Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Киев.

Июнь 1726 года.

Смоленск – дотационный регион, Киев, считай, что тоже. Я почти уверен, что найдутся и другие губернии, которые почти что и не платят налоги, но при это назвать их убыточными язык не поворачивается. Как Киев.

Я вообще поражался этой укоренившейся, дикой традиции, когда ряд богатейших регионов просто не платил центру ни копейки. Местные элиты прикрывались удобной ширмой: мол, все собранные средства до последней полушки идут на нужды самого Киева, на поддержание гарнизонов, на оборону рубежей и так далее, и тому подобное.

Польша уже и не угрожает Киеву, а эту тему продолжают использовать. Мол, не трогайте нас, вдруг война с Речью Посполитой, а мы тут уставшие. Хотя уже понятно, что вдруг война, и часть вот таких казачьих элит почти сразу переметнется на сторону врага. А часть поспешит это сделать после хотя бы одного русского поражения, даже и самого незначительного.

Боятся они… и я даже частью эти страхи понимаю. Кому это хочется закрепощения, рекрутчины, новые элиты из русских чиновников. Е Понятное дело, что это не по нраву имеющих власть в регионе. Они со своими барышами расставаться не желают. Впрочем, такая ситуация, как мне кажется, вне времен и пространств. Под другим соусом подается этот сепаратизм в ином времени, но мясо-то, как основной ингредиент, то же самое.

Но мне, как аудитору, на все это несколько иначе смотрится. Деньги должны поступать в казну – это кровь империи. И если кто-то эту кровь хочет пустить, то есть не додать пару литров – он неизменно враг. Точка!

Поскольку крепостного права в классическом русском понимании здесь не было, а подушная подать практически не собиралась (или собиралась в таких смехотворных объемах, что не окупала даже бумагу для ведомостей), то выходило, что и налогов с этого благодатного края Империя не имеет.

Но и это было не самым страшным. Даже для меня, человека, которого хлебом не корми, дай только деньги посчитать, заботила… Нет, откровенно бесила сущая юридическая шизофрения: на этой территории де-факто не действовали законы Российской Империи!

Люди здесь, даже в самом Киеве, в восемнадцатом веке, продолжали судиться и жить по нормам Статута Великого княжества Литовского от 1588 года! По законам, если уж откинуть политесы, враждебного нам государства! Суды опирались на польско-литовские сборники или на их бесчисленные, вывернутые наизнанку местные интерпретации. Вот уж где заиграла особыми красками поговорка: закон, как дышло, куда повернешь, туда и вышло.

Я вдруг отчетливо вспомнил из своей прошлой жизни: в той, истории, которую учил в школе, что эта вопиющая преступная халатность и правовой сепаратизм были окончательно упразднены лишь в 1840 году, при Николае I. Только тогда хождение Литовского статута было запрещено.

В моей истории это случится гораздо раньше.

Вот только рубить сплеча здесь нельзя. Ведь речь не только о регионе. О всей России нужно думать. У нас такая, ну или похожая ситуация почти что везде.

Мне нужно как минимум полтора года на то, чтобы без лишней горячки и суеты, вдумчиво и методично провести полную кодификацию. Собрать воедино все действующие разрозненные указы и законы Российской Империи, привести их к единому знаменателю, согласовать с духом нынешнего времени.

Они должны отвечать потребностям не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня, а не слепо копировать заплесневевшее «вчера». Лишь создав четкий, понятный и единый для всей страны Свод Законов, я смогу требовать от каждого чиновника и каждого подданного железного юридического порядка.

К сожалению, процесс кодификации законов – это не тот фронт работ, где я могу просто рявкнуть, стукнуть кулаком по столу и кардинально всё ускорить. Правовая система не терпит суеты.

Да, у меня всё еще был мой личный секретариат – целый штат доверенных лиц. Пусть он и сильно поредел после недавней ротации кадров. Умных, хватких людей катастрофически не хватало, кадровый голод душил все сферы управления, от армии до дипломатии.

Поэтому тех, кто перерастал уровень простых помощников, я безжалостно выдергивал из своей свиты и бросал на самостоятельные государственные посты. Из тех, с кем я начинал эту работу, рядом не осталось почти никого. Тот же Петр Скорняков, показавший феноменальную въедливость, занял должность, которая казалась бы немыслимой для него еще пару лет назад – он стал товарищем (заместителем) министра экономики и финансов.

Теперь со мной работали новые люди. Специально натасканные профессиональные писцы-стенографисты. Эти ребята были на вес золота – они умудрялись писать так же быстро, как я говорил, а порой и быстрее, интуитивно улавливая ход моих мыслей и с лету формируя правильные юридические формулировки. Это было колоссальным подспорьем.

Обычно это выглядело так: я мерял шагами кабинет в Лавре, заложив руки за спину, и диктовал им один-два новых закона или указа. Скрип гусиных перьев по плотной бумаге стоял непрерывный. Шариковую ручку, которая была у меня, у меня же и оставалась. Это пока штучный предмет. Да и пусть вначале перьями наловчатся делать все то, что требуется от моего секретариата, а уже потом получат в подарок чудесный инструмент для письма.

Так что я работал. Делал это, как правило, частью после завтрака и Но это была лишь половина дела. Настоящая работа начиналась ночью.

Я отпускал секретарей, брал свежие, еще пахнущие чернилами листы, пододвигал к себе канделябр и начинал править текст самостоятельно. Я вычитывал каждое слово, вычеркивал лишнее, дополнял суть. А главное – я включал внутренний цинизм и пытался найти пути обхода своего же закона.

Я смотрел на указ, любой другой нормативный акт, глазами вороватого чиновника или ушлого купца и искал лазейки: как бы я мог обойти этот закон в ущерб державе, чтобы набить собственный карман? Найдя такую брешь, я тут же её перекрывал жесткой формулировкой.

Мне не хватает для такой работы еще как минимум двух людей. Очень умеет по-хитрому и с таких сторон, о которых и я не догадываюсь, к законам подходить Петр Скорняков. Ну и Остерман – от так же хитрец, какие редко рождаются даже в нашем, сплошь лживом, мире.

Ничего эти двое, как и Голицын, еще некоторые чинуши, приедут скоро сюда, в Киев. Как раз должно все в большей степени улечься, успокоится. Вот и станет этот город на некоторое время столицей Российской империи.

Ну а пока я проверял свою степень сообразительности, фантазии, находчивости. Придумывал порой такие обходные пути, как обмануть закон, что диву сам себе давал.

Это была тяжелая, изматывающая, рутинная работа. Но сказать, что она была мне неинтересна, я бы не посмел. Я не просто писал строчки на бумаге – я кирпич за кирпичом заливал правовой фундамент, на котором будет стоять моя Империя.

Так что, по всему выходило трезво и неутешительно: раньше начала 1728 года ожидать, что Россия получит полноценный, усовершенствованный под нынешние суровые реалии Свод Законов, не приходится. А если говорить о глубокой кодификации и разделении всей гигантской законодательной базы на профильные кодексы – уголовный, гражданский, коммерческий – то это каторжная работа для целой армии канцеляристов.

И займет она, по моим прикидкам, никак не меньше пяти лет. Да и то при условии, что во главе этой команды встанет не просто грамотный крючкотвор, а человек с талантом истинного юриста-архитектора. И что у него в команде будут юристы. А таковых в России нынче раз-два и обчелся. А если задуматься, если эти самые «раз-два»? На вскидку никого не могу назвать именно что юристом.

Через три дня затворничества в Лавре я, как говорится, вышел в свет – решил лично проехаться по городу и осмотреть свои новые владения.

Разумеется, поехал я не верхом и не в открытом экипаже. Поговорка: «береженного Бог бережет» весьма актуальна. Сколько раз меня всего-то в течении одного года пробовали убить? То-то. Зачем ненужный риск?

Для этих целей из Петербурга была доставлена специальная, тяжело бронированная карета. С виду – обычный, хотя и массивный императорский выезд. Но между двумя толстыми слоями мореного дуба в стенках таился секрет: проложенные внахлест медные и стальные пластины, туго переложенные слоями прессованной ткани и войлока. Мои мастера на полигоне лично проверяли эту конструкцию. Обычная свинцовая пуля оставляла в ней лишь вмятину, и даже новый конусный боеприпас мог пробить этот сэндвич только с очень близкого, почти с пистолетного расстояния. И то для этого у пули должен быть стальной наконечник. Свинец не пробивает.

Так что я разъезжал по мощеным улицам Киева, удобно откинувшись на бархатные подушки, пребывая в абсолютной уверенности, что моей жизни в этом городе больше ничто не угрожает.

А город, между тем, кипел. Вскрытый мной гнойник брызнул во все стороны. Арест высшей казацкой старшины не прошел даром – улицы бурлили от недовольства. И главным очагом этого мятежного пожара, как и следовало ожидать, стала Киево-Могилянская академия.

Студенты… ну или как тут порой называли «студиозусы» – они и стали главной движущей силой сопротивления. Ну и раз сама сила так себе, то и эффективность движения не сказать, что была. Вместе с тем, преподаватели были «оставлены дома», а вот студентов…

Когда моя карета в сопровождении конвоя выехала на Подол, дорогу нам преградила плотная, агрессивно настроенная толпа. В первых рядах стояли студенты – молодые, горячие лица, раскрасневшиеся от гнева. Они размахивали какими-то свитками, выкрикивая проклятия на латыни и русском, требуя соблюдения древних вольностей, Магдебургского права и Литовского статута.

К школярам щедро примешались сочувствующие им казаки, потрясая саблями и бунчуками. В воздух полетели комья грязи, а затем и увесистые булыжники, которые с глухим, тяжелым стуком забарабанили по бронированным бортам моей кареты, не причиняя ей, впрочем, никакого вреда.

– Ни хрена себе! – сказал я, усмехаясь. – Как они на вот такое-то решились?

– Не могу знать, ваше императорское величество, – сказал мне мой секретарь Макаров.

Нет, страха не было. Я даже не шелохнулся, чтобы выскочить, или даже отдать истеричный приказ на жесткое усмирение толпы… Смотрел на это буйство через толстое, армированное стекло с холодным, исследовательским интересом.

Вот она – вольница. А еще… ну не поверю я в то, что только лишь арест двух казацких старшин привело вот к такому бессмысленному и беспощадному бунту. На что расчет? Что прольется много крови, а от меня такое ожидать вполне логично, и что потом восстанут казацкие полковники, запорожцы и даже мещане? Умно…

– Записку пиши Крикунову, чтобы искал след, кто это проплатил, – потребовал я.

– Сейчас, ваше императорское величество? – удивился Макаров.

– Да! А что? Что-то не так? Или происходит непоправимое? – спрашивал я, когда очередной камень прилетел по карете.

– Нет… прошу простить мое малодушие. Все так, нынче же напишу, – повинился он.

Я не волновался. Были мы к этому готовы. Правда службе Крикунова нужно будет указать, что допущена ошибка. Я не могу быть приманкой. Уверен, что представитель Тайной канцелярии и не собирался МЕНЯ использовать. Но выглядит именно так.

А что до подавления, так оно началось мгновенно. Я увидел, как в дело вступила машина, запущенная Крикуновым и Трубецким. Никаких уговоров. Никаких попыток зачитать манифесты. Из переулков, беря площадь в клещи, рысью вылетели свежие эскадроны тяжелых драгун.

Зазвучали резкие команды. Взвились в воздух и со свистом опустились на головы и спины бунтовщиков тяжелые, свинчаткой налитые нагайки. Драгуны врезались в толпу, как раскаленный нож в масло.

Они не стреляли – я приказал беречь патроны и по возможности не плодить мучеников, – но работали прикладами винтовок и плашмя рубили палашами. Во все стороны летели сбитые шапки, слышался хруст ломаемых костей и отчаянные вопли.

Студентов, еще секунду назад гордо кричавших о вольностях, конные жандармы безжалостно валили в грязь, топтали копытами, вязали арканами и волоком тащили к подогнанным телегам. Сопротивляющихся казаков сбивали с ног ударами кованых сапог, скручивая им руки за спину. Бунт, не успев толком начаться, захлебнулся в собственной крови и стонах.

И, глядя на то, как закованных в кандалы зачинщиков формируют в колонны для немедленной отправки на пересыльный пункт в Курске, я не испытывал ни малейших угрызений совести.

Да и какие угрызения совести могут быть у императора? Если это вовсе правитель-монарх, а не такой, что корону нацепил на голову по недоразумению. Империя не знает слез – она лишь упивается собственным величием! И без того оставаться империей невозможно.

Ничего страшного или преступного я не совершал. Это была чистая, хирургическая логика государства. В сущности, кто такие казаки? Это бойцы фронтира, стражи диких окраинных земель. Так вот пусть на окраине они и воюют!

Империя расширяется, границы отодвигаются всё дальше на юг. Если Малороссия перестает быть Диким Полем и становится самой что ни на есть внутренней, корневой частью Российской Империи, то зачем мне здесь это вооруженное вольнодумство? Вооруженная толпа в центре государства – это не защитники, это раковая опухоль сепаратизма. И я вырежу её без наркоза.

А школяры? Так разве же на Урале и в Сибири не нужны люди, которые хоть читать-писать умеют, а то и способности к разным наукам.

– Едем в Лавру. Помолюсь за умы бесовских… – сказал я.

Вот такой нарратив сразу же родился и будет распространяться. Те, кто участвовал в попытке бунта – это бесовские. И церковь их не просто осудит, а отлучит. Пусть и на время, пока они, каждый из взятых за бунтарство, не отработает на благо государства.

– Пусть Данилыч порадуется такому приобретению, – усмехался я между диктовками письма Меншикову.

Только за один день были взяты полторы тысячи бунтарей. И всех их, тут же, вывели под конвоем из города. Чтобы попыток отбить не случилось. Да и когда все быстро происходит, когда скорость принятия решений не соответствует нынешней умеренности, можно быть на шаг, а то и на десять шагов, впереди своих врагов.

Киев еще некоторое время пребывал в шоковом замешательстве. За эти четыре дня обыватели не узнавали своего губернатора. Сколько прошений было направлено именно ему, так как меня-то считали ну чистой воды извергом! Но оказалось, что я помиловал всех несовершеннолетних.

Вот такой шаг сделал, милостивый. Но с условием… Отслужить они будут обязаны. И по окончанию учебного заведения, Могилевлянской Академии, а частью бунташные подростки были из братских киевских школ, они обязаны прибыть в Петербург и попробовать поступить в университет, получить назначение на службу.

Ну а Иван Юрьевич Трубецкой, еще недавно мягкотелый и осторожный, вдруг преобразился в жестокого и решительного диктатора. Он почувствовал, осознал всем своим существом, что Центральная власть не просто не бросила его на произвол судьбы, но прислала ему колоссальную силовую поддержку.

Теперь у него был только один путь. Либо он проявит все свои бойцовские качества, выжжет крамолу и навсегда закрепится на своем месте в лучах императорской милости, либо провалит работу. А если провалит – разделит незавидную судьбу другого губернатора, сибирского князя Гагарина. И висеть Ивану Юрьевичу в петле, которая будет очень плотно и надежно затянута на его княжеской шее.

Страх – великолепный мотиватор. И сейчас этот страх наводил в Киеве идеальный, железный порядок.

Мне доводилось слышать, будто в южном Киеве люди часто улыбаются, в отличие, например, от той же самой купеческой, патриархальной и всё ещё ретроградной Москвы, где народ привык ходить хмурым, исподлобья глядя на мир. Однако сейчас, уже по истичении недели со времени попытки бунта, на киевских улицах особой приветливости я не увидел ни у кого. Лица мещан были серыми, взгляды – настороженными и испуганными. Вполне возможно, это было напрямую связано с тем, что я приехал и навел здесь свой, имперский порядок железной рукой.

Глядя на эти угрюмые толпы из окна кареты, я размышлял о том, что было бы весьма неплохо провести здесь определенного рода демографическую ротацию. Малороссия слишком засиделась в своих иллюзиях.

Стоило бы многих местных бузотёров, даже и пусть потенциальных, кто просто не успел принять участие в недавнишних событиях, переселить. Частично – в Крым, частично – размазать по Черноморскому побережью. Переселять нужно небольшими, контролируемыми партиями, чтобы этот укоренившийся дух местечкового вольнодумства был выветрен и раздроблен.

А часть самых упрямых я бы и вовсе отправил на Дон. Туда, где в будущем я планирую заложить новый, великий город – Ростов. Тот самый Ростов-на-Дону, который еще даже не основан, но который при нынешних темпах развития России должен неизбежно возникнуть. Он понадобится мне как воздух, когда начнется серьезное торговое и военное судоходство по Дону и Волге. Особенно, если мы потянем тот грандиозный проект, о котором я всё чаще думал ночами: Волго-Донской канал.

А еще через два дня вся эта тяжелая, подвешенная обстановка в Киеве, с витающим в воздухе страхом и недоверием, была разрушена в одночасье. Ничто так не объединяет империю и не стирает внутренние распри, как большая, громогласная Победа.

– Азов наш! Азов пал! – кричали на площадях и перекрестках специальные горлопаны.

Этих людей десятками рассылал по городу хитроумный Крикунов. Это была примитивная, но безотказная пропаганда. Необходимо было искусственно разжечь огонь всеобщего ликования, заставить толпу почувствовать сопричастность к триумфу русского оружия. И это сработало блестяще. Оказывается, что малороссу нравится быть причастным к великим свершениям. Может и построим совместное государство, русское?

Глава 20

Киев.

Июнь 1726 года

Подземелье Киевской крепости смердело сыростью, жженым мясом и почти что осязаемым человеческим страхом. Свет факелов выхватывал из полумрака покрытые испариной каменные стены и тяжелые, ржавые цепи.

Картина не приглядная, но для меня уже вполне привычная. Я лично приходил сюда уже дважды и спрашивал сперва с двоих казацких старшин, потом только с одного, того, кто стремился к гетманщине и воду мутил. И так получается, что я правильно все сделал.

Он – преступник, на котором пробу негде ставить. Контрабанда на Киевщине расцвела таким буйным цветом, что я удивляться не переставал, когда допросные листы читал. Да тут такие деньжищи утекали сквозь пальцы, что четверть планируемых затрат можно было бы по Новороссии закрывать, как минимум на протяжении года.

Торговцы проходили мытни-таможни, как словно бы их и не существовало. Только лишь таксу уплачивали за проход казакам, которые контролировали границу, и все… Андрей Маркович – вот он и был тем самым «Робином Гудом», который подкупал казаков, якобы помогал им, зарабатывая себе лояльность. За мой, России, счет.

Данила Апостол стоял в полушаге позади меня. Он прибыл в Киев сразу же, как только узнал, что я здесь. Умный, невероятно расчетливый старый лис. Пока у моей Тайной канцелярии не было ни единой зацепки, ни единого письма, связывающего его с Юзефом Потоцким – этим так называемым «киевским воеводой», чья нога уже давно не ступала на киевские камни. Но осторожность Апостола сейчас была его главным оружием.

– Что скажешь, Данила? – мой голос гулко, словно удар молота, отразился от сводчатого потолка.

Он бы дорого дал, чтобы промолчать. Но молчать было нельзя. Я скосил глаза: профиль полковника окаменел, губы сжались в тонкую бескровную линию. Он из последних сил держал себя в руках, чтобы не отвести взгляд и не выдать бушевавших внутри эмоций, но по напряженной шее было видно – картина, представшая перед нами, выворачивала его наизнанку.

На дыбах, вывернутые до страшного хруста суставов, висели три изломанных тела. В этих кусках окровавленного мяса сейчас ничто не выдавало святых отцов. Вчерашние монахи-иезуиты. Те самые эмиссары Потоцкого, что мутили воду на Киевщине накануне моего приезда и готовили покушение.

Рядом, на соседнем станке, тяжело и хрипло, пуская кровавые пузыри, дышал Андрей Маркович – один из тех двоих казацких старшин, которых я приказал взять в кольцо прямо во время нашей встречи в Лавре.

Как и ожидалось, никакой идейной борьбой за «вольную Гетманщину» там и не пахло. Маркович оказался беспринципной и жадной тварью, действовавшей исключительно в угоду собственному карману. Именно он, командуя кордонами, разделявшими Левобережье и правобережные малороссийские земли, открыл «окно» для польских шпионов. И взял за это такую сумму в золотых дукатах, что, пустив их в казну, я мог бы заложить на верфях новый многопушечный фрегат.

Тайное состояние полковника Марковича уже сейчас оценивается в полмиллиона рублей. Баснословные деньжищи у человека, который земли имеет не более чем на двадцать тысяч рублей.

– Ваше Величество… вы очень жестокий человек, – Апостол с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. В его глухом голосе, несмотря на явный страх, вдруг прорезался отчаянный вызов.

Моей первой мыслью было кивнуть палачу, чтобы тот готовил пятую дыбу, для Апостола. Но я сдержался. В отличие от того же Якова Лизогуба, трусливо сбежавшего в Польшу, устращась моих репрессий, Данила Апостол остался.

Он стоял здесь. И это был важнейший фактор. Апостол нужен был мне живым. Он должен был стать тем самым тяжелым, шипованным ошейником, который я надену на шею казацкой вольнице. Промежуточным звеном, которое усмирит сепаратизм без необходимости вырезать половину Малороссии.

Я медленно повернулся к нему.

– Да. К своим врагам я жесточе самой смерти, – я впился немигающим взглядом в его глаза, заставляя Апостола внутренне сжаться. – И больше всего на свете, Данила, я жалею лишь о том, что мне так и не довелось собственными руками задушить твоего друга… Мазепу.

Это был не намек. Это был прямой, безжалостный удар под дых. Напоминание о том дне, когда он пошел за клятвопреступником. Да, потом Апостол оказался достаточно прозорлив, чтобы угадать исход войны, и вовремя переметнулся обратно на мою сторону. Но факт оставался фактом: он был рядом с Мазепой, и казаки тогда пошли за ним. И они пойдут за ним сейчас, если он им прикажет.

Тишина в застенке прерывалась лишь тихим, скулящим стоном Марковича.

– Что вы хотите от меня, государь? – Апостол выдержал мой взгляд, хотя на его висках блестела испарина. – Для чего вы призвали меня сюда и показываете всё это? Я старый воин. Я и без того понимаю, как умеют пытать ваши люди.

– Я предлагаю тебе сделку, – я шагнул к нему вплотную, понизив голос. – Ты, вместе с Николаем Ханенко, берешь казачество в стальные рукавицы. Вы выжигаете любую мысль о бунте, любую ориентацию на Варшаву или Стамбул. Вы направляете эту дикую энергию в то русло, которое нужно Империи. И вариантов у вас, господа старшины, только два. Либо вы уходите прямо сейчас к полякам, и тогда вы становитесь моими врагами со всеми вытекающими… Либо вы остаетесь здесь. И служите мне. Так, как это будет нужно России. Беспрекословно.

Апостол побледнел еще сильнее. Его ум уже сложил разрозненные куски в единую картину. Образование у человека было может не блестящим, но и заграницей он учился, и в Киевской академии.

Он понял суть моего плана: я собирался использовать их же авторитет, чтобы демонтировать их же независимость.

– Ваше Величество… – почти шепотом произнес полковник, глядя мне прямо в глаза. – Вы верно желаете… казачество упразднить вовсе?

Где-то за нашими спинами протяжно, с тошнотворным скрипом провернулся ворот дыбы. Один из висящих иезуитов, тех монахов, что выражали здесь волю польского «Киевского» воеводы Потоцкого, издал булькающий хрип, переходящий в тихий, скулящий стон. Ему вторил сбитый, свистящий кашель Андрея Марковича – из прокушенной губы бывшего командира кордонов на каменный пол капала густая темная кровь.

Я прямо почувствовал кожей: от ответа Апостола на мой вопрос зависело всё. Смогу ли я сделать этого человека своим цепным псом, или же казачество станет тем гнойником, который прорвется в тылу во время тяжелейшей войны с Османской империей.

– Казачество, старшина – это сила, которая должна стоять на окраинах державы. Вот и будьте на этих окраинах, – мой голос звучал ровно, перекрывая стоны истязуемых. – Я предлагаю вам уйти с насиженных берегов Днепра. Расселиться на Кубани, на Тереке, встать кордонами южнее, за Кавказом. Я предлагаю вам обжить земли Хивинского ханства, где когда-то сгинул мой князь Бекович-Черкасский. А нынче князь Меншиков мою волю утвердил. Те же из старшины, кто уже пустил здесь глубокие корни, кто владеет тысячами дворов, как ты в своем Миргородском полку – могут остаться. Но вы снимете жупаны. Вы примете Табель о рангах и станете русскими дворянами. А кто отличится верной службой – получит и графский титул, и новые мануфактуры.

Апостол молчал, тяжело глядя на окровавленные доски под ногами. На его изрезанном морщинами лице отражалась напряженная работа мысли. Я знал, о чем он думает. Этот старый лис, разменявший восьмой десяток, сейчас взвешивал на невидимых весах золото и кровь. Согласиться – значит навсегда похоронить иллюзии о гетманской булаве и вольной Украине. Согласиться – значит своими руками сломать хребет Запорожской Сечи, вызвав на себя проклятия кошевых атаманов. Но отказаться…

– А что будет в противном случае? – глухо спросил он. Пальцы полковника нервно теребили богатый пояс.

– А зачем ты вынуждаешь меня произносить вслух очевидное?

– Ваше Величество говорит о том, что вновь прольются реки крови? – он поднял на меня потемневшие глаза. В них читался застарелый, так и не изжитый страх. Он помнил Батурин, стертый Меншиковым в пыль. Помнил судьбу наказного гетмана Павла Полуботка, который сгнил в казематах Петропавловской крепости всего пару лет назад за свои дерзкие петиции.

– Ты всё верно понял, Данила. Запорожское и малороссийское казачество будет разделено и навсегда рассеяно. Я раздроблю вас так, что вы забудете само слово «Гетманщина». Часть вольется в Черноморское войско, иные станут кубанскими и хивинскими казаками. А чтобы вы не вздумали бунтовать, там же, бок о бок с вами, осядут ветераны моих драгунских полков. Те солдаты, которых я отпущу с оружием в руках и землей на обустройство. И нам нужно решить прямо сейчас: либо вы живете по моим законам, верой и правдой служа Империи, либо… не занимай больше моё время. Палач! – рявкнул я в полумрак. – Готовь пятый станок!

Заплечных дел мастер, огромный детина в заляпанном кровью кожаном фартуке, молча шагнул из тени и со звоном бросил на пол новые железные кандалы. Этот мастер прибыл со мной из Петербурга, так что нет сомнений в его квалификации.

Маркович на дыбе дернулся и завыл в голос.

Не сказав больше ни слова, я резко развернулся и зашагал к выходу. Мои тяжелые ботфорты гулко стучали по каменным плитам.

Тяжелая, обитая железом дверь оставалась приоткрытой. Я не успел сделать по сырому коридору и двадцати шагов, как позади раздался торопливый стук каблуков. Данила Апостол поспешил наружу. Прагматизм и желание сохранить свои колоссальные богатства ожидаемо победили гордость. Он слишком хорошо понимал: засов мог закрыться навсегда, оставив его один на один с петербургскими палачами.

Я шел, не сбавляя шага, глядя на пляшущие по стенам тени от факелов. Да, изначально я намеревался стереть казачество в порошок. Ввести прямое губернское правление, отменить все привилегии. Но холодный рассудок взял верх. Если сейчас ударить наотмашь, без политической хитрости, эта дикая сила воспрянет.

А там, глядишь, заполыхает не только Малороссия. Подключится Донское казачество, где до сих пор тлеют угли бунта Кондратия Булавина. Если остатки Запорожской Сечи объединятся с беглыми некрасовцами под крылом турецкого султана – я получу на южных рубежах такой фронт, который прорвет любую оборону. Зачем мне этот пожар? Пусть найдутся те из старшин, кто ради дворянских гербов и спокойной старости сам наденет ярмо на шею своих же собратьев.

Апостол поравнялся со мной, судорожно вдыхая холодный, чистый воздух крепостного коридора.

– Что будет с нами… с посполитыми да простой голотой казацкой? – спросил меня полковник, заглядывая в лицо. Голос его уже не дрожал, в нем звучала деловая хватка политика, который принял условия сдачи. – Многие на левом берегу боятся того, что закрепощать станете.

Я усмехнулся про себя. Да, слухи об этом ползли от Нежина до Полтавы. Больше всего казачество – та самая нищая «сирома» – боялось ревизий. Боялось, что я вычеркну их из казацких реестров, начну поголовно верстать в рекруты на пожизненную службу, а тех, кто послабее, объявлю крепостными тягловыми крестьянами и раздам русским помещикам на манер рязанских или тверских мужиков.

– Это будет зависеть от того, Данила, как быстро ты наведешь порядок, – бросил я через плечо, поднимаясь по каменным ступеням на свет. – Успокоишь край – оставлю им их слободы и хутора. Не сможешь – пойдут под кнут и в рекруты. Выбор за тобой.

Я остановился у самого выхода во двор. Холодный ветер ударил в лицо, принося запахи дыма, свежего хлеба и конского навоза – запахи живого города, так разительно отличавшиеся от смрада мертвецкой.

– Я думаю о том, Данила, чтобы крепостничество в Империи вовсе упразднить, – бросил я, не оборачиваясь, но точно зная, какой эффект произведут эти слова.

Сзади повисла мертвая тишина. Я буквально слышал, как в голове старого полковника со скрипом ломаются устои его мира. Для человека, чье колоссальное богатство зиждилось на тысячах зависимых крестьян и посполитых, это звучало как гром среди ясного неба.

– Так что плодить новых рабов здесь я не стану, – жестко припечатал я. – А если малороссийское казачество встанет на мою сторону, если ваши сабли будут рубить врагов за интересы Российской империи, то какое-то время вы будете оставаться сословием военным и сохраните особые привилегии. Но большего я дать вам не могу. И не дам. Торг окончен.

Я шагнул во двор, где меня уже ждали оседланный вороной жеребец и плотное кольцо конвоя из гвардейцев Почетного караула.

– Ваше величество, все то, чего вы желаете без сложностей может случится только когда вы победите, – когда я уже был верхом, чтобы проехать буквально с километр до своей резиденции, сказал Апостол.

– В этом не думай даже сомневаться, – бросил я ему.

Все, теперь пусть занимается делом Трубецкой. Думаю, что этот казак, Данила Апостол, достаточно умен и способен сохранять рациональное мышление, чтобы понять, за кем сила.

За Россией! Ну а не поймет, так империя не знает слез, она крушит тех, кто стоит на пути ее величия.