что нынешнюю Россию просто невозможно победить. Во всяком случае, в том абсолютном, сокрушительном понимании победы, которого он жаждал. Да та же Франция, негласная союзница Порты, никогда не позволит окончательно разгромить государство Петра!

Иначе Османская империя усилится настолько, что Европа вновь застонет под пятой турецкого владыки. Поход 1683 года западными монархами не забыт. В Париже и Лондоне отлично помнят, как Вена едва не пала под яростным натиском османов, как турки едва не захватили всю Центральную Европу.

Но зачем же лишний раз перечить своему повелителю? Ахмед III – монарх, конечно, просвещенный, вот только со всем своим просвещенным энтузиазмом он порой очень любит смотреть, как палач рубит головы его строптивым подданным.

– О, Великий, чтобы мы смогли собрать все свои силы в единый железный кулак, нам предстоит пробыть в Хаджибее не менее двух недель, – осторожно начал визирь. – Наши передовые полки только втягиваются в город, в то время как арьергард еще даже не закончил форсировать Дунай. Войско растянулось на десятки, если не на сотни верст. А медленнее всего тащатся тяжелые обозы с боеприпасами, провиантом и порохом.

– В чем причина таких задержек⁈ – султан мгновенно переменился в лице. Его голос лязгнул металлом. С таким настроением падишах мог одним кивком сменить не только командующих, но и самого визиря.

– Сербские гайдуки. И валахи, – склонив голову, глухо ответил визирь. – Русским удалось тайно переправить им большие партии оружия. А на днях мы отловили двоих офицеров царя Петра. Они профессионально учили сербов и валахов воевать, организовывать засады и диверсии.

Вообще, подобная секретная информация явно не предназначалась для ушей всех собравшихся пашей и беев. Но визирь намеренно озвучил ее здесь, на открытом военном совете. Султан отчаянно пытался создать флер непобедимой армии и монолитной державы, где каждый, от мала до велика, готов с радостью умереть во имя Ахмеда III.

И чиновники на местах долгое время трусливо поддерживали эту иллюзию. Они скрывали, что на сербских и валашских территориях полыхнула тайная, подлая партизанская война. Что в лесах и горных ущельях любой турецкий отряд рискует напороться на кровавую засаду. Местные беи предпочитали делать вид, что всё хорошо и ничего не происходит, опасаясь, что в столице встанет резонный вопрос об их компетентности и неспособности подавить бандитизм. Теперь же визирь одним ударом разбил эту красивую ложь прямо на глазах у султана.

Султан Ахмеда болезненно поморщился. Он, разумеется, знал о происходящем. Тайная стража уже докладывала ему о том, что непокорные сербы ведомы неким дерзким вожаком, взявшим себе имя Милоша Кобилича. Словно бы из небытия восстал древний герой битвы на Косовом поле, сумевший когда-то пронзить кинжалом предка нынешнего султана. Разведка доносила и о том, что этот самозваный Кобилич был с большими почестями принят при дворе царя Петра.

Русский монарх прилюдно обнимал его и троекратно лобзал, совершенно недвусмысленно давая понять всей Европе, что корона Российской империи всецело поддерживает кровавое сопротивление внутри османских границ.

– Ты зачем мне это сейчас сказал? – глухо, с угрозой процедил султан, подавшись вперед. – Ты хочешь, чтобы часть своего войска я развернул обратно на подавление инакомыслия? Чтобы мы залили мятежные сербские поселения кровью от края и до края?

Султан спрашивал резко, но в его тоне не было ни капли сомнения. Он был морально готов отдать такой приказ, не дрогнув. Хотя и прекрасно понимал: те же лицемерные французы – которые официально отказались вступать в союз, но тайком прислали в Константинополь несколько кораблей, доверху груженных новенькими кавалерийскими карабинами, – немедленно осудят эту резню на весь просвещенный мир.

– О, Великий, мы будем неумолимо продвигаться вперед, – поспешил сгладить углы визирь, низко кланяясь. – Вот только соберем в единый кулак всю нашу армию здесь, в Хаджибее, и сразу двинемся на Перекоп. Со дня на день подойдет наш линейный флот, и мы высадим мощный десант на Кинбурнской косе. Кроме того, прямо сейчас мы разрабатываем совместную с адмиралами операцию по высадке в Гёзлеве. Южной армии русских нечего будет противопоставить этому комбинированному удару: они будут безнадежно раздерганы по разным направлениям. И тогда мы возьмем Перекопские укрепления и спокойно, как полновластные хозяева, войдем в Крым.