Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Аляска.

1–13 апреля 1726 года.

– Если хоть одна собака со страху спустит курок, клянусь Андреевским флагом, я сам пристрелю мерзавца из этого самого пистолета! – прошипел сквозь зубы адмирал Витус Беринг, поигрывая тяжелым, богато инкрустированным кавалерийским «лепажем».

Государь лично такой подарил. Так что и по делу и без оного, но Беринг демонстрировал подарок Петра. Тем более, на корабле с одноименным названием.

К фрегату «Пётр Великий» – гордости новоиспеченной тихоокеанской эскадры, первому двадцатичетырехпушечному кораблю такого класса, срубленному из сырой, но крепкой охотской лиственницы, – стремительно приближалась флотилия. Следом за флагманом на океанской зыби мерно покачивались два юрких пакетбота, «Юнона» и «Аврора», чьи снасти натужно скрипели под порывами холодного норд-веста. В воздухе густо пахло дегтем, пенькой, немытыми матросскими телами и совершенно новым, пьянящим запахом близкой земли – ароматом хвои.

Но это могло только казаться. До берега, сплошь каменистого, было может только чуть меньше полверсты. И ветер был с моря, запахи высоченных хвойных деревьев, которые плотно поросли чуть вдали от берега, не могли доносится до русских кораблей.

Да и не было времени, как и интереса нюхать, все взгляды сейчас были прикованы к воде. К русским кораблям устремились люди настолько диковинного, пугающего вида, что у измотанных долгим переходом матросов, сжимавших в руках тяжелые кремневые фузеи, то и дело дрожали пальцы.

Медные полки мушкетов были откинуты, затравки насыпаны – люди балансировали на грани паники, готовые в любой миг открыть беглый огонь по этим то ли людям, то ли выползшим из пучины морской диким полузверям. Крашенным… Да люди ли это?

Пришельцы сидели в узких, обтянутых полупрозрачной моржовой кожей байдарках и долбленых каноэ. На Руси и нынче похожие можно было встретить, а греки подобные долбленки-однодеревки называли некогда моноксилы. И такие лодки были единственным, что хоть как-то было понятно для исследователей.

Люди… ну или нелюди, не все определились в том, что видели, были облачены в странные рубахи, сшитые, казалось, из рыбьей чешуи или кишок морских животных – камлейки, блестевшие от брызг зеленоватым болотным цветом. Головы иных венчали деревянные шлемы-забрала, украшенные сивучьими усами, а лица скрывались под устрашающей боевой раскраской. Некоторых защищали нелепые на первый взгляд, но массивные куяки из сплетенных деревянных дощечек, делавшие их похожими на неповоротливых крабов.

Страх и ужас… дрожащие пальцы на спусковом крючке новейших, насколько это было только возможно за тысячи верст от Петербурга, ружьях. Озадаченные лица русских, ну или служащих России, людей. Что делать? Вот-вот эти существа приблизятся к кораблям. Но до сих пор не прозвучала даже команда готовить корабельную бомбардию к бою.

И ведь со всеми членами команды – от последнего юнги до старших офицеров – еще в Охотске проводилась долгая разъяснительная, просветительская работа. Каждому втолковывали, кто такие алеуты, а кто такие тлинкиты (которых в инструкциях предписывалось для простоты именовать «колошами»).

Сам Витус Беринг, старый морской волк, до конца не понимал, откуда у государя императора в далеком Петербурге могли взяться настолько дьявольски точные, вплоть до узоров на веслах, сведения об этих дикарях. Но раз уж самодержец, снабдивший экспедицию картами невиданной точности, предоставил такие подробные этнографические описания, то не верить им теперь не было никакого смысла.

И вот прямо сейчас изумленные русские мореплаватели – пусть даже добрая четверть из них носила немецкие, голландские и шведские фамилии, с трудом изъясняясь по-русски, – имели возможность воочию убедиться, что император не лгал ни в едином слове.

– Ваше высокопревосходительство! – голос Василия Прончищева, капитана «Петра Великого», сорвался на восторженный хрип. Он опустил тяжелую медную подзорную трубу, и в его впалых от недосыпа глазах вспыхнул фанатичный огонь. – Но ведь это берег Америки! Адмирал, мы сделали это! Мы, черт возьми, достигли Америки! Она тут!

Прончищев, в своем поношенном, покрытом пятнами соли зеленом мундире с потускневшим офицерским знаком на груди, дрожал. Еще день назад казавшийся исключительно сосредоточенным, сухим и порою хмурым службистом, до мелочей понимающим всю великую ответственность за передовой фрегат, вверенный ему в столь молодом возрасте, сегодня капитан радовался, словно ребенок, получивший заветную игрушку.

И не он один поддался этому опьяняющему чувству триумфа. Капитан пакетбота «Юнона», Семен Челюскин, стоя на шканцах своего судна, и вовсе вел себя как капризное, раздосадованное дитя.

Когда с флагмана просигналили флажками категорический приказ «на берег не сходить, держать крюйт-камеры наготове», Челюскин от злости едва не сломал о колено подзорную трубу. Он до побеления костяшек вцепился в деревянный поручень фальшборта, вглядываясь в кромку леса. Ему, измученному качкой и цингой, так дьявольски сильно хотелось стать первым офицером русского флота, чей сапог попирал бы твердую американскую землю!

Между тем разукрашенные в какой-то болотный цвет, облаченные словно бы в рыбью чешую люди на долбленых лодках и легких кожаных байдарках все ближе подходили к русским кораблям, тяжело покачивающимся на якорных канатах у самого американского континента.

С борта «Петра Великого» сквозь клубящийся утренний туман открывался вид, от которого захватывало дух. Суровая, дикая мощь неведомой земли давила на психику: исполинские вековые ели и кедры подступали к самой воде, черные скалы щетинились над прибоем, а воздух был густым, влажным, пахнущим хвоей, прелой древесиной и сырыми водорослями.

«Тут можно было бы времянки-пакетботы строить,» – думал Беринг, уже приняв решение… никакого решения не принимать.

Не спугнуть бы местных аборигенов.

– Первый контакт, свидание с алеутами ли, али с колошами, нужно, чтобы было мирным. Они – люди, земля их. Они как… чухонцы. Все – Россия, но внутри ее народы разные живут. Медленно всех русскими делать нужно, не насильем, – говорил государь-император, отправляя Беринга в экспедицию. – Ну а случится насилье, так отвечать жестко, дабы более не повадно было.

Дикари приближались. Теперь, когда они подошли на расстояние пистолетного выстрела, матросы, перевесившись через деревянные планшири, могли разглядеть их во всех деталях. Их лодки, обтянутые полупрозрачной кожей морских животных сквозь тонкий килевой каркас, скользили по серой волне почти бесшумно.

Сами туземцы оказались одеты в камлейки – непромокаемые длинные рубахи с капюшонами, искусно сшитые из моржовых кишок и сивучьих горлей. Намокшие от морских брызг, эти одежды действительно блестели на тусклом солнце, делая людей похожими на гигантских двуногих рыб.

Лица сидевших на веслах мужчин были густо измазаны охрой и сажей. У некоторых из нижних губ торчали жутковатые костяные втулки – лабреты, отчего казалось, что у них по два рта. Головы иных украшали искусно вырезанные из цельного куска дерева конические шляпы с изображениями оскаленных морд неведомых зверей.

– Оружие на дно лодок кладут! – зорко выкрикнул с бака боцман. – Никак, с миром идут, ваше высокопревосходительство!

– Да какое то оружие? Палка с камнем? – сказал Прончишев.

– Не скажите, господин капитан. Стрелы из камня опасны. И режут они крепко одежу, – сказал Милетий Жабинский.

Это был исследователь. Закончил Киевскую братскую школу, Милетий было дело поучился в Виленском университете, потом был выгнан за то, что кого-то там побил… В итоге он здесь, как штатный исследователь на борту флагмана Тихоокеанской эскадры. Государевы люди смотрели Жабинского, признали его годным к науке.

Тем временем, старший в передней байдарке – видимо, их тоен – поднял над головой руки, демонстрируя пустые ладони, а затем бросил в воду горсть белого птичьего пуха. Это был универсальный знак мира.

На корабле все уставились на Жабинского.

– С пухом не знаю, что это. А вот пустые ладони – это символ мира, – сказал он.

– Спустить штормтрапы, приготовить меновые товары! – скомандовал Беринг, не убирая, однако, руку с эфеса шпаги. – И смотреть в оба! За спину не пускать!

Матросы тут же засуетились. Из трюмов еще в Охотске были подняты сундучки с тем, что, по мнению государя, должно было иметь наивысшую ценность для местных племен. К борту подтащили связки железных гвоздей, топоры, медные котлы и, конечно же, корольки – крупный стеклянный бисер красного и синего цветов. Были «элитные» бусы из стекла. Немного… нет, на самом деле, много, но приказано использовать лишь небольшую часть такого «сокровища».

Когда первая байдарка подошла вплотную к борту фрегата, пахнуло тяжелым духом ворвани, копченой рыбы и немытого тела. Тоен, ловко балансируя, встал в полный рост. В руках он держал связку шкур.

Один из матросов по знаку Беринга спустил на веревке парусиновое ведро, в котором лежал обычный железный нож с деревянной ручкой и нитка яркого красного бисера. Туземец, увидев железо, издал гортанный крик, полный неподдельного восторга. Его глаза расширились.

– Они знают о железе! – тут же выдал догадку Милетий.

– Но его у них нет, – высказался и капитан фрегата, Прончишев.

– Может байки про отряд Хабарова, коий пропал в Америке – и не байки вовсе? – боцман, используя момент, тоже сказал, озвучивая то, что в походе часто обсуждалось у катла с кашей.

В этот раз никто из офицеров на него не пшикнул и не сказал, что ему бы меньше пить и отбирать у матросов их пайку ежедневной водки. Мало ли… может и так.

Тем временем туземец схватил нож, попробовал лезвие на язык, после чего бережно, словно святыню, прижал к груди. Взамен он сунул в ведро три шкуры и сделал нетерпеливый жест рукой – мол, давай еще.

– Не спеши! – приказал Беринг. – Что сие за торг такой? Пусчай еще положит.

– Побойтесь Бога, господин адмирал, – сказал капитан Прончишев. – Это же ценнейший мех, за одну такую шкурку…

– Вы что-то слишком позволяете себе, – резко отреагировал Беринг.

Василий Прончишев замолчал.

– Передайте на другие корабли. Один нож – пять шкур! – сказал Витус Беринг.

Когда в ведро были положены еще две шкуры, его все же подняли на палубу, Беринг лично подошел к нему. Откинув край брезента, он вытащил шкуру. Матросы ахнули. Это был калан – морская выдра.

Мех густой, невероятно плотный, отливающий на свету глубоким серебристо-черным бархатом. В Кантоне или на пушных аукционах Петербурга за одну такую шкуру давали столько золота, что простому матросу хватило бы на безбедную старость. А дикарь отдал пять таких за один грошовый нож! Это было поистине «мягкое золото».

Меновая торговля закипела. С бортов «Юноны» и «Авроры» тоже полетели веревки. Дикари, потеряв остатки страха, возбужденно кричали, выменивая бесценные меха на старые гвозди, осколки зеркал и латунные пуговицы. Они предлагали и рыбу, какое-то мясо. Брали и его на пробу. Мало ли, и запасы истощатся. Да и жить здесь придется. Пусть сразу будет налажен обмен на еду.

Беринг, наблюдая за этим, мысленно вернулся к приказам императора.

Да, в соответствии с теми секретными картами, которые были тайно вручены ему лично государем, это уже не были разрозненные острова. Это Американское побережье. И даже не конец маршрута, только его начало. Вот теперь нужно спускаться вниз, на юг, оставляя несколько форпостов. На пакетботах, да и на фрегате, в целом было сто солдат-отставников, которым нужно было основать три острога, закрепиться в них, наладить отношения с местными, ну и ждать, когда русские корабли станут возвращаться, чтобы окончательно принять решение: оставлять ли зародыш колонии, или подходить к делу более основательно в виду разных обстоятельств, прежде всего отношения с местными туземцами.

Так что спешили, чтобы успеть все запланированное на год, до начала осени, вернуться в Охотск. Потому и Большую гряду Алеутских островов русские корабли благополучно миновали, хотя и там, мехов было в избытке. Людей только не встречали, а «гуляющих» на камнях морских бобров в избытке.

Попутно, следовая точным координатам самодержца, Беринг уже приметил на одном из островов весьма удачную глубоководную бухту, закрытую от штормов высокими сопками – идеальное место для постройки первого островного острога, будущего перевалочного форпоста Российской империи. И…

– Вот как такое может быть? – возмущался тогда адмирал.

Место это было выделено императором. И название будущей колонии он же написал «Ново-Архангельск».

Но главная цель лежала здесь, на твердой земле континента. Адмирал Тихоокеанского флота и одновременно генерал-губернатор еще не освоенных Дальневосточных территорий Витус Беринг жаждал как можно быстрее отправить победное донесение в Петербург. Поэтому было принято стратегическое решение: дойти сразу до материковой Америки.

Торги закончились, странные люди, весело переговариваясь на своем языке, который казался сплошным восклицанием гласных букв, отправились к берегу. Там они еще что-то покричали, чуть было между собой не подрались, и веселой гурьбой ушли в лес.

– Точно тут ставить первый острог? – спросил Прончишев Беринга.

– Да, тут. Уже начали же общение с людьми здешними. И поторговали и никого не убили, – сказал Беринг. – Вот, пусть твой друг, Челюскин и основывает тут острог. Фрегат уже завтра, только найти бы где воду заменить, отправится на юг.

Семен Иванович Челюскин стоял на холме, на вышке и всматривался в море. Там, на якоре, стоял его пакетбот, но без капитана, который руководил строительством острога. Но море манило больше. Столько открытий, столько земель к югу отсюда. Тепло, наконец. А не такая, вроде бы и апрель, а словно бы сам февраль пожаловал.

Но жаловаться не приходилось. Такой карьерный рост! Из мичмана, да еще и опального, он уже капитан 3-го ранга. Так что можно, кутаясь в подбитый мехом плащ, постоять на высоком пригорке, пожить год-другой даже в этом остроге, чтобы потом вернутся в Петербург. Контракт именно такое развитие событий и предполагал.

Так что обветренное, задубленное штормами лицо Челюскина выражало крайнюю степень упрямства. Позади него плескался на рейде «Юнона», а впереди… впереди рождалась Русская Америка.

– Быстрее, черти косолапые! Неча прохлаждаться, работаем! Сегодня сто шагов плетня стеной стать должны! – разносился над девственной аляскинской тайгой истошный вопль боцмана Фомича.

Десятка три мужиков, по колено в раскисшей глине, багровея от натуги и хрипя, тянули толстенные пеньковые канаты. Они пытались установить центральный столб первого русского острога – здоровенный, в три обхвата, ствол вековой ели. Лесина упиралась, скользила в грязи и категорически не желала становиться вертикально. Топоры стучали так, что казалось, будто здесь поселилась стая гигантских сумасшедших дятлов.

Метрах в пятидесяти от этого действа, в густых зарослях ольшаника, сидели зрители.

Местные алеуты в непромокаемых камлейках из моржовых кишок наблюдали за пришельцами с искренним, почти детским недоумением. Вождь Токмак, прищурив узкие глаза, шепотом комментировал происходящее соплеменникам:

– Смотрите. Бледные бородатые нерпы опять рубят хорошие деревья, чтобы зачем-то поставить их обратно, но уже без веток. В чем смысл?

– Может, они строят большую деревянную лодку, которая не плавает? – предположил молодой охотник.

– Глупцы, – авторитетно заявил другой. – Они вызывают духов. Смотрите, как они мучаются. Сейчас главный шаман с красным носом, этот, что кричит будет читать заклинание.

Шаманом с красным носом был боцман Фомич. Лесина в этот момент предательски скрипнула и поползла вбок, грозя отдавить ноги пятерым плотникам.

Фомич понял, что наступил критический момент. Он набрал в широкую грудь побольше студеного аляскинского воздуха, сорвал с головы шапку, шарахнул ею оземь и выдал многоэтажную, архитектурно безупречную лингвистическую конструкцию. В ней причудливо сплелись морские термины, портовые девки Кронштадта, родственники плотников до седьмого колена, якоря, компасы и какая-то «едрёная макака с переподвывертом».

– А ну, взяли, едрёна макака, мать вашу за ногу, р-р-раз!!! – рявкнул в финале Фомич так, что с соседних деревьев посыпалась хвоя.

Магия слов сработала безотказно. Служивые, ставшие на время колонистами, подпитанные энергией родного слова, крякнули, рванули канаты, и гигантский столб с влажным чавканьем рухнул точно в приготовленную яму. Встал как влитой.

– Закрепляй! – выдохнул Челюскин, утирая пот со лба.

И тут кусты раздвинулись.

Алеуты, впечатленные мощью «заклинания», заставившего подчиниться огромное дерево, решили, что пора устанавливать дипломатический контакт. Вождь Токмак, широко и дружелюбно улыбаясь, вышел на поляну. Был же торг, без драки и смертей, а это уже означает многое. Когда это племя алеутов торгует с племенем тлинкитов, как правила, без драки и смертей редко обходится. А тут… союзники. Токмак уже думал, что можно начинать новую войну, если эти шаманы, словом ставящие дерево, окажутся на его стороне.

Токмак развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия, и направился прямиком к опешившему Челюскину.

В лагере повисла звенящая тишина. Топоры замерли в воздухе. Боцман потянулся к пистолету за кушаком.

Токмак подошел к плетню, Семен Иванович, усмехнувшись, повторил действия своего визави и так же, с распростертыми объятьями, словно бы родственника увидел, направился к алеуту, остановившись от него на расстояние трех шагов.

Токмак торжественно приложил руку к сердцу, затем воздел её к небесам, и, желая выказать максимальное уважение на языке пришельцев, до того постоянно повторяя в уме, чтобы только не забыть, громко, по слогам и с глубоким чувством произнес:

– Е-длё-на ма-ка-ка! Мат-ва-шу-за-но-гу!

Среди строителей повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как где-то вдалеке кричит чайка.

Глаза боцмана Фомича стали размером с медные пятаки. Челюскин, человек строгих правил, поперхнулся воздухом. Его лицо начало медленно наливаться краской. Он посмотрел на сияющего алеута, потом на столб, потом на перепуганного боцмана.

Тишину разорвал один из молодых плотников, который не выдержал и прыснул. Через секунду хохот накрыл всю стройку. Русские мужики ржали, сгибаясь пополам, роняя топоры в грязь. Боцман хохотал так, что ему пришлось сесть на свежий пень.

Челюскин, пытаясь сохранить лицо государственного мужа, лишь крякнул в усы, но его плечи предательски тряслись. Он шагнул вперед, протянул алеуту мозолистую руку и с улыбкой ответил:

– И тебе здравствуй, брат. Добро пожаловать в Российскую Империю… едрёна макака.

Токмак с облегчением выдохнул. Дипломатический контакт был установлен блестяще. А первый русский острог на Аляске получил мощное словесное основание, которое, как известно, держит крепче любых гвоздей.

– Епа мать хрена! – алеут закреплял результат очередными магическими заклинаниями.

Глава 8

Петербург

18 апреля 1726 года

Заседание Государственного совета, которое, по идее, должно было потонуть в бравурных речах, наполненных пафосом и духом неминуемых побед, на удивление началось с жесткой, сухой критики. Нет, не операции по усмирению, а по сути, так и покорению Швеции.

По этому вопросу нам еще собираться и собираться. И всеоблемлющий союзный договор, с прописанными пунктами мирного соглашения. По факту, так вассального.

Но не смотря на это, настроение на Совете было деловым, даже строгим. И дело было не только во мне. Да, я с первых минут целенаправленно сворачивал дискуссию в сторону рационального, прагматичного обсуждения текущего положения, но и собравшиеся за тяжелым дубовым столом сановники быстро уловили тон.

То, что они без лишних слов переняли мое отношение к происходящему, говорило о многом – их государственный профессионализм заметно вырос. Пусть петербургское общество и столичные зеваки пребывают в эйфории от недавних триумфов. Нам же предстояло работать. Черно, обыденно и без иллюзий. Любой триумф можно обернуть в поражение, если его не доработать.

Это заседание должно было состояться еще два дня назад, но я сознательно тянул время, дожидаясь прибытия фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына и дипломата Алексея Петровича Бестужева. Их дорожные камзолы еще пахли пылью трактов, но именно их доклады и недавние действия в корне определяли повестку сегодняшнего дня.

Нет, критиковать прилюдно Голицына я не собирался. И он пока что был на своем месте, более того, именно это кресло, члена Государственного Императорского Совета, Михаил Михайлович сохранит.

– Дания закроет свои проливы для английских вымпелов, – заканчивал свой доклад Бестужев, опираясь костяшками пальцев о разложенную на столе карту Балтики. – Но, с позволения сказать, ваше величество, Копенгаген требует, чтобы русский флот принимал самое деятельное участие в этом процессе. Нужна весомая эскадра на рейде, чтобы англичане не решились прорываться через Зунд силой.

Я удовлетворенно кивнул, глядя на дипломата. Не ошибся я в этом человеке. Пусть он не выжал из датчан не всё, что задумывалось изначально, но главное предотвратил.

Англичанам теперича, с их объявлением войны придется нелегко. Одно дело грозить пушками издали, и совсем другое – лезть в узкие проливы, запертые союзным флотом. Теперь лорды в Лондоне трижды подумают, прежде чем совать нос в Балтийское море.

Но так ли это на практике, предстояло оценить профессионалу. Я перевел взгляд на генерал-адмирала русского флота Корнелиуса Крюйса.

Для своих лет он выглядел на удивление моложаво, сухопаро, словно выдубленный солеными ветрами. Вопросов о том, что по старости лет он уже не тянет свою должность, у меня пока не возникало.

И всё же, глядя на него, я прикидывал на будущее: через два-три года Крюйсу придется искать замену. Мне понадобится новый, дерзкий управленец, способный мыслить иными категориями. А пока, несмотря на наведенный стариком порядок, резкий скачок мощи нашего флота обеспечивался двумя вещами: интеграцией захваченных шведских кораблей и тем, что все наши верфи дымились от напряжения. Новые линейные корабли и фрегаты сходили со стапелей, чтобы выйти в море уже в эту навигацию.

– Англичане всегда дьявольски расчетливы, когда дело касается моря, – глухо, но веско произнес Крюйс, нарушив повисшую тишину.

Сейчас передо мной сидел умудренный сединами человек с заострившимися, уставшими чертами лица. Но глаза… Глаза под кустистыми бровями горели живым, хищным огнем. Бывший корсар так и не вытравил из себя дух авантюризма.

– Если раньше они могли рассчитывать на дружественные порты в Швеции или Дании, хотя бы для того, чтобы налить пресной воды, сгрузить больных, починить такелаж и очистить днища, то теперь им опираться не на что, – Крюйс ткнул узким пальцем в карту. – Оторванные от баз, они уязвимы. Пусть даже они рискнут зайти в Балтику, но ведь и мы на море… как это по-русски…

– Не лыком шиты, – подсказал я и криво усмехнулся. – Не пальцем деланные, адмирал.

Забавно порой наблюдать, как обрусевшие иностранцы на русской службе стараются использовать максимальное количество наших пословиц, поговорок и присказок. Словно пытаются казаться еще более русскими, чем те, кто имел честь родиться в России. Но тут и я удивил своим «пальцем». Такой поговорки члены ГосСовета не знали.

– Я тоже так считаю. Англичане, конечно, подведут свои линейные корабли к Датским проливам, наведут пушки на береговые батареи и станут высокомерно обвинять Копенгаген в нарушении свободного мореплавания. Но силой в наше внутреннее озеро они не сунутся, – я перевел взгляд на Бестужева, барабанившего пальцами по зеленому сукну стола. – Алексей Петрович, я так понимаю, что мой венценосный брат Фредерик Четвертый не в особом восторге от того, что ему приходится играть по нашим правилам?

– Ваше императорское величество, сказать «не в восторге» – это выразиться слишком дипломатично, словно бы иносказательно, по-французски, – Бестужев позволил себе тонкую, едва заметную усмешку. – Но, с другой стороны, признаюсь откровенно: я никогда не думал, что мы сможем настолько жестко диктовать датчанам свои условия. Размещенные в Гольштейне русские драгунские полки махом сбили с Копенгагена всю былую спесь. Копыта нашей кавалерии у самых их границ оказались куда убедительнее любых нот протеста.

Явно Алексей Петрович набивал себе цену. Как дети малые. Не похвалишь за то, что не обписялись в кроватку ночью, так и расплакаться могут. Но обойдется. И без того получил Орден Святого Владимира второй степени и положенные выплаты к нему.

Кстати, я напрочь отказался от практики наделения отличившихся чиновников землей. Деньги – да. И пусть сами крутятся, как хотят. А то, что я жалую вложения в заводы и в ремесло, все знают.

И, что интересно, подсчитали, а ведь госфонд земли с людьми составляет, вместе с моими личными и моей семьи поместьями, до тридцати процентов от всех земель, входящих в этот Фонд до уральских гор. Это очень много. Это потенциально тридцать процентов свободных крестьян европейской части России. Решение проблемы, практически.

– Теперь, господа, вы воочию видите, к чему я клонил и зачем так упрямо продавливал необходимость нашего протектората над Гольштейном. Все это – звенья одной цепи, – успевая и поразмышлять, отвечал я.

Я повернулся к сидевшему по правую руку генерал-губернатору Санкт-Петербурга.

– Христофор Антонович, – обратился я к Миниху, чье инженерное чутье было мне сейчас необходимо как воздух. – Нам нужно в кратчайшие сроки разработать проект судоходного канала через Гольштейн. Широкого, глубокого, с надежными шлюзами. Такого, чтобы мы всегда имели возможность обойти проливы, контролируемые датчанами. Одно лишь начало этой стройки, господа, позволит нам действовать в Европе с позиции абсолютной силы. Если мы сможем в обход Зундских пошлин и чужих крепостей выводить свой флот из Балтики прямо в Северное море, и наши вымпелы вдруг неожиданно окажутся на траверзе Амстердама или Лондона… Это вынудит и англичан, и голландцев первыми искать с нами союза. Или, как минимум, держать язык за зубами.

– Сложно, Ваше Величество…

– У нас нет слова «нельзя» или «невозможно».

– Сделаем, Ваше Императорское Величество! – спохватился Миних.

– Вот так… соображения жду у себя на столе через три дня. Карту Голштинии и Шлезвига, подробную, дам, – сказал я. – Нужен нам этот канал, даже если по нему не пройдет ни один корабль, все единое – нужен. Политически.

То, что Россия отныне стала тем стальным клином, который по своему желанию может вдребезги разбить любую выстроенную европейцами конфигурацию политических союзов, сдержек и противовесов, – это уже свершившийся факт.

Но до сих пор европейцы боялись лишь нашей армии – нашей силы на суше. Однако, если у нас появится достойный, вышколенный океанский флот, не запертый в Балтийской луже, расклад изменится в корне. К кому бы мы ни примкнули – к англичанам или голландцам (особенно сейчас, в эпоху их жесточайшего противостояния за лидерство в колониальном мире и на торговых маршрутах), – та сторона неизбежно получит решающий перевес.

Так что я был абсолютно уверен: в этом морском противостоянии нам достаточно лишь продемонстрировать свой численный и технически оснащенный флот, чтобы «владычица морей» очень быстро вернулась к политике дружественных договоренностей.

А если серьезно, если говорить предельно откровенно, нам до судорог не хватает нормальных торговых отношений с британцами. Тем более сейчас. Мы взяли Швецию, и в ближайшее время начнем перенаправлять мощности их знаменитых железоделательных мануфактур на нужды Российской империи.

Прибавим к этому уральский чугун, рост производства канатов и пеньки, смолы, меда и воска из-за ураганного развития пчеловодства на казенных землях. Вот и выходит, что проблема рынков сбыта встает перед нами в полный рост: нам нужно продавать пеньку, деготь, мачтовый лес и металл, а в Лондоне за это платят полновесным золотом.

– Нам нужно заканчивать с англичанами и голландцами любые открытые конфликты, – подвел я жесткий итог, обведя взглядом Совет. – Торговля важнее пушек.

– Ваше императорское величество… Но как же быть? А как же наш союзнический трактат со Священной Римской империей⁈ – голос канцлера Андрея Ивановича Остермана дрогнул.

Он подался вперед, едва не смахнув рукавом тяжелого бархатного камзола серебряную чернильницу, и в его глазах читалась чуть ли не паника. Разворот от Вены в сторону морских держав рушил всю кропотливо выстроенную дипломатическую игру.

Да, сколько шишек набил Остерман на этих затяжных, выматывающих нервы переговорах с Евгением Савойским! Выдающийся австрийский полководец и дипломат, хотя явно и тяготел к союзу с Россией, уступать за просто так не собирался.

Выяснилось, что даже когда обе империи искренне желают заключить всеобъемлющий договор, даже когда переговорщики питают друг к другу глубочайшее уважение и твердо намерены довести дело до конца, согласовать всё до последней запятой чертовски сложно. Найти ту самую филигранную систему сдержек и противовесов, которая не ущемляла бы гордость Вены, но при этом железобетонно фиксировала бы новый статус Российской империи. Статус державы, которая отныне не потерпит роли ведомой; державы, которая в любом союзе будет выступать либо на абсолютно равных правах, либо – и никак иначе – в роли ведущей.

И вот теперь, после стольких трудов вице-канцлера, я хладнокровно заявляю, что другой блок – Ганноверский союз во главе с англичанами (хотя чванливые французы с этим бы яростно поспорили), вовсе не является для нас экзистенциальным врагом. Услышав это, даже такой прожженный, хладнокровный интриган, как Андрей Иванович Остерман, не смог скрыть растерянности.

– А от тебя, Андрей Иванович, – обратился я к Остерману. – Жду предложений, как мы мириться станем с Англией, но не в ущерб Союза с Австрией. Нет… Пусть этим займется известный почитатель Англии, Бестужев.

– Государь… – попробовал вице-канцлер Бестужев возразить.

– Как сказал, так и есть. Перечить мне?

Бестужев, да и все остальные члены Государственного Совета съежились. Подумали, что мой Гнев проступает. Нет, в последнее время он, Гнев, не так уж и часто меня беспокоит. Но порой стоит и сыграть роль, чтобы прониклись ситуацией. А порой, что мне не приносит никакого удовольствия, но я уже понял, что иначе нельзя, приходится и рукоприкладством занимаюсь.

Хотя… есть в этом особый, самодержавный шарм.

В повисшей над столом тишине вдруг раздался натужный скрип деревянных подлокотников и сухое кряхтение.

– Господин Посошков, – негромко произнес я, обращаясь к седобородому старцу. – Вам, по причине известного болезненного состояния, жалую право в моем присутствии сидеть. Оставьте политесы.