Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Завет Петра 7. Восточный вопрос

Глава 1

Стокгольм.

В дверном проеме возникла могучая фигура Степана. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало крайнюю озадаченность. Заметив взгляд своего телохранителя, командующий понял: произошло нечто, не терпящее отлагательств.

Саксонский резко перевел холодный взгляд на градоначальника.

– Господин бургомистр, благоволите выйти за дверь и хорошенько подумать над моим предложением. Ровно через две минуты я жду вас обратно с положительным ответом. И, умоляю, не забывайте: если вы заупрямитесь, я со спокойной совестью предам Стокгольм тотальному разорению. В этом случае я получу несравнимо больше, чем та жалкая, смехотворная сумма, которую я столь великодушно с вас затребовал.

Бургомистр, пребывая в полнейшей растерянности, все же не смог до конца скрыть мелькнувшую в глазах искру отчаянной радости – ему давали шанс сохранить город. Он поклонился так низко и подобострастно, что это выглядело даже избыточно, и, пятясь, поспешно скрылся в коридоре.

– Ну, что там у тебя стряслось? – хмуро спросил Саксонский, как только дверь за шведом закрылась.

– На острове Шеппсхольмен, в адмиралтейской гавани, не все гладко выходит, господин командующий, – мрачно доложил Степан. – Шведы впали в безумие. Сами уже подожгли два своих тяжелых линейных корабля и один фрегат. Горят, аж небо красное.

Борис Августович нахмурился. Он прекрасно понимал, что прямо сейчас должен впасть в ярость – ведь, по сути, эти полоумные шведы жгут не свой, а уже его, русский трофейный флот! Но, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что ему абсолютно нет дела до этих полыхающих посудин.

Вместо гнева пришло пьянящее, кристально ясное осознание: Стокгольм взят. Окончательно и бесповоротно. Если шведы прямо в своей главной военно-морской базе начинают жечь собственные линейные корабли, строительство каждого из которых обходится казне в астрономическую сумму, – значит, они сломлены. Значит, они обречены и сами это понимают.

– Забирай отсюда батальон стрелков. Портовая зона уже точно за нами, здесь резервы не нужны, – решительно скомандовал Борис Августович, набрасывая на плечи походный плащ. – Бегом на верфи! Иди и спасай все, что посчитаешь нужным. Назначаю тебя командиром батальона.

Степан от таких слов откровенно опешил. Он и ротой-то в жизни не командовал, а тут ему с ходу вручают целый батальон гвардии! Но, воспитанный по армейскому принципу «бьют – беги, дают – бери», отказываться не стал. Да и переубеждать командующего в том, что он, простой рубака, может не справиться с офицерской должностью, тоже не пожелал. В конце концов, стоило ему хоть однажды успешно вывести батальон в дело, и Борис Августович получит полное право представить его к серьезному чину. Хотя бы к секунд-майору.

Очаги сопротивления продолжали создавать гулкий шум на окраинах: в ночном воздухе то и дело хлопали мушкетные выстрелы, где-то вдалеке глухо ухали пушки. Все это мешало сосредоточиться русскому авантюристу, оказавшемуся сейчас на самом гребне воинской славы. И он не без оснований считал себя на данный момент самым знаменитым полководцем Европы. По крайней мере, станет им ровно в тот момент, когда новости о невероятном взятии Стокгольма по льду молниеносно облетят курьерскими почтами все европейские столицы.

В эту ночь Саксонский так и не сомкнул глаз. Он с головой утонул в тяжелых, вязких переговорах.

– Господа, вот я принял вас поодиночке: вас – от Риксдага, а вас – от имени короля, – Мориц обвел тяжелым взглядом шведских делегатов, сидевших по другую сторону стола. – Может, вам стоило сначала выработать единую позицию? Которую я бы, разумеется, тут же отверг, и на этом мы бы закончили все эти бессмысленные дипломатические расшаркивания? Поймите, господа, у меня нет на вас времени. Мне еще нужно подготовить Стокгольм к приему основных русских войск.

Он усмехнулся, но улыбка вышла крайне усталой, обнажая предельное напряжение последних суток.

Действительно, ситуация была комичной: шведский парламент Риксдаг пытался требовать, а шведский король Фредрик I через своего посланника – просил. И при этом ни требования, ни слезные просьбы Борис Августович исполнять не собирался ни при каких обстоятельствах. Однако из разговоров складывалось стойкое впечатление, что король, пусть и отстраненный парламентом от реального управления государством, понимает истинное, катастрофическое состояние шведской армии куда лучше, чем любой из сидящих в Риксдаге депутатов.

– Вы блефуете, генерал. Ну вы же прекрасно понимаете, что много войск вы не сможете провести по льду, – нервно поправляя кружевное жабо, пытался сохранить лицо представитель от парламента. – Мы уже отправили конных дозорных на побережье. Они доложили, что русских полков на льду больше нет. А весна берет свое. Лед с каждым часом будет становиться все тоньше и тоньше…

– И вы пришли сюда лишь для того, чтобы рассказать мне, как я потерплю поражение? – сардонически изогнув бровь, произнес генерал. – Вы всерьез грозите, что в город, который уже находится под моим жестким контролем, где на улицах растут завалы, а на перекрестках установлены батареи, победоносно войдет некая доблестная шведская армия? Причем армия, имеющая как минимум троекратный численный перевес над моими силами – ибо при ином раскладе наступать на наши позиции есть чистое самоубийство. И что же, эта призрачная армия выбьет нас отсюда? Или, может, вы возьмете Стокгольм в изнурительную осаду? Спешу огорчить: все доступные продовольственные запасы уже реквизированы нами. Нам с лихвой хватит ресурсов, чтобы безбедно продержаться в Стокгольме и два, и три года. К тому же весной на Балтике будет безраздельно господствовать русский флот, который, за счет захвата ваших же кораблей, увеличил число своих вымпелов вдвое. Или вы все еще по-детски наивно верите, что англичане пришлют вам на помощь эскадру?

В какой-то момент русский командующий осознал, что получает подлинное, почти физическое удовольствие от происходящего. Он откровенно упивался своей властью, той несокрушимой силой, что стояла за его спиной, и той жалкой, парализующей растерянностью, которую являли сейчас его шведские собеседники.

– Скажи-ка мне, Петр Иванович, на какую сумму добра мы уже переписали? – вальяжно махнув рукой в сторону угла комнаты, где за отдельным столиком сидел человек с кипой бумаг, спросил Борис Августович.

Человеком этим был Петр Иванович Скорняков. Государь император лично отправил его в этот поход, пожаловав полную фамилию «Скорняков», потомственное дворянство и высокий чин действительного статского советника. Этот неординарный чиновник, проявивший изрядную толковость с первой же встречи с императором, теперь являлся недреманными глазами царя, его цепкими финансовыми и хозяйственными «руками» при армии.

С появлением Скорнякова у Морица Саксонского словно гора с плеч свалилась – императорский посланник просто забрал на себя все экономические вопросы корпуса. Командующий в какой-то момент вообще перестал вникать в работу интендантства и устройство запутанной обозной службы. Со стороны казалось, что этот гигантский механизм работает сам по себе, что выстроилась некая идеальная логистическая система, в которую военным лучше не лезть со своими приказами, чтобы ничего не испортить.

На самом деле Петр Скорняков проходил здесь жесткую полевую стажировку. Император сознательно бросал его на задачи самого разного, порой не совсем профильного толка, максимально расширяя его компетенции. Можно сказать, что сейчас в русской армии обкатывался специалист совершенно нового формата – фигура на стыке всемогущего генерал-интенданта и государственного экономиста.

– Два миллиона сто семнадцать тысяч четыреста тридцать талеров, – сухо и по-деловому, сверившись с открытым гроссбухом, назвал сумму Скорняков. – Это опись того имущества, что уже взято под охрану в портовой зоне и на главных купеческих складах.

– Еще и суток не прошло с того момента, как ваши солдаты ворвались в город! А вы уже с точностью до монеты подсчитали все награбленное? – представитель Риксдага посмотрел на русского счетовода с откровенным скепсисом и плохо скрываемым ужасом.

– Мне становится с вами невыносимо скучно… – Саксонский тяжело вздохнул и брезгливо поморщился. – Господа, я ожидал, что вы предложите что-нибудь дельное. А вы пришли сюда тратить мое время, да еще и требовать. Заметьте: не просить милости, а именно требовать. Знаете ли, в хорошем расположении духа я мог бы рассмотреть просьбу. Возможно, даже снизошел бы до мольбы. Но ваши требования здесь не значат ровным счетом ничего. Вы арестованы, господа.

– Но позвольте! – побледнев, вскочил представитель Риксдага, судорожно хватаясь за спинку стула. – Это же вопиющее нарушение всех европейских правил ведения переговоров! Послы неприкосновенны!

– Да неужели? – глаза командующего недобро сверкнули. – А я вот абсолютно уверен в том, что в нынешнем Шведском королевстве подобные правила более не действуют. Так скажите на милость: зачем мне, победителю, чья артиллерия может к утру сжечь Стокгольм дотла, соблюдать перед вами какие-то политесы? Эй, караул! Взять их!

Намек прозвучал настолько прямолинейно, что не догадаться, к чему именно клонит русский командующий, было невозможно. Как невозможно было и оправдать то вопиющее дипломатическое преступление, которое совершили шведы.

Посланника русского государя в шведском королевстве, барона Шафирова, не просто арестовали вопреки всем международным законам – его бросили в казематы и подвергли жестоким пыткам.

– И это, господа, мне уже абсолютно достоверно известно. Как известно и то, что русский посланник прямо сейчас находится в пыточных подвалах самого королевского дворца! – голос Морица Саксонского хлестнул, как удар хлыста. – Так ответьте: почему я не должен поступить с вами точно таким же образом?

– Но… вы же просвещенный европейский человек, генерал! – заикаясь и дрожащими побелевшими губами ловя воздух, выдавил представитель короля. Он уже в полной мере осознал, какая жуткая перспектива разверзлась перед ними.

– С волками жить – по-волчьи выть, – мрачно перефразировал русскую поговорку Борис Августович, подаваясь вперед. – Вас вздернут на дыбе, господа. И, уверяю вас, пытать будут каленым железом, не скупясь на угли. А потом я пошлю к королю и в Риксдаг только одного из вашей делегации – того, кто останется в живых. Чтобы он в красках донес до них суть всего здесь происходящего.

Саксонский брезгливо махнул рукой. Гренадеры охраны тут же шагнули вперед, жестко скрутили переговорщиков и бросили их коленями на дощатый пол. Государь император перед началом похода особо оговаривал этот момент: если уж придется мстить за Шафирова, то делать это следует жестоко и показательно, без всякой оглядки на модные европейские идеи Просвещения.

* * *

Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, старый и закаленный в боях вояка, никогда в жизни не думал, что ему доведется участвовать в такой военной кампании, где пехоте придется бежать вперед сломя голову. Тот невероятный темп, который набрала русская армия после прорыва хлипкого заслона шведской пограничной стражи, и с которым она углублялась в заснеженные финские земли, еще недавно казался просто невозможным.

Все решала логистика. Подготовка к этому северному броску велась в строжайшей секретности, но с привлечением поистине колоссальных ресурсов. В ход пошло даже то золото, что было взято в качестве трофеев в ходе недавней Крымской кампании. Только из Сибири армейские интенданты перебросили шесть тысяч отборных меховых полушубков для офицерского и старшего командного состава. На смену легким, совершенно не греющим суконным лосинам пришли теплые шерстяные штаны с плотным исподним. Войска массово переобули в унты и валенки, а кавалерия получила специальные сапоги, подбитые мехом изнутри.

Как оказалось на практике, именно такое беспрецедентное материально-техническое оснащение сыграло решающую роль в кампании, которую впору было называть уже не Северной войной, а Ледовитой.

Русская армия катилась на север непреодолимой лавиной, не останавливаясь ни на день. Редкие вражеские крепости, встречавшиеся на пути, моментально брались в глухую осаду и обходились с флангов. Благо сил и средств у Голицына было в избытке: здесь, на севере, сконцентрировалась как минимум половина всей военной машины России – грозный кулак численностью более ста пятидесяти тысяч штыков и сабель.

И вот сейчас, после изнурительной недельной гонки, за которую было пройдено такое расстояние, какое по летнему времени и за десять дней не всякий пройдет, фельдмаршал приказал авангарду остановиться.

Они вышли к побережью Ботнического залива. Здесь, со стороны финских земель, тянулась россыпь крупных рыбацких деревень и мелких городков. Всю стопятидесятитысячную армаду под теплые крыши, конечно, было не втиснуть, но для организации надежного тыла инфраструктура подходила идеально: дороги были наезженными, крепкими, а штабы и офицерский состав могли разместиться в добротных домах у очагов.

– Два дня на отдых, – отрезал Голицын, склонившись над картой в натопленной избе.

И как ни убеждал его присутствующий здесь же заместитель, горячий и рвущийся в бой генерал-лейтенант Михаил Матюшкин, доказывая, что нужно ковать железо пока горячо и двигаться дальше, старый фельдмаршал непреклонно настоял на своем. Людям и лошадям нужно было перевести дух перед решающим броском через льды.

День прошел спокойно. Действительно, отдохнули. Снабжение было хорошим, еще и местных фуражировали. Так что к вечеру лагерь собирался выдвинутся, как…

– Шведы! – закричали вокруг.

Фельдмаршал, только вышедший из своего походного шатра, не только услышал о приближении врага, но и увидел, как лагерь, да еще и без его приказа, превратился в растревоженный улей.

Фельдмаршал Голицын выцепил ближайшего офицера, оказавшегося адъютантом. Но не сразу и поймешь… Глаза шальные, весь возбужденный.

– Доложи! – потребовал фельдмаршал

– Кирасиры, ваше высокопревосходительство, – нервно, хотя и стараясь взять себя в руки, сказал адъютант. – Идут плотным строем. Три, может быть, три с половиной тысячи сабель. Элита.

Тут же на огороженную территорию штабной и командирской палатки въехал на коне генерал-лейтенант Матюшкин, чья лошадь нервно прядала ушами, хищно оскалился: – Решили смять нас на марше, Михаил Михайлович? Думают, пехота в чистом поле против тяжелой конницы – легкая добыча.

– Экий ты шустрый, – съязвил фельдмаршал.

Был у них с Матюшкиным если не конфликт, то соперничество. Михаил Михайлович Голицын, министр военных дел, видел и понимал, что государь привлекает новых людей. А Матюшкин еще и какой-то там родственник императора.

Так что немало усилий понадобилось Голицыну, чтобы начать отдавать дельные приказы, по существу.

– Михаил Афанасьевич, – обратился он, залезая с помощью спины солдата на коня. – Приказываю развернуть особые полки. Центр – в линию, фланги прикрыть каре из линейной пехоты. И ради бога, осадите их. Пусть подпустят ближе.

Матюшкин пришпорил коня, галопом срываясь к выстраивающимся порядкам. И без того войско готовилось к отражению конной атаки.

Русская пехота работала в тишине, нарушаемой лишь хрустом снега и лязгом оружейных замков. В центре позиции, растянувшись в три шеренги, встали особые егерские полки. Внешне они ничем не отличались от обычной пехоты, кроме одного: в их руках были не гладкоствольные фузеи, а тяжелые нарезные штуцера.

Но главным секретом была пуля. Не круглый свинцовый шар, который нужно было с силой вколачивать в ствол шомполом, а вытянутая, конусная «слива» с выемкой в донце. Она легко скользила в ствол, а при выстреле пороховые газы раздавали свинцовую юбку, намертво вгоняя ее в нарезы. Дальность и пробивная сила этого оружия в 1725 году казались чем-то из области черной магии.

Между прочим были и такие солдаты с офицерами, которые наделяли пули потусторонними силами.

И вот, на горизонте появилась стальная волна. Шведские кирасиры шли шагом, экономя силы лошадей. Черные вороненые кирасы сходились в монолитную стену. Вот они перешли на рысь. Земля загудела сильнее. Много… очень много. Три тысячи кирасир казались такой мощью, что было видно, как некоторые новобранцы терялись, чуть волокли трясущиеся ноги.

И только опытные военачальники знали, что вот эта атака шведов – это скорее крик бессилья. Не готова Швеция к войне, но кирасиры в армии есть. Они здесь, готовятся умирать с честью. А с таким врагом сложнее справится. Тут не только цифры имеют значения, но и дух… Коса устремилась к камню. Очень технологичному и кусачему камню.

Глава 2

Окрестности крепости Аббо.

3 марта 1726 год.

Шведская конная лавина шла прямиком на русский центр. Зрелище было завораживающим и первобытно-страшным. Три тысячи всадников, выстроившись в идеальный, геометрически выверенный квадрат, неумолимо сокращали дистанцию. Земля мелко дрожала, гул копыт сливался в единый низкочастотный рокот, отдающийся прямо в грудной клетке каждого русского пехотинца.

Можно было бы счесть шведов полнейшими идиотами, отчаянными безумцами, возжелавшими лишь красивой и славной смерти в чистом поле. Но это лишь в том случае, если бы они хоть отдаленно представляли, на что скачут. Если бы они знали о тех технологических новшествах и смертоносных премудростях, что таились за невысокими брустверами русских позиций. Не будь у Голицына шрапнели, не прячься в траншеях егеря с тяжелыми, дальнобойными штуцерами – эта стальная масса просто прошила бы русскую оборону насквозь. Шведская элита растоптала бы пехоту, прорвала линию и беспрепятственно вышла к Або. А уже там, опираясь на мощь крепости, они без труда уничтожили бы все русские заслоны, расставленные на ключевых дорогах срединной Финляндии.

Но история не знает сослагательного наклонения.

Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын стоял на холме, напряженно вглядываясь в надвигающийся стальной вал. Нервы командующего были натянуты как корабельные канаты.

– Артиллеристам… Пускай они бросают эти свои воздушные бомбы! – неожиданно манерно, срывающимся от напряжения голосом приказал Голицын.

Он выхватил из рукава белоснежный кружевной платок и резко взмахнул им. Жест был театральным, совершенно чуждым этому старому вояке, никогда не воспитывавшемуся в подобных дворцовых политесах. Но то ли столичная мода пустила корни, то ли колоссальное напряжение момента потребовало выхода в несуразности.

Однако пушки молчали.

Секунда. Вторая. Третья. Время растянулось в вязкую патоку. Шведская кавалерия уже переходила на галоп.

– Почему молчат⁈ – взревел Голицын, сминая платок в кулаке.

Но артиллеристы, стиснув зубы, хладнокровно выдерживали паузу. Специально ли они дожидались идеальной дистанции, или это была задержка при передаче приказа, но ударили батареи ровно в тот момент, когда шведский квадрат вошел в зону максимального поражения. Батареи рявкнули в один голос, выплевывая в небо десятки снарядов.

Русские солдаты в первых линиях траншей невольно вжимали головы в плечи, провожая взглядами свистящие черные точки, летящие по дуге. Некоторые из пехотинцев, косясь, не смотрит ли унтер или офицер, судорожно крестились. В армии уже поползли мрачные слухи о том, что за дьявольское оружие проносится сейчас над их головами. Это были разрывные шрапнельные снаряды – «воздушные бомбы», от которых невозможно было ни укрыться за щитом, ни закрыться кирасой. Свинец, извергаемый ими, прошивал плоть коня и всадника навылет.

И этот ад обрушился на врага.

Головные эскадроны шведов, набравшие бешеную скорость и уже предвкушавшие, как будут рубить русских стрелков, с ужасом услышали над собой треск рвущегося металла. Снаряды не падали в землю. Они взрывались прямо в воздухе, на высоте нескольких метров, накрывая плотный кавалерийский квадрат сверху.

Там, в самом сердце шведского строя, разверзлась преисподняя.

Когда шрапнель бьет в скопление многосотенного войска, несущегося галопом, стремя в стремя, – последствия чудовищны. Свинцовый ливень не просто выбивал людей. Всадников сносило с седел десятками. Даже если стальной шарик попадал в вороненую кирасу по касательной, кинетический удар был такой сокрушительной силы, что человека просто вышвыривало из седла. Падая на бешеной скорости, они ломали руки, шеи, разбивались о копыта собственных лошадей и закованных в броню побратимов.

Строй сломался мгновенно. Началась жуткая, кровавая свалка. Задние ряды, не успевая затормозить, на всем скаку влетали в образовавшуюся перед ними стену из бьющихся в агонии лошадей и изувеченных людей. Кони скользили копытами на стремительно растущих лужах крови, с хрустом ломали ноги о тела своих же павших всадников и переворачивались через голову, сминая тех, кто пытался подняться. Дикий конский визг смешался с человеческими криками.

Но первые линии шведов, вырвавшиеся из-под огненного зонтика, по инерции продолжали лететь на русские окопы. В их глазах читалось безумие.

– Да что же молчат штуцеры⁈ – в панике заорал Голицын, видя, как передние ряды кирасир стремительно приближаются к беззащитной пехоте. – Сметут же! Пусть стреляют!

Стоящий рядом с ним генерал-лейтенант Матюшкин медленно повернул голову и зло, с нескрываемым презрением зыкнул на паникующего главнокомандующего. В отличие от фельдмаршала, он чувствовал ритм этого боя. Он знал, что стрелкам нужна идеальная дистанция, чтобы не тратить пули впустую.

Однако приказ есть приказ. Матюшкин отвернулся от Голицына, выхватил палаш и рубящим движением опустил его вниз:

– Штуцерным! Целься! Залп!!

И тысяча граненых стволов одновременно изрыгнула огонь, вбивая последние гвозди в гроб некогда непобедимой шведской кавалерии.

Была у Михаила Михайловича Голицына одна скверная черта, не самая лучшая для главнокомандующего. Если в его седой, упрямой голове рождался какой-то тактический замысел, он искренне верил, что подчиненные должны мгновенно прочесть его мысли. Сам же фельдмаршал редко удостаивался тратить время на подробные разъяснения.

Впрочем, сейчас решение напрашивалось само собой, диктуемое самой логикой этой безжалостной бойни. Особые егерские полки, вооруженные новейшими штуцерами и смертоносными конусными пулями, наконец-то получили приказ действовать. Теперь все зависело лишь от того, насколько хладнокровно эти солдаты и офицеры способны держать строй, перезаряжать тугие стволы и вести беглый огонь.

– Пли!!

Небо раскололось. Массовый залп двух тысяч тяжелых штуцеров прозвучал не как треск обычной мушкетной пальбы, а как единый, раскатистый удар грома, от которого заложило уши. Густое облако пороховой гари мгновенно заволокло русские позиции.

Генерал-лейтенант Матюшкин, наблюдавший за линией стрелков, брезгливо поморщился. Сквозь дым он видел, как пехотинцы, стоя плечом к плечу в три плотные шеренги, судорожно вгоняют новые заряды.

Матюшкин, в отличие от старого фельдмаршала, прекрасно понимал: эти солдаты не должны стрелять линиями. Это варварство и растрата потенциала! Тот, кто владеет таким оружием, должен убивать врага на максимальной дистанции, выбивать офицеров, бить из укрытий, подлавливать вражеские колонны с флангов, растворяясь в лесу или складках местности. Штуцерники – это совершенно другой род войск, это не бездумные гренадеры для штыкового удара и не пушечное мясо линейной пехоты. Это хирургический инструмент.

Но сейчас этот инструмент использовали как тяжелую кувалду.

На самом деле, раздраженный Матюшкин уже начал видеть ошибки Голицына даже там, где их, по сути, не было. Да, солдаты палят архаичными линиями из новейшего оружия. Но почему? Да потому что этих вчерашних рекрутов просто не успели переучить на новый лад! Они умеют держать строй и стрелять залпом по команде. И в этом кровавом хаосе лучше безупречно делать то, что умеешь, пусть это и кажется тактически устаревшим, чем из рук вон плохо пытаться исполнять новаторские маневры.

Михаил Михайлович управлял войсками по железобетонному принципу: «От добра добра не ищут». То, что ломало шведов под Полтавой, должно сработать и здесь. Новшества, конечно, в армию внедрялись, но с таким зубовным скрежетом и саботажем, что если бы император узнал всю правду, полетели бы головы. Голицын игнорировал новые уставы, маршевые переходы организовывались по старинке, обозы плелись в хвосте. Именно из-за этой замшелой неповоротливости армия опоздала к месту развертывания на целых два дня!

А ведь операция рассчитывалась по часам, чтобы ударить одновременно всеми силами. Из-за упрямства командующего возник чудовищный риск: шведы могли успеть сконцентрировать достаточный контингент. Да, они вряд ли выиграли бы генеральное сражение, но пустили бы русской армии такую кровь, что поход захлебнулся бы в собственных лазаретах.

Между тем, передовая превратилась в конвейер смерти. Линии штуцерников методично, словно заводные механизмы, отрабатывали залп за залпом по ошметкам приближающейся кавалерии. Над полем продолжали рваться шрапнельные снаряды, осыпая обезумевших от ужаса шведов роем стальных шариков с высоты в пятьдесят-семьдесят метров.

Теперь это был лишь вопрос времени – когда окончательно перестанет существовать этот элитный, чудовищно опасный кавалерийский корпус. Если бы хотя бы треть этих кирасир вырвалась из капкана и ушла под защиту пушек крепости Або, они стали бы костью в горле русской армии. Из них сформировали бы летучие отряды, которые непрерывно резали бы коммуникации, жгли обозы и перехватывали фуражиров ушедшего вперед войска. Поэтому Голицын не имел права отпускать никого.

Только добить. Растоптать в кровавую грязь.

Еще немного времени. Еще несколько удачно легших снарядов. Еще шесть-семь безупречных штуцерных залпов – и шведская кавалерия станет лишь строчкой в списках безвозвратных потерь.

Матюшкин бросил взгляд на фланги, скрытые за лесопосадкой. Там, вцепившись в поводья рвущихся в бой коней, ждали своего часа легкие части. Как только шведы дрогнут и побегут, наступит время преследования. В дело пойдут уланы и дикая, необузданная конница башкир.

Их было немного, около тысячи сабель, но эти дети степей воевали страшно, сноровисто и безжалостно. Даже высокомерный Голицын, считавший себя просвещенным и цивилизованным европейским полководцем, не мог не признать: когда дело доходит до того, чтобы гнать и дорезать сломленного врага, лучше степняков с их кривыми саблями и арканами не найти никого. Они уже чуяли кровь.

– Командуйте срочную атаку кавалерии по флангам неприятеля! – выкрикнул Голицын, не в силах скрыть внезапно вспыхнувший, почти мальчишеский азарт. Глаза главнокомандующего лихорадочно блестели.

Он жаждал закончить это сражение красиво. На высокой, звенящей ноте, чтобы в петербургских домах, да и в любых европейских, никто и никогда не посмел упрекнуть его в том, что он выиграл баталию, прячась за спинами пушкарей. Фельдмаршал был человеком старой, рыцарской закалки. В его системе координат бой, в котором дело не дошло до яростной сшибки грудь в грудь, где металл не ударился о металл, а клинки не окрасились горячей кровью, считался «неправильным», почти бесчестным. И ради этой кровавой эстетики он прямо сейчас совершал роковую, чудовищную ошибку.

Матюшкин побледнел. Скулы генерал-лейтенанта нервно дернулись.

– Господин командующий! – он резко шагнул к Голицыну, игнорируя субординацию. – Выражаю категорическое негодование вашим приказом! Какая атака⁈ Дайте артиллерии и егерям еще пятнадцать-двадцать минут, и от шведского авангарда останется только кровавое месиво! А конницу отправьте в глубокий обход, чтобы отрезать им пути к отступлению к крепости. Это единственно верное решение, сберегающее жизни наших людей!

Генерал-лейтенант выпалил это на одном дыхании, злой скороговоркой. Он прекрасно знал, что Голицын на дух не переносит критики, особенно от него – Матюшкина, которого старый фельдмаршал втайне считал несправедливо возвысившимся «выскочкой» и фаворитом новой эпохи.

Лицо Голицына пошло красными пятнами гнева.

– Пока я здесь командующий, генерал, вы будете беспрекословно выполнять мои приказы! – его голос лязгнул металлом. – Сигнал кавалерии!

– Извольте. Но в своем докладе Государю я в точности отображу наше с вами жесточайшее противоречие, – ледяным тоном, глядя прямо в глаза командующему, отчеканил Матюшкин.

Запели горны.

Русская кавалерия сорвалась с места. Матюшкину было физически больно на это смотреть. Конные полки, наполовину укомплектованные молодыми, недостаточно обкатанными в конном строю солдатами, начали стремительно терять идеальную линию атаки. Несмотря на отчаянные крики офицеров, сыплющих проклятиями, лавина шла неровно, рвано.

И хуже всего было то, что уже через минуту по всей линии русских траншей понеслись истошные команды: – Отставить огонь! Пушки молчать! Штуцерным – стволы в землю!

Артиллеристы со злым бессилием отшатывались от заряженных орудий. Штуцерники опускали дымящиеся ружья. Еще мгновение – и русские стрелки начали бы косить своих же всадников, влетающих в зону поражения. На поле повисла жуткая, неестественная тишина, сквозь которую нарастал лишь глухой, утробный гул тысяч копыт.

Численное превосходство было на стороне русской кавалерии. Они с размаху, с диким хрустом и лязгом врубились в израненные, но не сломленные ряды шведов.

И тут выяснилось страшное. Шведы, потерявшие половину людей под огнем шрапнели, даже не помышляли о том, чтобы бежать. Загнанные в угол, оглушенные, они решили продать свои жизни по самой высокой цене. Это были последние по-настоящему страшные шведские рубаки, потомки тех самых «каролинцев» Карла XII, что целое столетие наводили леденящий ужас на всю Европу.

Матюшкин до хруста в пальцах сжал медный тубус зрительной трубы и прильнул к окуляру.

Там, в пороховом дыму, кипел настоящий ад. Смешались кони, люди, сабли, кирасы. Шведы действовали палашами с пугающей, механической точностью, вспарывая животы лошадям, стягивая русских всадников на землю и добивая их тяжелыми клинками. Да, русские воины бились героически. Они не уступали врагу ни в ярости, ни в силе духа, опьяненные гордостью Победителей – тех, кто двадцать лет назад уже сломал хребет этой северной империи. Но они гибли. Гибли десятками там, где могли бы спокойно наблюдать, как работу доделывает свинец.

– Какая бессмысленная бойня… – глухо пробурчал Матюшкин, не отрываясь от трубы. – Этих потерь можно было избежать. Ни одной капли нашей крови не должно было там пролиться.

Голицын молчал. Его тяжелый вороной жеребец, чувствуя нервозность хозяина и пьянящий запах близкой крови, непрерывно гарцевал, грыз удила и всхрапывал. Фельдмаршал с силой натягивал поводья, пытаясь успокоить животное, но на самом деле он пытался усмирить подступающее чувство вины.