Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Керчь.

5 мая 1726 года.

Приближаясь к вражескому порту, корабли не замерли в гробовой тишине. Не было и картинного ожидания боя, и уж тем более никто не высовывал вороненые стволы штуцеров и многозарядных пистолетов из-за высоких бортов. Внешне все выглядело так же, как и час назад.

То, что не было не видным, оказывалось тяжелым. Сражение уже шло, но внутри тех мужчин, русских воинов, которые понимали, что их ждет. Не все вернутся, а может быть и так, что никто. Но все действовали и не показывали волнений и сомнений.

И только человек, точно знающий, куда смотреть, или же проницательный театральный режиссер смогли бы заметить, насколько разительно изменилось поведение этих людей. Они подобрались, словно хищники, готовые к смертельному прыжку.

Матросы и десантники всё так же переговаривались на палубах, изображая турецкий экипаж, но теперь это было совсем иначе. Рубленые, заученные до автоматизма фразы резко отличались от того живого, небрежного говора, которым они подбадривали друг друга еще недавно. Исчезли смех и грубоватые шутки. Даже свирепый корабельный боцман умолк и больше не угрожал нерадивым матросам засунуть тяжелый якорь в те физиологические места, которые природой явно не предназначались для хранения корабельного имущества.

В окуляре трубы вновь отчетливо мелькнули огоньки: три коротких и один затяжной сигнал. Это означало главное – всё идет строго по плану. На берегу нет ни малейших признаков того, что турецкое командование, стягивающее сейчас огромные силы в Керчь, засуетилось или прознало о готовящейся беспрецедентной русской диверсии.

Ночные минуты стали вязкими и тягучими, как густой кисель. Корней Чеботарь, командующий операцией в чине майора, поймав себя на этой мысли, вдруг ощутил приступ голода и подумал, что с огромным удовольствием прямо сейчас употребил бы тарелку этого полунапитка-полукаши. Киселя. Но идти в штыковой бой с набитым желудком означало грубо попрать ту саму воинскую науку выживания, которую лично вбивал в них Петр Алексеевич.

Да и не только он. Самое главное, что сделал государь при создании этого отряда, – он маниакально искал по всей стране уникальных бойцов. Людей, виртуозно владевших различными школами и ухватками рукопашного боя. Император собирал этот опыт по крупицам и сам лично показывал им приемы эффективного военно-прикладного боя, где главной целью было не красивое фехтование, а быстрое уничтожение противника.

– Пока нет сигнала ни от турок, ни от наших, – сказал капитан корабля, шхуны, унтер-лейтенант Дмитрий Яковлевич Лаптев.

Молодое, двадцатипятилетнее дарование, был перспективным, как и многие морские офицеры, которых взяли в резерв кадров для создания Черноморского флота. Ну в случае, если… или когда, появятся русские корабли в Черном море. Чтобы как можно быстрее формировать команды.

Но Лаптеву повезло. Или чего-то Корней не знает. Этого капитана утвердил на операцию сам государь.

– Турка безалаберный… – подтвердил Корней.

По строгим турецким правилам подхода судов, с берега Керчи прямо сейчас должен был прозвучать холостой залп береговых орудий, требующий от прибывших кораблей идентификации. Должен был. Но его не последовало.

Если и был на свете народ, который относился к своей караульной и воинской службе еще более разгильдяйски, чем русские допетровских времен, – то это были турки.

Правда, сами русские после всех безжалостных реформ Петра Алексеевича всё больше становились похожи на жестко дисциплинированную европейскую армию. Но при этом, к счастью, они до конца так и не растеряли тот исконный, непредсказуемый русский дух, железную волю и природную смекалку, которая веками выручала Россию в бесконечных войнах с внешним и внутренним врагом.

Корабли подходили к причалу практически в полной тишине, словно темные призраки, скользящие по черной воде. Понадобилось еще какое-то время, чтобы в густом ночном мраке аккуратно нащупать подходящее место для швартовки.

Когда со шлюпа наконец полетели тяжелые влажные канаты, с глухим стуком ударившись о деревянные причальные тумбы, навстречу прибывшим нехотя выдвинулась небольшая делегация из портовой таможни и службы охраны.

Сонный, донельзя раздраженный турецкий офицер в наспех накинутом плаще, все же начал моросить дождь, пролаял что-то настолько нечленораздельное, что даже его родные земляки вряд ли смогли бы разобрать смысл приказа. Мало того, что как таковой классический турецкий язык еще не сложился, потому многие говорят с жуткими акцентами, а еще и употребляют непонятные местечковые слова. Так еще и сонный, похоже, что не трезвый и не обязательно от алкоголя… Такой себе офицер.

Вперед, тяжело ступая по доскам причала, вышел таможенник. Сперва он явно собирался передать эту «привилегию» офицеру, но тот явно желал быстрее отправится в дежурную комнату для спокойного сна. Но и таможенник, этот полноватый, невысокого роста человек, всем своим видом демонстрировал крайнюю степень отвращения к необходимости нести службу глубокой ночью.

Да и в целом последние месяцы не приносили этому турецкому чиновнику ничего, кроме расстройств. Его левые доходы катастрофически упали. И дело было даже не в том, что торговые суда перестали заходить в Керчь – хотя и это играло свою роль.

Просто после того, как основную часть Крымского полуострова заняли русские войска, официальная морская торговля здесь практически сошла на нет. А гоняться по всему побережью за многочисленными ушлыми контрабандистами, которые еще недавно вполне легально занимались коммерцией, турки посчитали делом хлопотным и совершенно ненужным. Зачем распылять и без того скудные силы?

Продлись такая плачевная ситуация еще пару месяцев, и таможенник, того и гляди, даже скинул бы немного в весе. В том самом драгоценном, выпестованном сытой жизнью весе, который его самого нисколько не смущал, а, напротив, служил мерилом статуса.

– Бумаги, – хрипло и лениво потребовал чиновник, протягивая пухлую руку.

Капитан корабля без лишней суеты предоставил ему требуемые документы. Подделать их для петербургских мастеров не составило ровным счетом никакого труда. Здесь, на южных рубежах, еще не знали никаких сложных водяных знаков, мудреных тиснений или трудновоспроизводимых печатей.

Да и, по правде говоря, сами предоставленные бумаги были практически подлинными. В Петербурге просто виртуозно, буква к букве, восстановили оригинальные документы захваченного шлюпа. Проблема была лишь в том, что старые бумаги настолько вымокли в морской воде, что предъявлять их было нельзя – все надписи безнадежно расплылись. Когда этот шлюп брали на абордаж, турецкий капитан в отчаянии выбросил судовой журнал и документы за борт, наивно полагая, что так они не достанутся врагу. Но он просчитался: среди русских десантников нашлись те, кто не раздумывая нырнул в ледяную воду за бесценными бумагами.

Таможенник поднес листы поближе к тусклому свету масляного фонаря.

– Ты грек? – подозрительно прищурившись, спросил он, сверля капитана узкими, заплывшими жиром глазками.

– По матери – да, только грек, – спокойно и с достоинством ответил Ахиллесиус Аристобул. – Но верую в Аллаха как в Бога единого, и в Мухаммеда, пророка Его. Мой отец принял меня в истинную веру.

Здесь и сейчас никакого грека Ахиллесиуса не существовало. Он безупречно, вжившись в шкуру до мельчайших жестов, отыгрывал лояльного империи Мухаммада аль-Фаради.

Таможенник еще немного посверлил тяжелым взглядом вышедших на палубу матросов, на секунду задержал подозрительное внимание на замершем в тени Корнее, но затем мысленно махнул рукой. В конце концов, не в его юрисдикции досматривать этих странных людей, с которых за такой немаленький корабль даже жалкого золотого в карман не стрясешь. Это грязное дело военных.

А вот военный офицер как раз в этот момент широко и откровенно зевнул, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на проверки. Единственное, чего он сейчас страстно желал – это поскорее вернуться в теплую дежурку, добраться до мягких подушек и продолжить свой прерванный сон.

– Разгружаться будете сами, – брезгливо бросил таможенник, возвращая бумаги капитану. – Наши портовые грузчики и без того перегружены дневными работами. Ночью возиться никто не станет.

– Уважаемый, ну зачем же ты так суров? – мягко, с легкой укоризной в голосе запел «Мухаммад». – Разве же не устали мои моряки после такого перехода? Приведи сюда всех грузчиков, кто только есть в порту. Если хочешь, даже свою охрану можешь привести! Но мне нужно разгрузиться как можно быстрее. Ты же видел в бумагах, что часть этого груза предназначается для Азова? Я очень спешу туда. До нас дошли верные слухи, что русские собираются по Дону попробовать подойти к азовским стенам. Времени в обрез. Медлить нельзя.

Говоря это и отыгрывая свою роль с безупречной убедительностью, «греческий капитан» медленно, чтобы все успели оценить жест, извлек из-под плаща увесистый мешочек с серебром и вложил его в пухлые руки таможенника. Затем последовал второй мешочек – чуть поменьше, – который перекочевал прямо в ладонь турецкого офицера.

– Пусть твои люди придут сейчас, чтобы к утру мы уже могли отбыть, – веско добавил Ахиллесиус.

Глаза таможенника алчно заблестели в полумраке. Как же давно этот чиновник не получал хорошей взятки, которую искренне считал обязательным дополнением к своей должности! Турецкий офицер, поначалу нахмурившийся из-за размера своего мешочка, незаметно заглянул внутрь. Его недовольство мгновенно испарилось: там тускло блестело золото. Тяжелые дукаты, чья ценность многократно превосходила всё то серебро, которое сейчас жадно пересчитывал портовый чиновник.

Сонливую одурь военного как рукой сняло. Золото ослепило его, заглушив любые подозрения.

И уже очень скоро у бортов трех русских кораблей, над которыми обманчиво полоскались турецкие флаги, закипела жизнь. На причал, привлеченная щедрой платой и окриками начальства, высыпала невероятная толпа: грузчики, портовые рабочие, а главное – весь ночной караул порта. Охранников было не так уж много, но ключевым успехом стало то, что сейчас они собрались здесь практически в полном составе, стянувшись в одну точку, прямо под стволы невидимых врагов.

А уж с теми немногими турками, кто мог остаться на дальних постах, должна была без шума расправиться та самая группа нелегалов, заброшенная в Керчь еще два месяца назад. Чеботарь скользнул цепким взглядом по толпе и едва заметно прищурился: одно из измазанных сажей лиц портовых грузчиков показалось ему до боли знакомым. Свои.

Но Корней не выдал себя ни единым мускулом. Он возвышался на палубе, как изваяние, стараясь выглядеть максимально надменным и взирая на копошащихся внизу людей с ледяным высокомерием. Только такой подчеркнутой, брезгливой отстраненностью можно было оправдать то, что командир отряда грозных янычар – а именно в эту форму был облачен Чеботарь – хранит презрительное молчание и не снисходит до разговоров с чернью.

Турки суетились, подтаскивая сходни. Время пришло.

– Начинайте, – бросил Чеботарь тихо, почти одними губами, словно невзначай проходя мимо одного из своих десятников.

Прошла секунда. Другая. Господи, как же невыносимо тяжело ждать этого мгновения – срыва пружины, развязки, кульминации. Намного проще находиться в самом пекле боя, где звериные инстинкты берут верх, где остается лишь одна простая истина: убивай врагов и не дай убить себя. Это тягучее, выжигающее нервы ожидание всегда было самым скверным. Но оно растворилось, исчезло без следа сразу же после первого сухого щелчка.

Неожиданно для самих турок, прямо из темноты нависающих бортов, угрожающе защелкали десятки арбалетов. Бойцы особого отряда, словно призраки, бесшумно и массово выросли у правого борта шлюпа. Точно такая же смертоносная стена поднялась и на палубах обеих галер.

Многозарядные арбалеты – гениальная инженерная мысль, способная выпустить восемь смертоносных болтов менее чем за двадцать секунд, – оказались идеальным оружием для этой кровавой толчеи. Дистанция в жалкие двадцать-тридцать метров не оставляла врагу ни единого шанса. Стальные болты с влажным хрустом вбивались в турецкую плоть, прошивая тела насквозь. А скорострельность в восемь выстрелов за пятнадцать секунд – это как модифицированная кома в руках Смерти.

Внизу раздались первые вопли. Кто-то из османов, сообразив, что они попали в чудовищную бойню, в панике закричал, взывая о помощи. Но одно дело – крик, который тут же обрывался кровавым бульканьем, потому что по каждому открывшему рот мгновенно, с пугающей точностью отрабатывали сразу два-три русских стрелка. И совсем другое дело, если бы русские открыли огонь из огнестрельного оружия – грохот пороховых залпов разорвал бы ночную тишину на многие мили вокруг. Но стрельбы не было. Только свист рассекаемого воздуха, глухие удары болтов и предсмертные хрипы.

Когда арбалеты опустели, началась вторая фаза. Слаженно, не теряя ни секунды, бойцы особого отряда черными тенями посыпались на причал.

Они работали убийственными «тройками». В тусклом свете блеснула сталь даже не коротких мечей, а длинных, хищных кинжалов. Это была не просто драка – это была безжалостная, методичная зачистка. Русские воины долгими месяцами, до кровавых мозолей и порванных жил тренировались делать именно то, чем занимались сейчас.

Они двигались со смертоносной грацией, прикрывая спины друг друга. К этому бою воины готовились и морально и тренировались долго, натужно. Сейчас самый главный их экзамен.

У растерявшихся, обезумевших от ужаса турок не было ни единого шанса против этой идеальной машины смерти. Те немногие, кто пытался бежать во тьму, тут же падали с пробитыми спинами – их хладнокровно снимали оставшиеся на бортах снайперы с мощными одиночными арбалетами.

Чуть больше минуты. Столько потребовалось императорскому спецназу.

Тишина, нарушаемая лишь плеском волн, вновь опустилась на порт. Весь причал был густо усеян чужими телами. Захлебываясь кровью, у ног Корнея лежал еще недавно надменный турецкий офицер, так и не выпустивший из мертвой руки мешочек с русским золотом.

Плацдарм был взят. В русском отряде оказалось всего двое легкораненых. Экзамен Петра Великого был сдан блестяще.

Трупы убитых османов даже не стали прятать – на это просто не было времени, да и нужды. Десяток бойцов лишь брезгливо столкнули тяжелые, истекающие кровью тела с причала в темную, холодную воду залива. Глухие всплески потонули в монотонном шуме прибоя. Плацдарм был чист. Три сотни теней, три сотни до предела сжатых пружин, готовых сорваться по первому же знаку, безмолвно выстроились в походный порядок.

Корней Чеботарь, не тратя времени на долгие речи, лишь резко взмахнул рукой, разрубая ночной воздух. Отряд мгновенно, как по волшебству, разбился на три неравные части.

Первая, самая малочисленная – полсотни бойцов под командованием молодого унтер-лейтенанта Дмитрия Лаптева и «грека» Ахиллесиуса – оставалась здесь, на причалах. Их задачей было намертво закрепиться в порту, захватить береговые батареи и, в случае непредвиденного подхода вражеских кораблей, встретить их огнем в упор.

Но самое главное – не дать командам тех турецких кораблей, особенно трех фрегатов, вернуться на причалы и оказать сопротивление. Это бы полностью изменило бы положение дел, резко, считай что до нуля, снижая вероятность успешной операции.

Лаптев, еще полчаса назад нервно ругавшийся сквозь зубы, сейчас преобразился. Бледность сошла с его лица, уступив место хищной, сосредоточенной маске. Он молча кивнул Корнею, принимая командование, и тут же начал расставлять своих людей за штабелями невывезенных грузов и бочками с провиантом.

Две другие группы, слившись в единый стальной клин, бесшумным скоком устремились вглубь спящего города, к массивным сухопутным воротам Керченской крепости. Именно эти ворота, кованые, высотой в три человеческих роста, запирали город со стороны степи. И именно их нужно было распахнуть настежь, чтобы впустить в Керчь основные силы.

Узкие, извилистые улочки Керчи воняли гнилой рыбой, конским навозом и кислым дымом жаровен. Тут было уже много людей. Турки насыщали свои крепости не только поолнением гарнизонов, но, по всей видимости, турки собирались использовать Керчь, как плацдарм для наступления в Крыму.

Глава 14

Керчь.

5 мая 1726 года.

Отряд продвигался с пугающей скоростью, прижимаясь к глинобитным, реже к каменным, стенам. Если где-то впереди заливалась хриплым лаем бродячая собака, в темноту неслышно скользил один из передовых дозорных. Раздавался короткий влажный хруст, слабое скуление, и тишина возвращалась.

Такое же было и с людьми, становящимися случайными свидетелями русского триумфа, или позорного поражения, трагедии, или же проявления недосягаемого профессионализма солдат Петра. Пока что еще и не понять что это именно такое. Хотя начало положено, как и уложены, частью скинуты в море, те, кто был призван не спать в порту и бдить.

Оставались еще такие же, «бдящие турки», на стенах города, у ворот Керчи, если которые не открыть, то операция, блестяще начатая, трагически закончится.

Город спал. Перегруженный, по всей видимости и не только войсками, но и немалым числом крымских татар, приспособившихся жить в кибитках на и без того узких дорогах Керчи, удивительно, как тут еще не начались массовые эпидемии, как минимум двух зараз, нередко бытующих в таких условиях: черной оспы и чумы. Но если уж что…

Это не гуманно, не человечно, но есть и такое решение, что если вот так не удастся взять город, то последуют и другие действия. Но Керчь должна пасть, иначе эту войну не выиграть. Вот такие расклады ставились перед героями России, идущими через многие завалы, застройки и нагромождения на дорогах Керчи к воротам.

Корней Чеботарь остановился у единственного здания Керчи, готового поспорить в вопросе высоты зданий с минаретами. Тут будет выстроена, на случай, если не удастся открыть ворота крепости и удержать их какое-то время, оборона.

Как раз дом градоначальника, как и другие богатые дома рядом с ним, строились, словно бы крепости, почти что усадьбами. И этот район, если его плотно взять, не даст никому пройти в порт. И вот тогда и получится, что останется шанс, чтобы помогли отряду, прислали подкрепление. Город брать вот так было бы долго и натужно, но и врагу сладости ситуация не прибавит.

Разбившись на шесть небольших отрядов, сотня Чеботаря, его лучшие, проверенные, ну и земляки, не без этого, зачищали дома рядом, при входе со стороны города в порт. Это было жестоко, но война, особенно тайная, не подразумевает жалости и сомнений. Правило бесчеловечное – но оно на всех – никого за своей спиной не оставлять в живых.

Так что кровь пролилась, порой и та, за которую всю оставшуюся жизнь русским бойцам Богу молится, с совестью своей вести диалоги. Но прямо сейчас – никаких сомнений.

В авангарде двух сотен, направленных к крепостным воротам шел Ерофей Кошка. Сам командующий операцией Корней Чеботарь ловил себя на мысли, что если бы государь прежде его, Корнея, познакомился с Ерофеем, то еще не понять было кто кем командовал бы. Уж больно у Ерофея все справно получалось: и языки учить, и подлому тайному бою обучаться, командовать и принимать решения…

Этот невысокий, жилистый человек, способный передвигаться с грацией дикой рыси, не раз спасал отряд во время тренировок, мелких операциях, на которых отряд натаскивали, делая из него силу, которой, казалось, все можно поручить. Это именно отряд Ерофея смог не только передать оружие сербам, четырем отрядам народных сербских мстителей и одному отряду – скорее все же бандитскому – из греков.

А такая операция была очень сложной в исполнении. Ведь даже русские бойцы оставались в таких отрядах в качестве инструкторов. И скоро, да уже как сербские земли, а вместе с ними и другие, должны заполыхать огнем.

А сейчас Кошка первым оказался у внутреннего периметра стен, окружавших надвратную башню. Ерофей достал из-за пазухи моток тонкого, просмоленного линя с обмотанным тряпицами стальным крюком-кошкой. Короткий взмах, тихий шелест – и крюк намертво впился в деревянный парапет стены.

Ерофей подтянулся, перебирая руками так быстро, словно гравитации для него не существовало. За ним, как муравьи по невидимой тропе, устремились еще пятеро бойцов.

Наверху, кутаясь в теплый, с подкладкой из шерстяной ткани, плащ дремал караульный.

«Правильно! На кой ляд службу правую нести, коли уж ворота закрыты!» – мысленно отчитал Кошка вражеского солдата.

Вот впилось в него, как пиявка, понятие порядка и дисциплины, правильности несения службы, не вырвать без мяса такое странное, для казака, стремление. Даже когда у врага видит разгильдяйство и непорядок, нервничать начинает. И как только могут совместно существовать и дух авантюризма «особых», не всегда просчитанных до мелочей, операций, и вот такое – стремление к полному, уставному, порядку. По истине, пути Господни неисповедимы.

Ерофей, тренируясь особо подтягивать и лазать по канату, да хоть бы и по стене, лихо забрался. И, когда он уже вынырнул из-за зубца стены, движение начали и другие бойцы его отряда.

Кошка вынырнул прямо перед нерадивым турком. И не одним… их тут, оказывается двое. Второй и вовсе в наглую спал, скрутившись в комок, у края стены. Турок, стоящий и подремывавший, но все же ставший, как его товарищ, инстинктивно дернулся, открывая рот для крика, но длинный узкий стилет Кошки уже вошел ему точно под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга. Тело обмякло.

– Хр-р! – храпом «ответил» спящий.

Спокойно, хладнокровно, Кошка приноровился, приставил нож к груди все еще спящего турка и резко, но почти бесшумно, ударил ладонью по рукояти. Лезвие, встретив сперва сильно сопротивление, скоро, словно бы «провалилось», разрезая сердце врага.

Пока всё шло неплохо. Можно было бы сказать, что и по нотам, расписанным императором, другими людьми, кто принимал участие в разработке операции. Но на войне любая, даже самая гениальная партитура имеет свойство рваться. А порой, если один скрипеть, в огромном оркестре, но начнет фальшивить, то вся музыка станет фальшью.

Второй дозор-караул, который должен был находиться на другом конце стены, оказался не там, где ему предписывал устав. Очевидно, мучимый жаждой или естественной нуждой, он спускался по каменной лестнице и нос к носу столкнулся со Степаном по прозвищу «Гвоздь» – бывшим уральским казаком, а ныне одним из лучших диверсантов Чеботаря.

Степан был мастером ножевого боя, но турок, здоровенный, обветренный янычар, среагировал звериным чутьем. Он не стал выхватывать саблю, а просто с размаху ударил Степана кованым сапогом в грудь, отбрасывая его вниз по ступеням, и во всю мощь своих легких закричал.

Этот крик разорвал ночную тишину Керчи, словно пушечный выстрел. И хотя Степан, кувыркнувшись через спину, мгновенно метнул нож, точно поразив турка в горло, дело было сделано. Тревога взметнулась над крепостью. Где-то в глубине казарм истошно запел боевой рожок, ему тут же ответил другой.

– Пошли, пошли, пошли! – рявкнул Кошка, отбрасывая в сторону всякую скрытность. Теперь всё решали только грубая сила, скорость и свинец.

И это еще огромный успех и явно же проявление профессионализма, что до сих пор, отряды тихо работали, решая свои задачи. И почти все уже решены и зачищен элитный квартал у порта, вырезаны те рабовладельцы, что, как оказалось, имели загоны, а там… Люди, православные, по большей части.

Русский передовой отряд Кошки не знал об успехах командира, Чеботаря, у него время рванула в такой скач, что крайне трудно угнаться. Но нужно… хоть на минуту, на полминуты, однако, опережать врага. В это теперь только залог успеха операции, сохранения жизней боевых братьев.

Лавиной выплеснулся из узких улочек на широкую площадь перед воротами люд. Не всегда военный. И зеваки откровенные, любопытствующие, кто не спал, решили узнать, что происходит. Здесь не было места хитроумным маневрам. Задачей было захватить надвратные механизмы и поднять тяжелую дубовую решетку, а затем открыть створки.

И насколько помогали, или вредили планам многие люди, вышедшие посмотреть что за крики такие… Тут, у ворот скопилось немало, даже излишне много, телег, людей, товаров и пожитков. Опять же сработала безалаберность, ну и в какой-то степени, алчность и жадность, турок.

Стража не пропускала в город за просто так. Требовала мзду за проходы. И те, кто прибывал в крепость под вечер, часто тут, рядом с воротами и оставались спать. Пока не придет начальник стражи, пока он сам лично, ибо нет доверия, не возьмет со всех мзду, никого не пропустят. Ну кроме как важных людей, связываться с которыми не в интересах страже.

– Гранаты, – приказал Кошка.

Отряд занял надвратную часть стены. В низ пока не спускался. Да и есть ли смысл, когда там становится все больше людей.

В дверях караульного помещения, у самих ворот, показались первые полуодетые османы с факелами и мушкетами.

– Поджигай! – скомандовал Ерофей.

Скоро раздались взрывы гранат, окончательно похоронивших не только тех людей, которые создавали толпу внизу ворот, но и городскую предрассветную тишину.

– Сигнал! – скомандовал Кошка, когда, сразу же после гранат, его бойцы стали добивать из пистолетов и штуцеров оставшихся в живых врагов, да и обывателей, которые тут по злому року оказались, но оставлять в живых которых опасно.

Вверх одна за одной устремились зажженные стрелы. Там, укрытые холмами, кустами и редкими деревьями, уже на изготовке были русские драгуны и не только они.

Слитный залп штуцеров, наконец-то пущенных в ход, снес остававшихся внизу людей, как ураган сухие листья. Кровь брызнула на беленые стены.

– К механизму! – орал Кошка, лично разрубая лицо какому-то янычару тяжелым палашом. – Игнат, крути вал!

По стене с двух сторон уже бежали сюда, к воротам, защитники. Русские бойцы стали в две линии на узкой стене, изготовились к стрельбе.

– Ба-бах! – первый залп снес бегущих янычар. Вторые повременили с героической смертью, остановились, стали прятаться за пушки, за…

Одну из пушек враги стали разворачивать.

– Бах! Бах! – отработали меткие стрелки, следящие за наиболее резвыми и бойкими врагами.

Между тем, главное – это открыть ворота. Уже сейчас должны набирать скорость русские драгуны, спешат сюда. И если не будет прохода, если надвратные пушки не ударят, а ворота останутся открытыми, то считай, что город взят. Ну а не получится… ставки еще выросли и теперь может случится вовсе катастрофа. И насколько она вероятна зависело от одного человека.

Игнат – человек-гора, бывший кузнец из-под Тулы, чьи руки напоминали узловатые стволы вековых дубов, – бросился к огромному деревянному колесу подъемного механизма. Рядом с ним встали еще трое. Они навалились на рукояти, мышцы вздулись под суконными рубахами. Заскрежетали несмазанные шестерни, толстые цепи натянулись, как струны, и тяжелая кованая решетка, отделяющая город от внешнего мира, медленно, с неохотным стоном поползла вверх.

Но гарнизон уже проснулся окончательно. Со всех сторон на площадь перед воротами выбегали десятки, сотни турецких солдат. Завязалась страшная, беспощадная рукопашная мясорубка. Двести русских бойцов выстроили полукруг перед воротами, ощетинившись сталью и огнем, защищая тех, кто крутил ворот. Частью успели забаррикадироваться, что помогало концентрировать малые силы, не критично уступая врагу.

С надвратной части стены то и дело раздавались выстрелы. Штуцерники, русские меткие стрелки, делали свое дело. Они истребляли офицеров, тех, кто мог организовать толпу турок и татар, бывшую внизу.

Степан «Гвоздь», тяжело припадая на ушибленную грудь, орудовал двумя короткими тесаками. Он танцевал в этой толпе, подрезая сухожилия, вспарывая животы, уворачиваясь от неуклюжих ударов тяжелых сабель. Но врагов было слишком много.

Длинная алебарда ударила его в бок, пробив легкое. Степан захрипел, выплевывая розовую пену, но не упал. Схватившись окровавленными руками за древко алебарды, он притянул к себе опешившего турка и вгрызся зубами ему в лицо, одновременно всаживая тесак ему под ребра. Так они и осели на брусчатку, сплетясь в смертельном объятии.

Огонь со стен усилился. Это, пусть издали, но понимая, что происходит, били янычары и другие пешцы врага. В ответ их истребляли русские надстенные заслоны из людей. Но турки не считались с потерями, они понимали, что теряют город. Жесткая воля русского воина Степана, уже раненного, но исполняющего свой долг, ломала хребет турецкой крепости, делая из нее русскую.

Пули щелкали по камням, высекая искры. Двое бойцов, помогавших Игнату крутить колесо, упали замертво один за другим – одному снесло полчерепа, второму пуля пробила шею.

Решетка поднялась лишь наполовину. Если бросить колесо сейчас – стопор не выдержит, и многотонная конструкция рухнет вниз, похоронив под собой все надежды на успех.

– Держи, Игнат! Ради Христа, держи! – крикнул Кошка, стреляя с двух рук из пистолетов в напирающую толпу.

Игнат зарычал – страшно, низко, по-звериному. Он в одиночку удерживал гигантское колесо, навалившись на него всем своим колоссальным весом. Жилы на его шее вздулись толщиной с палец, лицо стало багровым.

К механизму прорвался высокий турецкий офицер в кольчуге. Он занес саблю для удара. Игнат не мог отпустить колесо, не мог защититься. Удар пришелся ему прямо в плечо, разрубив ключицу. Кузнец даже не вскрикнул, лишь утробно хрюкнул, но рук не разжал. В ту же секунду подоспевший Ерофей Кошка всадил турку стилет в глазницу, но было поздно – следом прорвались еще двое османов.

Они кололи гиганта копьями, словно заправленные пикадоры на корриде. Одно копье вошло Игнату в бедро, другое пробило бок. Кровь хлестала из него ручьями, заливая деревянный вал. Но этот русский исполин, казалось, был выкован из того же чугуна, что и цепи подъемника. Он не падал. Когда его ноги окончательно подогнулись, Игнат просто всунул свое широкое тело, свои кости и плоть, между толстыми спицами колеса и каменной станиной. Раздался тошнотворный хруст ломающихся ребер.

Механизм, готовый сорваться и опустить решетку, намертво заклинило телом мертвого героя. Решетка осталась висеть. Путь был открыт.

Но защитников ворот оставалось всё меньше. Триста спартанцев Петра Великого таяли в этом котле. Кошка тяжело дышал, его лицо было залито чужой кровью. Он понимал, что они продержатся еще от силы пять минут. Силы были на исходе, руки отваливались от усталости.

Там, на стене, уже началась кровавая баня. Защитники завалили своими телами русские заслоны, но смогли войти в ближний бой. И это была схватка двух сил, лучших, может и в мире, воинов. Янычары – точно не подарок для русского воина. Но и православные бойцы нынче стали зубодробительным противником для янычар, даже в ближнем бою.