Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

До него начало доходить. Но, запертый в своей устаревшей системе координат, Голицын признавался себе лишь в том, что поспешил. «Надо было дать еще два-три залпа, – лихорадочно думал он. – Пусть бы воздушные бомбы выкосили еще сотню-другую, а уже потом пускать конницу…» Признать, что кавалерийская атака здесь была не нужна в принципе, его гордость не позволяла.

В окуляре Матюшкина шведы начали прорубать кровавую просеку в русском строю, пытаясь вырваться из клещей.

– Пустите в бой свежую кавалерию! Бросайте резерв! – сквозь сцепленные зубы процедил Матюшкин, поворачиваясь к фельдмаршалу. В его голосе уже не было злости, только сухой, профессиональный расчет. Нужно было затыкать брешь.

Голицын перестал дергать поводья. Он обмяк в седле, словно постарев за эту минуту на десять лет.

– У меня… нет больше кавалерии, – тихо, стараясь сохранить остатки достоинства, ответил главнокомандующий.

Тон, которым это было сказано, говорил красноречивее любых оправданий. Если бы Михаил Михайлович был уверен в своей правоте, он бы сорвался на крик, жестко поставил бы дерзкого зама на место, напомнил бы о субординации. Но сейчас его тихий голос был фактическим признанием собственного поражения на фоне общей, такой кровавой и тяжелой победы.

– Тогда мы рискуем проиграть. И вся политика государя пойдет прахом, – сказал Матюшкин.

– Это фортуна, – улыбнушись, разведя руками, сказал Голицын. – Она изменчива.

– Это предательство…

Глава 3

Окрестности крепости Або.

3 марта 1726 год.

– Вы меня предателем назвали? – взъярился Голицын.

– За это прошу простить. Если только вы поймете, как выровнять положение можно, – сказал Матюшкин.

– Весь во внимании!

– У вас в резерве башкиры и две сотни донских казаков, – жестко напомнил Матюшкин, не сводя потемневших глаз с кровавой мясорубки, в которую превратилось поле боя.

– Разве же это кавалерия? Дикари-с… – презрительно скривился Голицын, надменно поджав губы.

– Господин командующий! – Матюшкин повысил голос, балансируя на грани трибунала за нарушение субординации. – Введите эти свежие силы немедленно, чтобы они переломили ход сшибки! Прямо сейчас, под шведскими палашами, гибнет цвет нашей регулярной армии. Те офицеры и солдаты, которые до зарезу будут нужны Государю и Отечеству в грядущей войне с турками! Вы размениваете золото на медь!

– Извольте распоряжаться! – Голицын резко отвернулся, нехотя, словно отмахиваясь от назойливой мухи, бросил разрешение. – Если у вас такая вера в то, что степные дикари хоть на что-то способны.

Матюшкину не нужно было повторять дважды. Сигнал ушел мгновенно.

Уже очень скоро из-за спасительной линии леса, лавиной, с диким гортанным гиканьем, разбойничьим посвистом и пронзительными криками в свалку вылетела иррегулярная конница. Матюшкин, чей полководческий талант и чутье ритма боя в последнее время раскрывались все ярче, кожей чувствовал – момент для удара выбран безупречно.

Шведы в самом центре кровавого котла как раз начали верить в невозможное. Они почувствовали, что продавливают русскую регулярную конницу, что они способны ее здесь изничтожить. У шведских офицеров, уже распрощавшихся с мыслью прорваться в спасительную крепость, блеснула отчаянная надежда: нанести русским катастрофический урон и организованно отступить на запасные рубежи. Там закрепиться, дождаться идущих на помощь корпусов – и это был бы реальный шанс на сопротивление.

И именно в эту секунду хрупкой шведской надежды во фланг им ударил первобытный ураган.

Менее двух тысяч свежих иррегулярных кавалеристов, закаленных в степных стычках. Башкиры привели сюда самых лучших, самых свирепых своих багатуров. И шведы – элита европейской войны – дрогнули. Психологический слом произошел мгновенно: строй рассыпался, и они хаотично, в панике побежали прочь.

Относительно свежие, низкорослые, но невероятно выносливые кони казаков и башкир играючи настигали великолепных, но в смерть уставших кирасирских жеребцов. Догонять, выбивать из седла и уничтожать бегущего противника – в этом степной коннице не было равных во всем мире. Сейчас они рубили врага с упоением, ведомые не только воинским азартом, но и железным прагматизмом.

Они прекрасно знали закон: все, что они возьмут в бою прямо сейчас, никто у них отнять не посмеет. Государь Император мудро определил лишь налог на добычу – двадцать долей (пять процентов) от всего захваченного отходило казне. Остальное – твое.

И у донцов, и у степняков кузнечное дело развито было слабо из-за нехватки качественной руды, поэтому любой шведский клинок, выкованный из лучшей на тот момент эскольстунской стали, пистолет или прочная кираса были не просто трофеями. Это было целое состояние. Подарок судьбы, гарантия сытой жизни и высочайшего статуса по возвращении в родное кочевье или станицу. Шведская конница сейчас была для них ходячим золотом, и они собирали его, щедро расплачиваясь чужой кровью.

Когда шум резни сместился далеко за холмы, Голицын медленно повернул коня к своему заместителю.

– Генерал-лейтенант, готовьте войско к выступлению, – процедил фельдмаршал сухим, ледяным тоном, всем своим видом показывая, что ничего экстраординарного не произошло. – Сия баталия выиграна. Нынче же нужно наверстать время. Мы отстаем.

Но за этим фасадом скрывалась глубокая, почти детская обида. Матюшкин, единственный старший офицер, находившийся рядом, не снял треуголку, не склонил головы, не произнес льстивых речей и не поздравил главнокомандующего с «великой викторией». Эта холодная тишина подчиненного била по самолюбию Голицына больнее шведской пули, еще туже затягивая узел глухого конфликта между двумя военачальниками.

К вечеру тяжелая, неповоротливая машина русской армии пришла в движение.

На календаре значилось начало марта, но Финляндия не собиралась сдаваться весне. К закату ударил жестокий, пробирающий до костей мороз, намертво сковавший кровавую весеннюю распутицу поля боя. Снега за зиму навалило по колено, и теперь его наст зловеще искрился в багровых лучах уходящего солнца.

Армия выдвигалась тяжело. Потянулись бесконечные, темные на фоне снега колонны измотанной пехоты. Воздух наполнился скрипом сотен полозьев – тяжело груженные обозные сани и лафеты пушек с трудом пробивали себе колею в снежной целине. Лошади оступались, храпели, погонщики хрипло ругались, кутаясь в шубы.

Дыхание десятков тысяч людей и животных поднималось над походными колоннами сплошным сизым маревом, которое тут же таяло в ледяном сумеречном воздухе. Оставляя позади страшное поле, усеянное тысячами замерзающих трупов, войско упрямо вгрызалось в холодную, враждебную пустошь. Впереди, сквозь стылый финский лес, лежал путь север, чтобы обойти с боями с неподготовленной к войне шведской армией и выйти на Стокгольм, огибая Ботнический залив.

А в это время, за спинами военных, шли чиновники. В том числе и представители Тайной канцелярии. Финны читали, ну те из них, один на сотню, или даже меньше, кто умел читать по-шведски, читали вот такие листовки:

'Народ Суоми! Вы угнетались шведским сапогом многие десятилетия. Вас держали за людей второго сорта на вашей же родной земле. Мы пришли освободить вас. Под русским крылом, под покровительством Его Императорского Величества Петра Великого, мы обещаем вам незыблемые вольности, коих вы никогда не имели от Стокгольма!

Отныне ваша земля станет Великим Княжеством Финляндским. Мы обещаем, что шведский язык больше не будет выживать ваше родное слово. Вы получите право говорить, судить и писать в канцеляриях на вашем исконном языке Суоми! Никто не посягнет на вашу веру – святые лютеранские кирхи останутся неприкосновенны, а пасторы будут проповедовать без страха. Ваши сыновья больше не будут пушечным мясом для шведского короля, сгинувшим в польских болотах или немецких землях. Мы освобождаем вас от грабительских шведских военных податей – рекрутской и провиантской! Но вы сможете служить в русской армии, по желанию и за немалое жалование.

Ваши налоги пойдут только на обустройство ваших же городов и дорог. Шведские чиновники, дравшие с вас три шкуры, будут изгнаны, а править вами станут ваши же выборные люди в местных сеймах. Возьмите оружие! Ударьте в спину отступающим шведам, очистите свои леса от их гарнизонов, и вы обретете истинную Родину под надежным и щедрым щитом Российской Империи!'

– так начиналась листовка, одна из сотен тысяч, которые сейчас переводились в походных типографиях и тайно разбрасывались лазутчиками по всем приходам, хуторам и мызам финской земли.

* * *

Выборг.

7 марта 1725 года.

Я взял один из свежеотпечатанных листов, пахнущих свинцом и едкой типографской краской, пробежал глазами по рубленым финским словам и отложил в сторону.

Красиво. Убедительно. И главное – в это хотелось верить. Шведская администрация действительно относилась к финнам как к дикарям-провинциалам, выкачивая из них ресурсы для своих имперских амбиций. Дать им сейчас национальную гордость, свой язык в судах и школах, дать свободу вероисповедания – означало поджечь шведские тылы ярчайшим пламенем партизанской войны.

Но, раздавая эти щедрые посулы, я ни на секунду не забывал о том, чем обернулась подобная доброта в моей прошлой, «реальной» истории.

Александр I, присоединив Финляндию в 1809 году, дал им всё. Слишком много. Свою почту, свою полицию, свои внутренние таможенные кордоны, даже свою армию и валюту – финскую марку, которая была крепче рубля!

Романовы выпестовали государство в государстве. Итог? К началу двадцатого века Российская Империя получила под боком у столицы враждебную территорию. Финляндия стала инкубатором для русских революционеров, идеальным местом для контрабанды оружия и бомб. А потом – 1917 год, независимость, резня русских офицеров в Выборге, линия Маннергейма и тяжелейшая Зимняя война. И… сука… блокадный Ленинград.

Я встал со стула и нервно заходил в комнате. Присутствующий здесь, рядом, на обеде со мной, мой зять, Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, провожал меня взглядом. Он явно не понимал, почему я вдруг сменил настроение.

– Все в порядке, мой друг, все в порядке, – сказал я, присаживаясь за стол и отрезая кусок мяса из стейка.

Но не так легко отказаться от мыслей, тем более, когда мы с Карлушей уже обсудили те обещания, что я даю народу суоми. И, нет. Второй раз на эти грабли Россия не наступит. Моя автономия для народа Суоми будет выглядеть как райские кущи, но состоять из стальных, невидимых капканов.

Я дам им культурную свободу. Пусть поют свои руны, пусть читают Библию на финском, пусть строят свои аккуратные кирхи и гордятся тем, что они не шведы. Я даже дам им местное самоуправление на уровне магистратов.

Но экономики своей у них не будет.

Чтобы не было сепаратизма, финский желудок и финский кошелек должны намертво срастись с Петербургом. Вся финская древесина, их корабельные сосны и деготь пойдут только на русские верфи, причем контракты будут составлены так, что главным покупателем станет казна. Я дам местным купцам и дворянчикам колоссальные льготы для торговли на внутреннем русском рынке. Пусть богатеют! Пусть строят особняки в Гельсингфорсе. Но пусть знают: если они захотят отколоться от Империи – они в ту же секунду станут нищими. Их товары в Европе никому не нужны, там своих шведов и норвежцев хватает.

Никакой отдельной армии. Только егерские батальоны территориальной обороны, вписанные в структуру русской армии, зависимые от наших пороховых заводов и нашей артиллерии. И… со службой вне финских земель. Офицерский корпус будет учиться в Петербурге, в одних кадетских корпусах с русскими дворянами. Я сделаю так, что для амбициозного финского юноши пределом мечтаний будет не местечковый сейм в Або, а эполеты гвардейского полковника или пост в Сенате Российской Империи.

Элиту нужно покупать. Сытая, интегрированная в общерусский рынок буржуазия сама перевешает любых националистов-сепаратистов, потому что революция мешает бизнесу.

А еще… есть у меня такое убеждение, что от слабого центра разбегутся даже такие окраины, что за пару дней обойти пешком можно, выйдя из столицы. А вот от сильного и такие окраины, до которых перекладными больше года добираться, не уйдут. Россия должна быть богатой и сильной. А еще и привлекательной, со своей идей, как «американская мечта».

И добиться такого можно.

Я не остался в Петербурге, предпочтя перенести ставку в Выборг. Этот суровый каменный город был идеальным ключом к Балтике – гораздо ближе к театру военных действий, хотя сама война уже давно откатилась далеко на север, в финские шхеры. Многие в свите шептались, что я поступаю неправильно: дескать, во время судьбоносных для Российской империи событий государь обязан находиться в столице, дабы лично вдохновлять гвардию и Сенат.

Но я считал эти дворцовые политесы абсолютной блажью. Выборг давал мне прямой контроль над логистикой галерного флота и курьерскими линиями. А в Стокгольм… В Стокгольм я съездить еще успею. Но только когда он станет русским протекторатом. Причем въехать в их столицу я планировал не как завоеватель, а как почетный гость – бок о бок с новым шведским королем.

Нет, глотать Швецию целиком я не собирался. На данный момент этот геополитический слон был нам не по зубам – подавимся, да еще и всю Европу против себя сплотим. Тем более что официально у нас полыхала война с Англией. И хотя вчера пришли надежные известия, что наша эскадра, идущая на Мадагаскар, благополучно покинула французский Брест и находится вне досягаемости британских крейсеров метрополии, расслабляться было нельзя. Меня ни на минуту не покидало чувство, что англичане попытаются нагнать конвой и устроить показательную акцию устрашения. Но если они рискнут – умоются кровью. Все корабли Мадагаскарской экспедиции были тайком обшиты дополнительными поясами прочности, а в крюйт-камерах лежали новые, чудовищные по разрушительной силе разрывные бомбы для тяжелых орудий. Британцев ждали очень неприятные сюрпризы.

Но мысли об океанских баталиях пришлось отложить. Только вчера по курьерской эстафете прибыли первые, еще весьма противоречивые реляции из-под Або, где Голицын перемалывал остатки шведской армии. Пора было разыгрывать политическую карту.

Я сидел в глубоком кресле перед жарко натопленным камином выборгской резиденции. Напротив меня, нервно теребя кружева камзола, сидел Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский. Мой зять. «Карлуша».

– Что скажете, мой друг? – негромко спросил я, внимательно изучая его бледное лицо.

Да. Именно он. Единственный человек в Европе, имеющий безупречные, железобетонные притязания на шведскую корону. Карл был сыном Гедвиги Софии – старшей сестры покойного Карла XII. По всем законам престолонаследия именно он должен был сидеть в Стокгольме, а не эта гессенская выскочка Фредрик, муж младшей сестры, подмявший под себя Риксдаг. Или рикстаг все же больше подмял короля. Уже не так и важно. Теперь-то все будет по-другому.

На мой взгляд, посадить Карла на трон было решением изящным и абсолютно беспроигрышным. Он был полностью мой. С потрохами. Особенно после того, как мятеж гольштинской оппозиции был залит кровью и безжалостно задушен коваными сапогами русских драгун. Зависимость герцога от моей воли, моих штыков и моих денег стала абсолютной.

– Ваше Императорское Величество… – голос Карла дрогнул. – Но вы не считаете, что посылая меня сейчас в Стокгольм, вы обрекаете меня на верную гибель? Они растерзают меня! А заодно убьют и вашу дочь, Анну, и ребенка, которого она носит под сердцем!

В его глазах плескался неподдельный животный страх. Боялся ли я за дочь? Конечно. Я не был монстром. Но это не означало, что я позволю такому колоссальному династическому ресурсу пылиться в углу.

Я подался вперед, сцепив пальцы в замок: – Вы мыслите категориями рыцарских романов, Карл. Никто не пошлет вас одного на верную смерть. Вы придете туда не с пустыми руками. Вы придете за спинами тридцати тысяч моих штыков. Но для шведского Риксдага, измученного налогами, инфляцией и гессенским узурпатором, вы станете спасителем! Мы привезем им хлеб. Мы привезем им золото. Мы дадим им мир, о котором они воют уже десять лет. Вы даруете им прощение, а тех аристократов, кто попытается вякнуть…

Я не успел договорить. В тяжелую дубовую дверь кабинета трижды коротко ударили.

Я нахмурился. Шло время утренней корреспонденции. Но согласно жесткому, вбитому палками регламенту, который я лично утвердил для своей Ставки, дежурный адъютант имел право прервать мою аудиенцию лишь в одном случае: если депеша имела гриф наивысшей государственной важности. В противном случае бумаги ждали бы окончания завтрака.

Дверь приоткрылась. Вошедший офицер был бледен. Чеканя шаг, он подошел к столу и положил передо мной небольшой, ровно обрезанный лист плотной бумаги, пахнущий сургучом и дорожной гарью. Дешифровка.

Я взял лист. Глаза быстро пробежали по строчкам.

В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. То, что было изложено на этом клочке бумаги, должно было в ту же секунду всколыхнуть всю Российскую Империю, от Петербурга до Урала. Сдвигались тектонические плиты мировой политики.

Я аккуратно положил лист на сукно стола. Лицо мое оставалось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул.

– На чем мы остановились, мой друг? – спокойным, будничным голосом, будто мне только что доложили о прибытии обоза с фуражом, спросил я у Карла.

Герцог вжался в кресло. Его трясло. Он кожей чувствовал витающее в воздухе напряжение.

– Ваше… Ваше Величество… Что-то случилось? Что-то важное? – сглотнув ком в горле, выдавил он.

Я чуть склонил голову набок, посмотрел на него ледяным, немигающим взглядом и позволил себе легкую, почти вежливую полуулыбку.

– Да сущие пустяки, Карл. Османская Империя начала выдвижение войск из-за Дуная. Султан только что официально объявил России джихад – священную войну всех мусульман. На нас идут двести тысяч янычар и крымчаков. Я же говорю, что сущие пустяки.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как краска окончательно покидает лицо моего гольштинского зятя, и добавил прежним ровным, ледяным тоном:

– Так вот, вернемся к делам шведской короны…

Глава 4

Стокгольм.

12 марта 1726 года.

Резиденция шведских королей, дворец Тре-Крунур, недавно по большей части сгорел, поэтому уже как полгода все необходимые мероприятия и балы проходили во дворце Врангеля.

Пока ещё король Швеции Фредерик I нервно теребил накрахмаленные белоснежные кружева своей рубахи, выступающей из-под щёгольского сюртука. Этот человек и раньше не отличался особым мужеством, решительностью, принципиальностью. А в ходе последних событий, когда немалое количество, в том числе и шведских офицеров, взирало на короля как на символ сопротивления, мужества, несгибаемости, монарх показывал в точности всё наоборот.

Так что те очаги сопротивления, действительно мужественные, которые смогли отстоять целые кварталы Стокгольма и принять круговую оборону, быстро затухали. Они ждали хоть какого-то воззвания от короля, не дождались.

Да и откровенно неожиданное мощнейшее оружие русских деморализовывало настолько сильно, что даже и тот шведский воинственный дух, у некоторых не уступающий смелости и решительности своих предков, и тот был сломлен.

Крайне трудно воевать, когда даже с расстояния в двести шагов от русских позиций ты уже можешь считаться потенциальным мертвецом. Эти русские штуцеры! Это что-то невообразимое. Это как стихия, с которой бороться невозможно.

Как можно бороться с наводнением? Или со штормом? Можно лишь только попробовать спастись от этих напастей, но никак их не предотвратить и не повернуть вспять. А как можно бороться с тем, что ты еще не помышляешь стрелять, а твоих товарищей уже убивают? И до врага, до русских, еще не менее двух минут шагать под бой барабанов. А бежать… так строй же развалится напрочь.

Так что через три дня все очаги сопротивления в Стокгольме и даже в пригородах столицы были ликвидированы. Началось всеобщее русское доминирование в столице шведского королевства.

Собравшиеся люди смотрели на Бориса Августовича Саксонского как на сущего дьявола, который словно бы неожиданно в самом центре Стокгольма вышел из своего адского подземелья, а силы небесного воинства, ведомые архангелами, просто не успели воспрепятствовать.

Вообще переговоры не состоялись раньше, пока у шведских элит, окруженных в правительственном квартале еще оставались надежды, что подойдут полки, дислоцированные неподалеку от столицы и вот они уже решат…

Не решили. Во-первых подходы этих сил не были согласованы и должным образом организованными. Бить разрозненные полки не составляло особого труда. Тем более, что кавалерия уже была отправлена на юг финских земель. А еще и пушки были захвачены десантом Саксонского, как и многие пороховые и вещевые склады.

Так что понадобилось время, как и череда поражений, чтобы все осознали… это конец истории шведского королевства, по крайней мере, в таком формате региональной сверхдержавы. Окончательный конец.

Саксонский сидел на стуле посреди относительно небольшого тронного зала дворца Врангеля. Это было принципиально, чтобы стул русского полководца был хотя бы на несколько дюймов, но выше, чем у шведского короля. Оскорбления были не только в этом.

Сам факт, что он сидел на стуле в присутствии говорил о многом. Ну и как он это делал… сложа ногу на ногу, с вызовом, надменно, взирая на Фредерика Первого.

Уже это отношение к переговорам показывало, что короля у Швеции либо не будет вовсе, либо он будет кем-то другим, а может быть, шведским королём станет русский царь.

Если вчера подобная мысль не просто пугала, а вызывала неконтролируемое негодование у большинства людей, то теперь подумали, что, может, не всё так плохо. Такова уж психология проигравших, которые строят ужасные картины своего будущего. Когда отступает на второй план держава, уже потому, что она кончилась. Но важнее становится личное. А что будет с поместьями? С заводами и мануфактурами?

Русский император, а теперь они старались думать о Петре Алексеевиче именно в таком формате, а не как о дикаре, оказался сильным, в конце концов, он победил сильнейшего короля Швеции Карла XII.

«Петр же великодушный?» – теплилась надежда у шведских элит. – «Он же всегда говорил о Швеции, как о примере, даже систему управления взял почти что полностью шведскую. Да, изменил ее в последний год. Но были же коллегии».

Ведь можно же и вполне себе жить неплохо, если русский, пусть одновременно ещё и шведский, монарх будет находиться где-то далеко от Швеции, пусть даже в Петербурге, от которого до шведской столицы несколько дней пути на корабле. А уже риксдаг сможет проводить ту политику, которая ему нужна.

Так что те, кто ещё вчера кричал, что необходима война с Россией, кто, по сути, эту войну и объявил, сейчас думали в абсолютно другом ключе, прикидывая, какие выгоды может получить Швеция от того, что она теперь станет нет, не вассалом России. На это как раз-таки пойти не хотели. А вот просто объединить две короны под единой головой Петра Алексеевича – это уже приемлемо. Бывало же такое в истории.

Вера… Перед самими переговорами, что показалось, как великая уступка, было объявлено, что вопросы веры рассматриваться не будут. Единственное, что если появятся православные общины будь где, то они гарантируются всеми вероятными соглашениями. Своего рода таким шагом Саксонский предотвращал возможную партизанскую войну. Она уже началась. Но вопрос же в масштабах. Если задеть веру, то в партизаны пойдут многие. А если дать возможность продолжать работать, то скоро бандитские группировки сойдут на нет.

Можно сказать, что в некотором роде царило уныние и отчаяние в тронном зале дворца Врангеля. Но это можно говорить только лишь с оговорками. Всё же определённо это царство уныния не было монолитным и унитарным. Явно же были территории с сепаратизмом, люди, которые пришли сюда с надеждой на общежитие с Россией.

– Я требую, чтобы русские войска покинули мою столицу! – после того как манжеты на рукавах были смяты, когда ноготь на одном из пальцев левой руки был сломан пальцами правой руки, выкрикнул шведский король.

Все смотрели на него, ждали хоть какой реакции. Дождались…

И насколько же это выглядело унизительно. Какая беспомощность, такая слабость, что его жена, Ульрика, которая отдала некогда шведскую корону своему мужу, поморщилась.

Женщина, в которой текла кровь сильнейших шведских королей. Сестра Карла XII, которому, как многие считали, лишь только немного не повезло. Да, ошибку совершил Карл, когда пошёл в Малороссию, рассчитывая, что от мала до велика малороссы будут поддерживать его, оказалось, что это не совсем так.

У этой женщины проступила слеза по щеке, которая поползла вниз, и она не успела среагировать, достать свой белоснежный, но не кружевной, а достаточно грубый мужской платок, лишь только пахнущий кёльнской водой. Слеза упала вниз.

Бессилие. Бессилие правящей династии что-либо изменить.

– Это всё, что может сказать бывший шведский король? – с явным издевательством, без каких-либо пиететов, спросил Саксонский.

Молодости, азарта в нём теперь было больше обычного. Он даже поймал себя на мысли, что обожаемая им, поистине любимая женщина Елизавета Петровна не приносила ему столько удовольствия, сколько победа над великой державой, чья армия еще недавно наводила ужас на Европу. Сейчас, когда он лично диктует условия шведскому королю. Когда он меняет этих королей. Мориц пребывал в эйфории.

В какой-то момент одна гамма эмоций, казалось бы, не связанная с мужским естеством, чуть ли не стала переходить в извращённую форму. Саксонский даже возбуждался на всё на это. Так что и нога положенная на другую ногу помогала скрыть начинавшийся конфуз.

Сейчас ему крайне сложно было взять себя в руки. Но благо, что была чёткая инструкция, которую он проговаривал Петру Ивановичу Скорнякову. И все вопросы, и даже сложные ситуации, которые могли бы возникнуть, они прорабатывали.

Но это не означало, что небольшую дерзость своей волей Борис Августович всё же не проявит.

Молчание повисло в тронном зале. Все смотрели на короля и понимали, насколько это унижение – иметь такого монарха. Нет, ему никто не запрещал и не видел в этом ничего плохого, когда Фредерик менял любовниц, пропадал постоянно в лесах в поисках белого оленя, или розового кабана, или зелёного зайца… а в России, в будущем, назвали бы такое «поймать белку». Пьянства было больше, чем охоты.

В конце концов, и Карл Двенадцатый, будущий ещё мальчишкой, только и занимался тем, что охотился да изучал оказавшуюся для него не особо интересной женскую анатомию. Этот малец, когда грозовые тучи сгустились над Швецией, взял себя в руки и показал такой гениальный полководческий талант… Так что нечто подобное, чудо, ждали и от нынешнего монарха. Ждали, хотя последняя надежда рухнула вот с этим вот выкриком обречённого, слабого и испуганного человека.

– Ну что, я понимаю, что диктовать волю мне. Если кто-то с этим не согласен, мы можем продолжить войну. Только не знаю, насколько вам приходят сведения, всё же вы в полной изоляции и не получали никаких сведений. Но русские войска уже спускаются с самой северной точки Ботнического залива и направляются к Стокгольму. И все те сражения, которые пытались дать ваши войска, все они были выиграны, – генерал-лейтенант русской армии театрально развёл руками и скорчил явно недипломатичную рожицу.

– Но позвольте, крепость Або вами не взята! – выкрикнул явно не по протоколу, хотя какие уж тут, нынешний маршал шведского парламента граф Юсиас Седельхельм.

Он, наверное, оставался единственной фигурой, которая хотя бы могла говорить и имела хоть какой-то политический вес в риксдаге после того, как был убит Горн.

На самом деле граф Седельхельм приложил огромное количество своего влияния, средств, даже собственного серебра, чтобы хоть как-то сплотить депутатов. А то и до гражданской войны недолго, точнее войны всех со всеми.

Борис Августович ещё удерживал достаточно долгую паузу, поедая глазами одного из трёх факторов, которые могли бы хоть какое-то участие и влияние на ситуацию иметь.

– А зачем нам крепость Або? Не вижу смысла никакого её разорять, учитывая то, что она и без того теперь станет одной из союзных России твердынь, – Саксонский сказал это таким тоном, как, наверное, ребёнку говорят разгадку самой простой загадки, когда тот всё не справляется со своей задачей.

В зале установилась тишина. Королева, как ещё один фактор возможного влияния на обстоятельства, молчала. Она использовала все свои внутренние резервы, старалась успокоиться. А что говорить? Выглядеть столь же жалко, как ее муж? Тот, кому она доверила королевство, хотя все равно приходилось немало решать вопросов, даже несмотря на то, что риксдаг забрал большинство рычагов власти.

– Все… будет вам. Итак… пока еще Ваше Величество, господа сенаторы. Мой тесть, Император Всероссийский Петр Алексеевич, пребывая в добром здравии и твердой памяти, поручил мне избавить шведский народ от тягот войны, которую вы, Ваше Величество, имели неосторожность спровоцировать. Лед Балтики покорился русскому штыку. Стокгольм – в наших руках. Кровопролитие бессмысленно. Остается покориться воле. Или война будет продолжена, города сожжены, третьим странам будет предоставлена возможность разбирать шведские земли, – жестко припечатал, как по читанному, на самом деле, заученному, Саксонский.

Граф Седерхильм понимал, что это конец, но не мог не попытаться сохранить лицо Риксдага:

– Светлейший князь, герцог, Риксдаг готов обсуждать контрибуции и новые границы. Мы можем созвать ассамблею…

– Нет! Здесь и сейчас! – Саксонский был категоричен. – Граф, вы путаете год. Это не 1721-й. Империя больше не торгуется за полоски земли в Карелии. Проблема не в территориях. Проблема в источнике постоянной агрессии. Император Петр считает, что правление Гессенского дома несет угрозу миру на Балтике.

Итак, первый фактор, кто мог бы противостоять воле Саксонского, король, растоптан. Второй – риксдаг, в растерянности, пытается что-либо изменить, вот только тщетно. Но был и третий фактор. В зале присутствовали послы в Швеции, правда только два. Французский и английский.

– Война ещё не закончена, пока английский флот не вошёл в Балтику, – всё же англичанин в очередной раз нарушил протокол, высказался.

Вообще, Стивен Поинтс был из тех людей, кто, казалось бы, никогда не поддаётся панике, всегда рассудителен и принимает ситуацию такой, какая она есть, стараясь выкрутиться как можно более выгодно для себя и для своей страны.