Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Я сказал это, когда все присутствующие услышали явственный хруст старых суставов – Иван Тихонович, превозмогая ломоту в костях, из последних сил пытался подняться со своего кресла из уважения к императору.

Глядя на его осунувшееся, изрезанное глубокими морщинами лицо, я с горечью подумал: вот кого мне будет поистине, до боли не хватать. Этот человек, несмотря на свои преклонные годы, с такой жадностью и остротой схватывал все новые, самые смелые веяния в макроэкономике и финансах, что я порой ловил себя на мысли: а не попаданец ли он часом, как и я сам?

Ретрограды, сидящие сейчас за этим столом (при том, что по меркам остальной России они слыли чуть ли не опасными вольнодумцами и революционерами), в подметки не годились Ивану Тихоновичу по части гибкости ума и широте восприятия.

Я ведь недавно даже просил его, полушутя-полусерьезно, чтобы он, ради всего святого, не смел умирать хотя бы до того момента, пока мы не запустим в оборот бумажные ассигнации, а Государственный банк не заработает на полную мощность. Без его крестьянской, но гениальной хватки это дело могло забуксовать.

– Даже за один только год… – скрипучим, надтреснутым голосом начал Посошков. За последние пару месяцев он как-то резко сдал и высох, превратившись в настоящую мумию, но глаза его, скрытые под нависшими бровями, по-прежнему светились острым умом. – Лишь только за один год, государи мои, мы можем заработать на прямой коммерции с англичанами никак не менее четырех миллионов рублев серебром. И это только ежели мы грамотно перенаправим ту аглицкую торговлю мачтовым лесом да железом, коя раньше шла через Швецию, на наши порты.

Четыре миллиона. Эта колоссальная цифра, составлявшая больше половины всего государственного бюджета Российской империи за позапрошлый год, сейчас уже не казалась сановникам такой уж запредельной и астрономической, как еще прошлым апрелем.

Всё же сундуки с золотом, конфискованные у заговорщиков, прежде всего у Меншикова. А также баснословные барыши, виртуозно заработанные на недавних финансовых махинациях с акциями «Русской компании» в самом Лондоне, сильно расширили горизонты планирования собравшихся. Были и некоторые социальные вопросы решены путем элементарных выплат долгов за службу. Они начали понимать, сколь много может зарабатывать Россия, если будет действовать не только штыком, но и рублем.

С одной стороны, такие легкие, дурные деньги были вредны – они развращали элиту, отучая от кропотливой системной работы. Но с другой стороны, маховик экономики уже раскручивался: с далекого Урала, гремя по трактам коваными колесами телег, пошли первые, пока еще скромные, но стабильные партии добытого золота и серебра. Финансовая кровеносная система империи наполнялась живой силой.

Как оказалось – и донесения сыска тому порукой, – хитрющие Демидовы нашли богатейшие серебряные рудники на Урале еще в бытность жизни моего реципиента, Петра Великого. И, по всей видимости, именно такое, утаенное от государева ока, относительно легкое серебро и позволило этому ушлому клану горнозаводчиков в иной реальности зарабатывать просто баснословные деньги, скупать земли и строить целые города.

Теперь-то, просматривая векселя и реестры, я прекрасно понимаю, что их бесчисленные доменные печи и железоделательные заводы как бы не являлись грандиозным способом отмывания денег. Того самого неучтенного серебра, превращавшегося в звонкую монету, которую Демидовы нагло чеканили в собственных подвалах, обзаведясь тайными монетными дворами.

Они получили от меня высочайшую амнистию. Всё это щекотливое расследование прошло на удивление тихо, без дыбы, рваных ноздрей и особой огласки. Лишь столица наполнилась смутными, ползучими слухами, запретить которые было практически невозможно.

Если бы не мой сугубо рациональный, прагматичный подход ко всему происходящему, к тем махровым экономическим преступлениям, которые сплошь и рядом творятся вокруг даже сейчас, то по закону следовало бы безжалостно вздёрнуть весь демидовский выводок на ближайшей сосне. Но кто же тогда будет добывать для казны то самое серебро? При всем их воровстве, нельзя отнять у этих уральских промышленников главного – они умеют, как никто другой, организовывать людей и ставить тяжелое производство в глухой тайге с нуля.

Так что теперь, оставив Демидовым законные пятнадцать процентов от всего добытого (чтобы у них вообще сохранялся шкурный стимул и дальше вгрызаться в скалы, развивая добычу серебра и золота), я постановил: остальное они обязаны сдавать до золотника в казну. И, судя по всему, до икоты напуганные тем, что могло бы ожидать всё их разросшееся семейство в застенках Тайной канцелярии, на данный момент они ведут бизнес или полностью честно, или, по крайней мере, почти честно. Государственная казна стабильно пополняется драгоценными металлами.

А тут еще подоспели обнадеживающие сведения: запыленные курьеры, прискакавшие с Миасса, доносят, что где-то к началу июня можно ожидать оттуда поставки первых пудов рассыпного уральского золота.

Потому-то и можно смотреть на все происходящее с финансовой точки зрения куда более широкими глазами. И следует прямо говорить, что в обозримом будущем мы сможем играючи закрывать любые бреши в бюджете Российской империи.

– Стоит ли объяснять, господа, что, кроме того, что это непосредственные живые деньги, которые мы пустим на свою промышленность, армию и флот, это еще и дополнительные рабочие руки, развитие инфраструктуры и строительство новых фабрик и мануфактур? – веско сказал я, обводя взглядом притихший Совет.

Сказал, наверное, больше даже для самого себя. Я прекрасно понимаю: как бы я ни старался уделять львиную долю внимания мирному экономическому развитию, всё равно выходит так, что война и содержание армии занимают большую часть времени и сжигают куда как больше средств, чем я того хотел бы.

Утешало лишь то, что две масштабные военные кампании – да даже можно сказать, что и три, если включать сюда жестокие, пыльные рейды Меншикова в раскаленных песках Средней Азии, – в целом себя с лихвой окупили. Даже если смотреть на это исключительно с сухой бухгалтерской точки зрения. А уж если прибавить сюда геополитическую составляющую, то кровавые вложения в войну оказались для России весьма и весьма перспективными.

– Ваше императорское величество, – воспользовавшись правом председателя Государственного совета, а также тем негласным статусом, что он являлся еще и вторым человеком в Империи (если вынести за скобки моего юного наследника, который пока на политическую арену не вышел), обратился ко мне канцлер Остерман.

Он нервно поправил тяжелые кружевные манжеты. И этот стал наряжаться, как стал канцлером. Его прежние наряды, скудные, практичные и неброские, мне нравились больше. Ну да не в одеже дело.

– Если только мы через наших дипломатов начнем проверять возможности с англичанами о том, что нам нужно заключить мирное соглашение, то, во-первых, они с чисто британским лицемерием заявят, что войну нам так никто официально и не объявлял, а их посол при шведском дворе попросту «оговорился». И главное, государь: они не преминут выдвинуть жесткое условие – чтобы мы дали железобетонные гарантии нашего неучастия в большой европейской войне. В той самой войне между Венским и Ганноверским союзами, которая уже не за горами.

Вполне резонное замечание, с которым было трудно поспорить.

– Да, ваши опасения, канцлер, отнюдь не напрасны. Я почти уверен, что нечто в этом роде и случится на переговорах, – кивнул я, откидываясь на спинку кресла. – Но на то есть у меня вы – прозорливый, искусный и невероятно хитрый дипломат, который обязательно добьется именно того, что нужно Российской империи. И разве же, Андрей Иванович, у самих надменных англичан нет острой, как зубная боль, потребности в прямой торговле с Россией? Лес для их кораблей сам на верфи Портсмута не приплывет.

Я скупо улыбнулся. Остерман сделал еще одну попытку, но в этот раз уже достаточно вялую и не слишком убедительную, попытавшись добиться от меня хоть каких-то еще дополнительных, предварительных уступок для лондонского кабинета. Явно предвкушал он, старый лис, что эти кулуарные переговоры с посланниками Георга I будут настолько тяжелыми и вязкими, что даже он, хитрый и многоопытный Андрей Иванович, может их не вытянуть без козырей в рукаве.

Но с другой стороны, любые слишком активные и очевидные уступки для Англии немедленно станут острейшим политическим раздражителем для Вены. А нам сейчас просто жизненно необходимо, чтобы хотя бы малая часть закованной в латы австрийской военной машины вступила в долгожданную войну с Османской империей на южных рубежах, оттянув на себя янычар.

Вот потому-то я и спешил решить как можно больше вопросов, чтобы иметь возможность поехать южнее. Нет, не на театр боевых действий я собрался. Но, допустим, в Киев. Чтобы реагировать на происходящее. Да и с казачками-запорожцами стоило познакомится. Решить, что с ними делать вообще. Ибо, как казаки со своей службой, они там, в Запорожье, нужны, как зайцу пятая нога. То есть, никак.

От автора:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота.

/work/333355

Глава 9

Петербург

18 апреля 1726 года

Государственный Совет продолжался. Уже и перекусили, чаю попили с конфетами, но… Тут же заговорили о том, что ссора с Англией перекрывает нам еще и поставки какао-бобов. Значит, и какао-масло не будет, шоколад и конфеты на основе шоколада… жаль. Это такая статья дохода могла быть…

Когда-то, когда я был еще молодым, начинающим аудитором, скорее помощником ревизора, знал, что самый масштабный бизнес на какой-то год стала… кондитерка. Не строительство даже, не продажа оружия, наркотиков. Хотя хорошая сладость сродни наркотику.

И та же Франция, Испания, да вся Европа за обе щеки брали бы русские… конфеты конечно. Хотя… нет все же конфеты.

– Если нет колониальных товаров на севере Европы, то нужно их искать на Юге.

– Испания? Португалия? – спросил Остерман.

– Я пока еще жду испанских мериносов. Не дождусь, наверное, – сказал я и косо посмотрел на Антона Мануиловича Девиера.

Его это была задача – выкрасть или купить пару сотен испанских коз, которых они принципиально не продают.

– Ну, будет нам пока об иноземных делах. Утомили они меня изрядно, – я раздраженно махнул рукой, прерывая дальнейшие дипломатические прения. – Считаю, что свою государеву службу перед Богом и Отечеством на внешних рубежах я пока исполнил. Теперь жду, чтобы и вы свое дело сделали так же исправно. У каждого из вас, господа министры, есть те подробные установления, переданные вам моим кабинет-секретарем Макаровым. Вы обязаны исполнять их неукоснительно. Там четко прописано: в чем можно уступить ради выгоды, в чем уступать крайне нежелательно, а какие позиции России сдавать нельзя ни в коем разе, под страхом плахи.

Действительно, внешняя политика – большая шахматная игра – дело хоть и дьявольски интересное, но меня куда больше заботила внутренняя экономика. Пожалуй, это была единственная сфера, где я по-настоящему отдыхал душой, решая запутанные экономические и финансовые ребусы.

– А нынче, господа, посмотрите-ка на то, как могут в скором времени выглядеть русские бумажные ассигнации, – я сделал знак служащим моей личной канцелярии, замершим у дверей, чтобы они начали раздавать присутствующим плотную гербовую бумагу.

По сравнению с идеальными деньгами из будущего, к которым я привык, меня, честно говоря, всё равно не особо впечатляли ни те аляповатые рисунки, ни даже те сложные водяные знаки, которые сейчас, после долгих мучений, смогли нанести в качестве защиты на наши первые бумажные рубли.

Вот только я доподлинно знал, что на данный момент это – объективно лучшее, что вообще существует во всем мире. Хотя с древней китайской бумагой мы почти что и не работали, только изучали привезенные с караванами образцы, и не сказать, чтобы сильно впечатлились их технологиями. Над нашими же ассигнациями трудились лучшие выписанные за огромные деньги мастеровые-граверы из Милана и Турина.

В серийное производство, на печатные станки, эти купюры еще не пошли – были выпущены лишь пробники, причем это была уже третья, серьезно доработанная версия.

У каждого сановника на столе быстро появились пять различных, пахнущих свежей типографской краской банкнот. Номиналы их были в три рубля, пять, десять, двадцать пять и солидная сотня. Сторублевые бумажки, хрустящие и плотные, были поистине огромными – размером с три мои ладони. А вот ходовые трехрублевки легко умещались в сжатой кисти.

При этом сам полновесный рубль по-прежнему должен был чеканиться исключительно серебряным, как и полтина. Десятикопеечные монеты, гривенники, для экономии благородного металла решено было изготавливать из биллона – смеси меди и низкопробного серебра.

Делалось это с умыслом, чтобы ни у кого из простого люда не возникало дурных ассоциаций и никто не вспоминал о кровавых событиях прошлого века, о страшных Медных бунтах, едва не погубивших династию. И только лишь мелкая копейка, маленькая, словно рыбья чешуйка, монетка, отныне выполнялась из чистой меди. Хотя я все еще требую какой-нибудь простой, дешевый, но все же сплав. Чтобы чуть усложнить дело фальшивомонетчикам.

– Ну, что скажете, господа хорошие? – спросил я, наблюдая, как министры с опаской, словно диковинных насекомых, ощупывают невиданные доселе бумажные деньги.

Но уже по одним только выражениям лиц сановников было видно, что диковинные бумажные купюры их явно заинтересовали. Еще бы! Зарождающаяся Академия художеств еще даже не получила официального статуса, как и постоянного места приписки. Здание для нее, заложенное на невском берегу, еще только строилось, тонуло в строительных лесах и кирпичной пыли, и в течение ближайших двух лет вряд ли войдет в строй. Но художники и лучшие резчики-граверы уже получили свое первое, поистине государственной важности задание.

На каждой купюре, в сложном витиеватом картуше, был искусно выгравирован портрет кого-то из ярких личностей в истории России. На самой крупной, сторублевке, красовался мой профиль – суровый, непреклонный, в лавровом венке.

На купюрах меньшим номиналом разместили предков: на одной был мой отец, государь Алексей Михайлович, на другой – дед, первый из Романовых, Михаил Федорович. На ходовых трех рублях сурово взирал Владимир Ясно Солнышко – тут, конечно, мастерам пришлось пофантазировать и создать собирательный, канонический образ того, как мог бы выглядеть креститель Руси.

На пяти рублях отпечатали чеканный, воинственный лик Александра Невского в тяжелом шлеме.

Под каждым портретом славянской вязью было четко выведено, кто именно здесь изображен, указаны годы жизни и буквально в двух-трех емких словах обозначено, что же это был за человек и чем он прославился в веках.

Дальше шли различные казенные печати, размашистая факсимильная подпись министра экономики Посошкова и мой императорский вензель. В целом эти новые деньги выглядели настолько красочно, детально и необычно, что я не без оснований предполагал: простой народ, совершенно не избалованный ни живописными картинами, ни, уж тем более, привычными мне развлечениями вроде кино и видео из моего родного времени, станет сберегать эту бумагу в сундуках хотя бы из-за ее эстетической ценности. Своего рода лубок, только государственный и баснословно дорогой.

Я подумал о простом народе? Нет, деньги скорее не для них все же. Где нынешнему крестьянину взять рублей десять? Негде. Но это ведь пока.

У меня были мысли несколько удешевить русский рубль, чтобы увеличить покупательскую способность своих подданных. А то и копейка – это деньга, которая не всегда будет в кармане крестьянина. Но тут нужно очень крепко думать, анализировать, как заходят бумажные деньги. А уже потом спровоцировать управляемую девальвацию.

– Обратите внимание на водяные знаки на просвет и рельефное тиснение по краям, – я решил взять слово сам, покосившись на Посошкова. Старик дышал тяжело, с сиплым хрипом, и казалось, что он физически разваливается прямо на глазах от малейшего напряжения. – Именно это тиснение и скрытые знаки должны надежно защищать наши рубли от подделки. Русский Императорский банк официально откроет свои двери уже этим летом. И одновременно с ним начнут работу его губернские отделения – банковские избы – в Москве, в Казани и в оружейной Туле. А когда окончательно оформится новый город-завод на Урале, откроем контору и там, чтобы местным промышленникам было легче вести расчеты.

Там сейчас кипела адская работа. Хитрый лис Демидов и направленный к нему с моими диктаторскими полномочиями жесткий Василий Татищев по моему указу закладывали город. Они выбрали наиболее выгодное место у реки, чтобы со временем именно туда, как к торговому и административному узлу, стягивать дороги от всех казенных и частных металлургических заводов.

С одной стороны, по памяти из прошлой жизни, меня так и подмывало назвать этот будущий индустриальный центр Екатеринбургом. Вот только в этой реальности не было рядом со мной никакой Екатерины, в честь которой можно было бы логично окрестить этот город. Так что, скорее всего, на картах появится Марияград. На мой современный слух звучит, может, и не так уж благозвучно, но я совершенно не против, чтобы в честь моей жены – пусть пока и не коронованной по всем правилам императрицы – был назван опорный край державы.

Хотя, если уж положить руку на сердце, я всегда считал, что называть города именами живых людей – излишнее, порочное тщеславие. Разве что это действительно тот самый человек, который этот город лично в глухой тайге заложил.

Но… Вот смеха ради, назло всем политесам, возьму и высочайше утвержу, что покоренная, утопающая в пыли Хива отныне будет именоваться Данилычград! В честь Меншикова. Пускай мой опальный, вороватый, но бесконечно деятельный дружок Алексашка хоть немного потешит свое безмерное самолюбие среди азиатских песков.

А то, как мне кажется, после тех тяжелых разговоров и после того, как я с треском выпер его из блестящего Петербурга, у него может попросту пропасть всякая мотивация продолжать вершить важнейшие для русского Отечества дела на южных рубежах.

А ведь нам в перспективе нужно еще и далекий Амур под себя подгребать. И как это осуществить на практике, при нынешнем бездорожье, я пока даже в уме не представляю. Логистика – сущий кошмар. Но главное ведь в том, чтобы обеспечить на тех границах масштабное присутствие регулярных русских войск. Причем такое, чтобы оно могло стальной стеной противостоять и маньчжурской коннице китайцев, и свирепым набегам джунгар.

– Вот и выйдет, господа, что эти бумажные ассигнации можно будет беспрепятственно поменять в любом из отделений Императорского банка на полновесное серебро или золото, – продолжил я, внимательно следя за реакцией зала. – Однако, чтобы вы понимали всю серьезность замысла: отныне все крупные государственные и частные сделки – как то покупка дома, обширного поместья с душами, купеческого корабля или железоделательного завода – всё это должно производиться строго и только в бумажных рублях.

Я замолчал, цепко оглядывая людей, собравшихся на Государственном совете. Я искренне думал, что прямо сейчас, как по команде, возникнут бурные противоречия, что они начнут роптать и возмущаться тем, что бумага есть всего лишь бумага, а вот золото всё равно остается надежным, не подверженным тлену металлом, который куда как более ликвиден, нежели разрисованные бумажные картинки.

Но нет… Сановники только лишь многозначительно, с некой затаенной жадностью закивали. И мне вдруг подумалось, что сначала высшая элита, а следом за ней и хваткое купечество сами, по доброй воле захотят иметь при себе вот такие вот цветастые бумажки. В конце концов, обычное человеческое позерство и то, что во времена моей далекой молодости в другой жизни метко называли «понтами», никто в эту эпоху не отменял. Напротив, здесь и сейчас «понт» зачастую был куда дороже любых денег.

Я так и представил себе эту картину маслом: заваливается какой-нибудь разбогатевший уральский или архангельский купец в первопрестольную ресторацию, широким жестом достает из-за пазухи хрустящую сторублевую купюру, шлепает ее на стол и ревет на весь зал: «Гуляю на Петра!». А местный ресторатор, с глазами навыкате от ужаса и восторга, даже не понимает, чем таким эдаким ему предстоит поить и кормить этого купчину, чтобы законно снять с него астрономическую сумму аж в сто рублей. За эти деньги можно было купить стадо коров!

– Будет вам, господа, не трите их до дыр. Дома рассмотрите эти бумаги внимательнее, – я усмехнулся. – Это вам от меня эдакий дар. Сувенир, так сказать. Пока еще расплатиться вы ими нигде не сможете – законной силы они не имеют, – но я думаю, что потерпите три месяца до официального указа. И после этого вы станете первыми во всей Империи людьми, у кого на руках будут ходить законные бумажные рубли.

Каждый из присутствующих за столом министров имел государево пожалование в месяц никак не меньше чем в тысячу рублей. Это были колоссальные деньги по нынешним меркам. Но не настолько огромные, чтобы считать, что эти люди стали в одночасье сверхбогачами, которым море по колено. Однако тот алчный огонек, который дружно вспыхнул в их глазах, свидетельствовал вовсе не о том, что они обрадовались внезапной прибыли (ведь суммарно этот подарочный набор выходил чуть больше чем на 150 рублей – хотя для любого мастерового это был годовой хлеб). Им, как детям, до безумия понравились сами яркие картинки. И грел тот факт, что именно они, избранные, становятся самыми первыми обладателями бумажных денег в истории России.

Ну и ладно. Для казны напечатать этот эксклюзив было не так чтобы сильно дорого, а вот несколько жирных пунктов в шкалу лояльности ко мне, к моей монаршей личности со стороны элит, я, думаю, прямо сейчас заработал.

– Переходим к следующему важному вопросу, – я сменил тон на сугубо деловой. – На прошлом собрании губернаторов я доводил до всех жесткие правила нового градостроительства, возведения державных строений и развития просвещения. Мария Михайловна, будьте любезны, зачитайте черновик этого указа, – сказал я, обращаясь к министру просвещения, которая, по какому-то счастливому недоразумению судьбы, являлась одновременно и моей законной супругой.

Мария с достоинством поднялась со своего кресла. Она была просто счастлива, что я официально пригласил ее на заседание Государственного совета. Последние две недели она безвылазно пролежала в постели, и то лишь изредка, под строгим присмотром пугливых лекарей, приподнимаясь на подушках.

Как таковой прямой угрозы выкидыша, слава Богу, не было. То пугающее недомогание, которое она ощутила, было вызвано скорее тем, что неугомонная Маша совершенно не берегла себя. Будучи на сносях, она постоянно тряслась в рессорной карете по скверным петербургским мостовым, старалась везде успеть, всё лично проконтролировать, а порой, забыв о статусе, могла и крепкого русского мата загнуть нерадивым артельщикам, которые нагло не укладывались в утвержденные сроки строительства Лицея и нового здания для столичного музея с библиотекой.

Я, с головой уйдя в государственные дела, да еще и находясь долгое время в отъезде, в Выборге, попросту упустил эту ситуацию из-под контроля. Но сейчас, по заверениям консилиума лучших медиков и даже самых опытных бабок-повитух, беременность вошла в норму и стала протекать без каких-либо пугающих осложнений. И все же этот Государственный совет стал первым официальным мероприятием, куда Мария вышла после долгого постельного режима.

В народе говорят, что если женщина беременна девочкой, то дочь забирает всю красоту матери. Глядя на Машу, у меня складывалось стойкое ощущение, что она, напротив, только расцвела. Ее лицо, и до того отличавшееся правильными, миловидными чертами, теперь стало поистине олицетворением строгой, зрелой и утонченной женской красоты.

Страшно представить, какой угрюмый младенец должен у нас появиться, если верить этим приметам. Впрочем, я резонно рассчитывал, что все это – лишь глупые суеверия. Да и не нужно парню – если это все-таки будет наследник-мальчик – быть писаным красавцем. Был бы с твердым характером да с царем в голове.

– В каждом городе с числом мещан более сорока тысяч, в губернском ли, в уездном ли, но надлежит в течение пяти лет открыть кунсткамеру или музей, где собирать найденные в округе вещи исторические и древние… – ровным, красивым голосом зачитывала Мария.

Я вспомнил недавний съезд губернаторов и генерал-губернаторов. Тогда каждому из них прямо в руки, под строгую роспись в протоколе, были вручены специальные печатные брошюры. В них черным по белому предписывалось, помимо прочих хозяйственных дел, вести еще и такую работу – беречь и развивать культурное наследие Империи.

Не знаю, на сколько веков мы сейчас опережаем свое время, но уж в этом отношении мы точно являемся абсолютными новаторами, создавая с нуля сеть региональных музеев. Всякие кости мамонтов, старинное оружие, необычные черепки, странные обработанные кремни – если на них есть очевидные следы того, что древний человек приложил к камню руку – всё это отныне должно было сберегаться в специальных хранилищах, а не выбрасываться в отвал за ненадобностью.

Я лично, потратив несколько вечеров, надиктовал своим писарям ту самую брошюрку-инструкцию: как и что нужно фиксировать, как описывать каждую находку и что необходимо в обязательном порядке присылать с отчетами в Петербург, в Академию наук.

Особо я упирал на то, что в будущем назовут «спасательной археологией» или у своих кругах «охранкой». Указывал, что если есть известное историческое место (древнее городище, курган или руины монастыря), но там возникла крайняя государственная необходимость построить здание, то сперва надлежит извлечь из земли все артефакты с детальной фиксацией, хотя бы просто словесно описав слои и место обнаружения. И лишь после этого дозволялось рыть глубокие котлованы, бить сваи, ставить фундаменты и заниматься прочими строительными работами.

Да, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что на первых порах степень организации и уровень систематизации подобной работы будут просто катастрофически низкими. Местные чиновники будут путать эпохи, а землекопы – разбивать хрупкие вещи лопатами. Но это как раз тот случай, когда лучше спасти хоть что-то, чем потерять всё.

Пусть хотя бы просто зафиксируют на картах само место археологического памятника! Ведь в ходе грядущего масштабного строительства – а строить фабрики, дороги и верфи мы сейчас будем, по моим планам, раза в три-четыре активнее, чем прежде, – мы рискуем навсегда закатать в землю и безвозвратно разрушить все историческое достояние страны.

Ну а для того, чтобы в будущем перейти от любительского собирательства к настоящей науке, нужно время. Когда из столичного университета начнут выпускаться первые профессиональные историки, когда кто-то из академических профессоров решится всерьез заняться раскопками (на что я буду ученых людей всячески сподвигать и выделять казенные гранты), тогда мы сможем грамотно определить ценность большинства объектов. И уже тогда моим личным дополнением к этому указу будут введены жесткие, современные правила обращения с историческим наследием. А пока – пусть хотя бы просто не уничтожают.

Я не историк. На археологические раскопки, было дело, приезжал, но так – исключительно ради расширения кругозора и из праздного любопытства. Даже не столько ради познания или желания своими руками достать какой-нибудь артефакт из недр земли, сколько ради возможности провести время в приятной компании умных и зачастую изрядно пьяных людей.

И пусть тем специфическим духом я, может, и не пропитался полностью, но по крайней мере научился понимать этих энтузиастов. Людей, которые, несмотря на всё кажущееся разгильдяйство, двигали вперед историческую науку и горько сетовали на то, как много было безвозвратно разрушено исторических ценностей еще до того, как кто-то из них впервые вонзил лопату в землю, под которой когда-то находился средневековый город или поселение бронзового века.

Правда, в этом отношении Мария со мной уже полностью согласна. Она впитала мои идеи, как губка: каждая находка должна служить государству, говорить в пользу того, сколь велика Россия, как глубока и богата её история, сколь героическими были наши предки.

История – это одна из важнейших опор для идеологической основы государства, для той самой «мягкой силы», которая способна открыть такие двери, с которыми не справится и откровенно военная мощь.

– Андрей Иванович, есть что тебе дополнить? – спросил я канцлера после того, как Мария закончила читать проект указа.

– Да как же могу я, ваше императорское величество, дополнять ваши мудрые указы? – наигранно подобострастно ответил Остерман.

– Оставь эти кривляния на потом, – строго одернул я его. – Пока указ мною не подписан, это лишь наработки. И если кто дельное увидит, что поправить тут нужно – в этом ли указе, в другом ли, – тот своим прямым долгом должен считать сделать это, пока не поздно. Мы все, и я в том числе, радеем за величие державы нашей, Российской империи, и всё, что будет ей полезно, должно быть сделано без промедления.

Вот так вот. Казалось бы, чересчур пафосно, но в эту эпоху без пафоса говорят разве что о совсем уж плохих вещах или сообщают о горе, да и то… стараются выразиться покрасивее.

Остерман слегка поморщился, но покорно пообещал, что в самое ближайшее время предоставит те поправки, которые сочтет уместными.

– Всё, господа. И ты, любимая моя супруга. На этом мы заканчиваем с вами нынешнее заседание Государственного совета. Каждому из вас теперь точно есть о чём крепко подумать, – я улыбнулся во все свои зубы, блеснув даже одним искусно вставленным.

Я сделал многозначительную паузу. Как раз для того, чтобы в зал заседаний в Зимнем дворце – он же по совместительству и тронный зал – чинно зашел хор. Настоящий церковный хор, специально выписанный мной из Троице-Сергиевой лавры, которая на всю страну славилась своими потрясающими голосами.

Я медленно поднялся со своего кресла и, как заправский дирижер, подал певчим знак, чтобы они начинали.

– Россия – священная наша держава, Россия – любимая наша страна… – мощно и торжественно грянули десятки глубоких голосов.

Под высокими сводами Зимнего дворца (который я уже жду не дождусь, когда наконец смогу назвать «бывшим» или «старым») впервые официально зазвучал новый гимн Российской империи.