Текст книги "Восточный вопрос (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

По сути, в Киевской губернии сложилось пагубное двоевластие. И еще большой вопрос, какая из властей была здесь реальной, а какая – лишь декорацией с имперским орлом.

Официальную власть представлял губернатор Иван Юрьевич Трубецкой. Я прекрасно помнил его физиономию на недавнем всеобщем семинаре губернаторов в столице. Сидел, кивал, делал умное лицо. А потом положил мне на стол аналитическую записку, составленную строго по моему новому единому образцу. Судя по той бумаге, в губернии царила благодать. Единственной проблемой Трубецкой осторожно назвал «некоторое отсутствие согласия с казацкими верхами».

Некоторое… и ведь всем объясняли, что такие формулировки я не приемлю. Вдруг они возникают, то должно быть на отдельном листе разъяснение, что к чему и почему, с фактами.

Вот только Трубецкой не знал, что по его душу, как и по душу других, уже давно и плотно работает ревизионный отдел Тайной канцелярии.

Я сжал в руке набалдашник трости. Я слишком хорошо, на примере истории XIX и XX веков, знал, к чему приводит заигрывание с местными элитами и преступное замалчивание проблем на национальных окраинах. Допустить подобного распада в своем времени я не собирался.

Тайные агенты доносили: Трубецкой ведет себя не как наместник императора, а как уж на сковородке. Он вился между различными группировками казацкой старшины, задабривая то одного, то другого претендента на условную булаву.

Он вступал в торги с теми зажиточными казаками, которые грезили возрождением независимой Гетманщины. И всё это – на фоне колоссального влияния польской культуры, иезуитских интриг и местной специфики, которую, конечно, нельзя было просто взять и отменить указом.

Регион был сложнейшим. Узел из религии, амбиций и жадности. И вывод напрашивался страшный: если не навести здесь железный порядок прямо сейчас, то стоит туркам, с которыми мы вот-вот схлестнемся, одержать хотя бы одну внушительную победу – и всё. Весь этот юг полыхнет. Сепаратизм расцветет таким буйным цветом, что придется заливать кровью весь Днепр, чтобы удержать эти земли.

Да и останавливает от бунта казаков, которые ничуть не более преданные России, как и те, век назад, лишь только отсутствие альтернативной России силы рядом. Польша – мягко сказать уже не та. Османская империя? Тут сложнее. Все же вопрос веры. Но и она не близко и уже бита. Так что они будут смотреть, ловить свой момент ослабления России, чтобы сами чего урвать. Не будет Россия слабой!

Карета остановилась. Снаружи раздались зычные команды охраны. Я поправил перевязь, надел треуголку и, толкнув дверцу, шагнул в киевскую пыль. Время дипломатии закончилось.

Едва пыль с моих ботфортов осыпалась на дубовый паркет губернаторского дворца, я приказал запереть двери. Никаких банкетов, никакого отдыха с дороги. Первым делом – военный совет. Или суд, если потребуется. Мне плевать было на политесы, мне нужно было своими глазами увидеть, как именно Трубецкой держит власть. И, глядя на эту сцену, я должен был принять окончательное решение: оставить ли князя на посту наместника Малороссии, или гнать в шею, заменив кем-то с более крепкой хваткой.

Воздух в кабинете губернатора можно было резать ножом. Напротив меня за тяжелым столом сидели трое. Сам Трубецкой, потеющий в расшитом мундире, и двое представителей высшей казацкой старшины.

Я изучал их лица. Первый старшина – сухопарый, с цепким взглядом из-под густых бровей. От него за версту несло амбициями; это был лидер той самой, почти не скрываемой партии, что спала и видела возрождение независимого гетманства. Второй – тучный, холеный, перстни на пальцах стоят как небольшая деревня. Этот из умеренных; прагматик, которому собственная мошна и бесперебойная торговля лесом да волами были куда дороже политических химер. О прямом сепаратизме он не думал, но имперскую власть доил исправно.

Я выдержал долгую паузу, позволив тишине стать невыносимой. Затем медленно повернул голову к губернатору.

– Князь, – произнес я негромко, но так, что в углах звякнул хрусталь. – А скажи-ка мне… Отчего же ты рекрутов в армию не шлешь? Указ мой в пути затерялся, или чернила на нем выцвели?

Я спрашивал словно бы невзначай, расправляя манжеты, но периферийным зрением жадно фиксировал каждое микродвижение в комнате.

Трубецкой побледнел.

– Ваше Императорское Величество… так ведь… – Он судорожно сглотнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на старшин. – Полки же казацкие есть… Надлежит им, как по уговору старинному, верой и правдой границу держать…

Жалкое зрелище. Губернатор огромного края смотрел на этих двоих в расшитых жупанах с откровенным заискиванием. Он боялся их больше, чем меня, рассудив, что царь уедет обратно в Петербург, а с этими волками ему здесь жить. Стало окончательно ясно: реальная власть в Киеве не у него.

Я медленно перевел тяжелый взгляд на казаков. Не источая ни капли дружелюбия, я отчеканил:

– Кто ответит из вас, казачье племя? Почему императорские полки недополучают людей, пока ваши хутора ломятся от сытых молодцев?

Старшины переглянулись. В их взглядах мелькнула надменность людей, привыкших, что центр всегда далеко и всегда слаб. Сухопарый сепаратист чуть откинулся на спинку стула, даже не подумав не то что встать, но и просто поклониться.

– А я скажу тебе, царь Московский… – начал он с ленивой хрипотцой, подчеркнуто игнорируя титул императора. – Не в обычае нашем…

Он не договорил. Гнев меня обуял раньше.

Глава 18

Киев

2 июня 1726 года

Наглость. Самая настоящая, неприкрытая наглость и абсолютное пренебрежение моей персоной. Сомневаются стать ли на колени? А это не унижение для современников. Это показатель лояльности, своеобразный ритуал, который определяет внутреннее наполнение людей.

И эти люди наполнены желчью.

Конечно, умом я понимал: это вольные, степные чоловики, они не привыкли, по византийской традиции, с порога плюхаться на колени или вовсе распластываться ниц перед правителем, лобызая паркет. Но ведь политес они прекрасно знали. Не могли не знать. И то, что происходило сейчас, было не проявлением невинной казачьей вольницы, а расчетливым демаршем. Они делали это намеренно, проверяя меня на прочность, хотя прекрасно осознавали, что так вести себя с Императором нельзя.

Под моим тяжелым взглядом казаки замялись, начали неуверенно переглядываться. Тот, что представлял умеренную партию, официально признающую власть России, заметно побледнел. У него, что называется, дрогнули коленки – он дернулся, подался вперед и уже готов был рухнуть на пол, смирив гордыню. А вот второй… представитель так называемой «гетманской» партии, остался стоять как вкопанный, лишь упрямо вздернув подбородок.

«Умеренный» подчинился «непримиримому» не мне! А ведь клялись же. Значит и слова не стоят ни секунду моего времени. Все ложь.

Я медленно перевел взгляд на губернатора Ивана Юрьевича Трубецкого. Тот попытался было отвести глаза, ссутулился, всем своим видом принимая самую стыдливую и виноватую позу, на какую только был способен. Но мой принципиально жесткий взгляд, прожигающий насквозь, требовал прямого ответа. И повисшее в кабинете вязкое, тяжелое молчание стало самым красноречивым ответом на мой невысказанный вопрос: губернатор ситуацию не контролировал.

Не проронив больше ни слова в адрес старшин, я плавно повернулся к стоящему по правую руку секретарю Макарову. Тот мгновенно подобрался, чуть наклонился вперед, словно ожидая, что я стану шептать ему на ухо, но при этом его ладонь незаметно скользнула ближе к эфесу шпаги.

В последнее время Макаров сильно изменился. Он не просто внутренне собрался, но и начал усиленно тренироваться. Теперь в нем чувствовалась опасная пружина, и он выглядел под стать тому же Корнею Чеботарю, которого я не так давно отправил на «преддипломную практику» – прямо в пекло войны.

Макарова на такие свершения отправлять не стану. Да и он ценный для меня. Хороший секретарь. А вот Корней – иное дело. Я желал иметь после себя не просто парадных телохранителей или изнеженных сибаритов, чья единственная заслуга – красивое присутствие рядом с императором. Мне нужны были боевые офицеры. Прославленные, прошедшие огонь, на деле доказавшие свое право стоять за моей спиной. И чтобы ни одна столичная крыса не смела шептать в кулуарах, что они – лишь баловни судьбы. Пусть попробуют «побаловаться» так, как это сделал Корней! Тем более что на днях ко мне прилетели вести (а хорошие вести долетают молниеносно, вестовые не спят сутками, загоняя коней в мыло) – Керчь была взята!

Так что, чувствуя рядом плечо секретаря, я был абсолютно уверен: случись что, вздумай эти два старшины оголить свои сабельки прямо здесь, Макаров сработает как полноценная боевая единица. Чего, увы, нельзя было сказать о Трубецком. Хотя, отдавая должное князю, я знал, что в критический момент он скорее бросится под клинок, подставив грудь или голову ради моей защиты, чем продолжит испытывать это унизительное, парализующее бессилие перед обстоятельствами.

– Остановить выдвижение любых армейских сил из Киева. Усилить прибывающими полками гарнизон города, – чеканя каждый слог, громко приказал я, при этом не сводя ледяного немигающего взгляда с двух казацких старшин. – В срочном порядке отправить курьеров в Харьков. Пусть немедленно перебросят сюда драгун и кирасиров, если те еще не отбыли на фронт.

Воздух в комнате словно заледенел. Они всё поняли. Шутить и заигрывать с теми, кто вольницу любит и мешает приходу имперского порядка, я не стану. Если бить, то первым, предупреждая удары, тем более в спину. Это как правила диверсантов, которые не могут оставлять за собой будь кого в живых.

Спесь казацких старшин слетела, как осенний лист на ветру. Эти два потенциальных предателя куражились и набивали себе цену лишь до тех пор, пока имели разумение, что у меня связаны руки, что ради спокойствия тылов я буду вынужден смириться с их дерзостью.

В Киеве сейчас не было большой концентрации имперских войск – я это понимал, хотя еще не успел изучить точные диспозиции. Да, город служил перевалочной базой, но масштабы были куда скромнее. Именно через Харьков сейчас шли основные, непрерывные подкрепления для Южной и Донской армий. Там располагался наш главный логистический, продовольственный и оружейный хаб.

Однако и через Киев я велел направить определенные военные потоки, чтобы разгрузить восточное направление. Именно здесь, на днепровских верфях, спешно формировалась флотилия – то, что я в своих мыслях уже привык называть «москитным флотом». И именно здесь, в предместьях, сейчас были расквартированы те самые казацкие отряды, которые собирались участвовать в войне на нашей стороне. Оставлять эту вооруженную пороховую бочку без жесткого контроля тяжелой регулярной кавалерии было недопустимо. И теперь старшины на своей шкуре почувствовали: я готов пожертвовать темпом наступления на юге, чтобы раз и навсегда выжечь крамолу в тылу.

Впрочем, пока я сверлил их взглядом, я поймал себя на мысли, что сам рассуждаю так, словно бы малороссийское казачество является неким отдельным, самостоятельным субъектом государственности. Опасное, в корне неправильное по нынешним временам отношение к этим землям. Ну нет и намека на суверенитет. Вопрос только состоит в том, кому украинные земли будут принадлежать.

Да, где-то там, в эмигрантских кругах, уже должна существовать так называемая «Конституция Пилипа Орлика», хотя сам этот бумажный курьез я в глаза не видел. Но мало ли чего можно нафантазировать и зафиксировать на бумаге, сидя в изгнании под турецким каблуком? Тот же Петр Дорошенко, доживавший свой мятежный век в почетной ссылке в Вятке, наверняка тоже мог изрядно набросать на бумагу своих крамольных изречений о былых вольностях.

По факту, я не мог отрицать очевидного: есть такое сословие. Или даже, если угодно, формирующаяся народность – казаки. Со своим бытом, философией, идеологией. Здесь не убавить и не прибавить.

Есть огромные окраинные земли, Дикое Поле, которое эти самые казаки веками и занимали. Они уходили сюда, убегая от любой твердой власти, проявляя буйное вольнодумство, а порой скатываясь в откровенный, кровавый бандитизм. Но таков закон любого фронтира, в любом регионе мира. Дикая граница требует диких людей.

Но сейчас империя шагнула далеко на юг. Границы сдвинулись. Фронтир закрывается. И зачем мне теперь их неуправляемая, разрушительная вольница?

Мое лицо превратилось в непроницаемую маску.

– Сабельки свои… отдайте-ка моему секретарю, – произнес я нарочито спокойно, даже с легкой, леденящей душу ухмылкой. – Вы покамест задержаны. Это еще не арест, и я не стану прямо сейчас выдвигать вам официальные обвинения. Но любые связи с внешним миром для вас отныне закрыты. Побудете моими гостями.

Старшины резко, синхронно повернули головы друг к другу. До моего приезда Тайная канцелярия исправно докладывала, что эти двое откровенно враждовали, грызлись за влияние и потоки контрабанды. Но сейчас, судя по их побелевшим лицам и сжатым челюстям, я стал для них тем колоссальным внешним давлением, которое в секунду объединило даже самых непримиримых врагов. Рука сухопарого рефлекторно дернулась к эфесу дорогой персидской сабли.

– Уже по одному твоему волчьему взору я сказать могу, как ярко теплится в тебе дух Иуды-Мазепы, – шагнув к нему вплотную и глядя прямо в сузившиеся от ярости глаза, жестко отчеканил я. Я давил именно на того, кто представлял наибольшую угрозу, кто был куда более непримирим, чем его тучный, трясущийся компаньон.

– Не по-людски это, Государь… – прошипел старшина сквозь стиснутые зубы, словно загнанный в угол зверь.

– А с чего ты взял, смерд, что «по-людски» – это так, как хочется тебе? – Я слегка склонил голову набок, с презрением изучая его лицо. – Впрочем, я не собираюсь разводить с тобой пустые разговоры. Ты присягнул мне на верность перед крестом и Евангелием. Но я уже сейчас вижу, что воле моей ты будешь противиться при каждом удобном случае. Так зачем Империи такой верноподданный?

Я еще не успел договорить, а тяжелые двустворчатые двери губернаторского кабинета уже распахнулись, ударившись о стены. Внутрь, чеканя шаг тяжелыми сапогами, входила рота моего личного почетного караула.

Это были лучшие из лучших. Мои цепные псы Империи. Я лично следил, чтобы их отбирали не по принципу благородного родства или толщины кошелька, а по рвению, проявленному в кровавых боях, по идеальным физическим кондициям и острому уму. Эти люди были натасканы на особую боевую работу – охранную и штурмовую. Против этой закованной в кирасы стальной машины не смог бы выстоять не то что десяток заговорщиков, но и целый казачий полк.

Особенно учитывая их арсенал.

Пока старшины в ужасе косились на гвардейцев, те уже взяли их на прицел. В руках моих солдат тускло вороненой сталью блестели новые, смертоносные игрушки, созданные по моим чертежам. Многозарядные пистолеты, выполненные по принципу револьвера – тяжелые, угловатые. Да, стрелку приходилось вручную проворачивать жесткий барабан, чтобы очередной пороховой заряд встал напротив казенника ствола, но это давало колоссальное преимущество в огневом контакте. На плечах гвардейцев висели новые нарезные винтовки, к которым в подсумках лежали убойные конусные пули, пробивающие любые доспехи.

А в коридоре, я знал это наверняка, дежурный расчет уже разворачивал рычажную картечницу. Мой личный шедевр – прообраз пулемета с блоком стволов и готовыми, заранее снаряженными в гигантский барабан пороховыми зарядами. Жаль, конечно, что промышленность пока не потянула унитарные патроны, но даже в таком виде эта машина была способна за минуту превратить толпу бунтовщиков в кровавое крошево.

С такой поддержкой я не боялся за свою жизнь. Даже если прямо сейчас в Киеве начнется заварушка, мне не о чем беспокоиться. Я успел оценить диспозицию: вооруженных казаков в самом городе сейчас не так уж много. Да, у тех, кого я сейчас арестовываю, найдутся сторонники и горячие головы, готовые выхватить сабли. Но их сил попросту не хватит, чтобы те же запорожцы решились вступить в прямое, самоубийственное противостояние с Императором, за спиной которого стоят такие жернова войны.

– Забрать оружие, – не оборачиваясь к гвардейцам, бросил я. – А если дернутся – стрелять на поражение. Осечек барабаны не дают.

Кривил душой. Дают осечки. Но редко. И зависит все от того, кто заряжает барабаны порохом и пулей.

Я смотрел им вслед, и холодный расчет сковывал мои мысли. Я прекрасно понимал, что будет дальше. Иллюзий питать не приходилось. Если я прямо сейчас, железом и кровью, не обезглавлю казацкую старшину – под надуманным, или, будем честны, вполне реальным предлогом государственной измены, – они ударят мне в спину. Стоит нашей армии потерпеть хотя бы одно, даже самое незначительное поражение от турок (которого, дай Бог, не случится, но на войне бывает всякое), как эти «верноподданные» тут же начнут плести интриги.

Они откроют внутренний фронт. Я слишком живо представлял эту картину: как в Киеве, Чернигове, Полтаве и других малороссийских городах в одну темную ночь просто возьмут и вырежут сонные русские гарнизоны. Вспорют животы офицерам, пустят красного петуха по складам.

Подобные проблемы нужно уметь упреждать. Выжигать заразу до того, как она охватит весь организм. В моем прошлом-будущем это называлось вакцинацией. Чтобы спасти человека от смертельной эпидемии, его нужно заразить. Но заразить на своих условиях, контролируемо, ослабленным штаммом болезни. Организм переболеет в легкой форме, выработает иммунитет, и человек будет жить. Сейчас я вводил этой губернии «вакцину» через жесткий, спровоцированный мной же кризис, чтобы не допустить тотальной резни завтра.

– Пошли вон, – процедил я.

Гвардейцы жестко подхватили старшин под белые руки. Тучный покорно поплелся, волоча ноги, а вот сухопарый попытался напоследок взбрыкнуть, дернув плечом. Шедший сзади преображенец не стал миндальничать – с глухим хрустом впечатал окованный медью приклад тяжелой винтовки прямо между лопаток сепаратиста. Старшина охнул, захрипел и, едва не теряя сознание от болевого шока, повис на руках конвоиров. Двери за ними захлопнулись.

– Крикунова ко мне! – не оборачиваясь, бросил я секретарю.

Ефим Крикунов был настоящим бриллиантом в короне моей обновленной Тайной канцелярии. Мой личный, если угодно, политический Комиссар по всей Малороссии.

Да, я сознательно внедрил это слово и эту должность, позаимствовав их из истории того, покинутого мной мира двадцатого века. Там комиссары были политическими надзирателями, идеологами, выявляющими неблагонадежный элемент в рядах армии и общества. И я счел этот инструмент идеальным. Управлять такой колоссальной империей, не имея разветвленного аппарата принуждения и скрытого контроля – чистое самоубийство.

На что может опереться Император в принятии решений? Если у него нет альтернативных источников информации, кроме губернаторских отписок, он слеп. Трубецкой напишет, что всё хорошо, а завтра губерния полыхнет восстанием. Можно, конечно, проводить постоянные аудиторские и ревизионные проверки, но это долго и бюрократично. Можно учредить институт «специальных представителей» Короны в каждом регионе, но это неминуемо приведет к двоевластию, конфликтам и параличу управления.

А вот незримая Тайная канцелярия – другое дело. Служба, которая как сетью опутает окраины, занимаясь поиском врагов, скрытых сепаратистов и иностранных шпионов. К слову, шпионов здесь было столько, что для отчетности их даже выдумывать не приходилось.

Дверь тихо отворилась, и передо мной предстал молодой человек.

Внешность Ефима Крикунова была его главным проклятием и, одновременно, лучшим оружием. Взглянув на него впервые, неподготовленный человек инстинктивно вздрагивал и хотел отвести глаза. А если до этого плотно пообедал – то и вовсе мог не справиться с приступом тошноты.

Лицо Ефима было страшно, непоправимо изуродовано. Глубокий, багровый шрам пересекал шею и уходил вверх: когда-то в уличной поножовщине ему насквозь пропороли щеку широким клинком, порвав мышцы и сухожилия. Рана срослась криво, превратив половину лица в жуткую, застывшую гримасу.

Но за этой маской монстра скрывался феноменальный, острый как бритва ум. Мои вербовщики искали таких людей по всей стране – умных, отчаянных авантюристов, прожженных жизнью. По сути, изначальный костяк сыска я собирал из талантливых бандитов, которых затем ломали, проверяли и перепроверяли на верность.

Крикунов был именно таким. Этот гений преступного мира в свое время додумался приехать промышлять прямо в строящийся Петербург. Он был кем-то вроде местного Робин Гуда трущоб. Проворачивал виртуозные дела, но из награбленного оставлял себе лишь крохи на пропитание. Что поразило моих следователей больше всего – Ефим был абсолютным аскетом. Он в рот не брал хмельного, не курил модный табак, а всё свободное время истязал себя тренировками – тем, что в моем времени назвали бы суровой физкультурой и рукопашным боем.

Велика Россия, богата талантливыми людьми. Нужно только иметь систему по поиску таких. И вот она – идеальная, непьющая, мыслящая машина для убийства и сыска. И сейчас эта машина стояла передо мной, ожидая приказа.

Самое поразительное в биографии этого изуродованного человека заключалось в том, что в свои криминальные годы он не трогал честных купцов или мастеровых. Приехав в строящийся Петербург – город, который по всем законам жанра должен был стать Меккой для воров и убийц со всей страны, – Крикунов начал методично грабить и вырезать других, заезжих бандитов.

Тогдашний обер-полицмейстер столицы Антон Мануилович Дивиер едва волосы на голове не рвал, пытаясь разгадать эту загадку: почему в огромном городе-стройке, кишащем беглыми и маргиналами, уровень организованной преступности болтается на уровне статистической погрешности?

А когда люди Дивиера всё-таки загнали этого «чистильщика» в угол, Антон Мануилович, будучи человеком прагматичным, не стал отправлять его на виселицу. Он взял его на службу. Сначала в полицию, а затем, оценив хватку и верность, перетянул за собой в разрастающегося спрута Тайной канцелярии. Чем граф доказал свою состоятельность, как вероятный глава тайной службы. И что так же повлияло на мой выбор, кому быть вместо Андрея Ушакова, а до него Петра Толстого.

– Что тебе узнать довелось? – спросил я, разглядывая жуткий багровый шрам на его шее.

Ефим был отправлен сюда в качестве моего передового дозорного. Он прибыл в эту древнюю русскую столицу не за год и даже не за месяц до моего визита – он находился в Киеве чуть меньше двух недель. Срок мизерный. Но если он действительно такой специалист экстра-класса, каким мне его расписывал Дивиер, этого времени ему должно было хватить с лихвой, чтобы прощупать все теневые расклады и понять, откуда дует ветер.

– Английский и французский след выявить не удалось, Ваше Величество, – произнес Крикунов с превеликим сожалением в голосе.

По его кислой мине я сразу понял: он землю носом рыл, стараясь выявить галлов или бриттов. За поимку западных шпионов – если, конечно, их вина подтверждалась железобетонными прямыми и косвенными уликами, – я учредил колоссальную дополнительную премию. Дело-то было сугубо политическое, стратегическое.

– Поляки? – коротко бросил я.

– Точно так. Но не королевская служба. Варшава сейчас слаба. А вот иные местные магнаты… прежде всего семейство Потоцких. В меньшей степени Острожские. Эти имеют здесь своих людишек и подкармливают казацкую старшину весьма изрядно. Золото через кордон течет исправно.

Я задумчиво постучал пальцами по столешнице.

– Нужно оставить какое-нибудь интересное, запоминающееся послание тем, кто подкармливает в России будущих мазеп и иуд, – медленно, взвешивая каждое слово, произнес я. – Скажем, если кто-то из их второстепенных агентов, отвечающих за передачу денег, вдруг внезапно умрет в темной киевской подворотне… Я сильно плакать по этому поводу не стану. А тебя – даже похвалю.

В глазах Крикунова мелькнул холодный, профессиональный блеск. Он коротко кивнул. Задача была ясна.

– Ты остаешься здесь. В этой провинции, – продолжил я отдавать приказы, мысленно уже расставляя фигуры на доске. – Осваивайся. На время проведения операции я передаю под твое прямое командование все внутренние силы, которые есть в городе. Скоро сюда войдут еще и драгуны. Твоя задача – арестовать всю верхушку казачества. Всех, кто хотя бы в мыслях допускает измену. Но старайся никого не убить. Мученики и лишняя кровь нам сейчас не нужны.

Я усмехнулся, представив лица тех двоих, что только что вывели из моего кабинета. – А вот отправить их всех в кандалах куда-нибудь подальше… Скажем, на остров Сахалин. Почему бы и нет? Пускай обживают новые территории. Покажут местным медведям свою вольницу.

Нет, я не собирался никуда уезжать из Киева в ближайшее время. Напротив, я жестко и безжалостно расчищал здесь поляну. Мне нужно было вырвать с корнем любую потенциальную угрозу, чтобы превратить Киев в свою временную, железобетонную столицу. Именно отсюда я планировал руководить грядущей кампанией, именно здесь я буду принимать доклады с южных фронтов.

Я уже просчитал логистику. Добраться из Крыма в Киев обычным маршем – дело небыстрое. Но я выстроил систему. Вдоль трактов уже успели возвести более ста пятидесяти укрепленных станций и небольших крепостиц. Если передавать запечатанные реляции по эстафете, когда на каждом почтовом рубеже свежий, отдохнувший всадник прыгает в седло свежего, горячего коня и гонит его в галоп до следующей точки… При таком раскладе пакет с Юга будет ложиться мне на стол за три дня. А если выжать всё до капли – то и за два. В условиях глобальной войны такая скорость информации стоит дороже пушек.

И пока я смотрел на замершего передо мной Крикунова, в моей голове уже зрел новый, еще более грандиозный проект. Что-то мне подсказывало, что именно здесь, в этом регионе, как только война откатится чуть южнее и перестанет угрожать будущей Новороссии, я начну строить первые линии оптического телеграфа. Скорость. Контроль. Связь. Вот три кита, на которых будет стоять моя Империя. И никакая местная вольница не встанет у меня на пути.

Работать нужно было из единого центра, связывая огромные пространства стальными нитями управления. Я уже видел эту карту в своей голове: первая линия оптического телеграфа неминуемо потянется от Петербурга до Москвы. Одновременно с ней должна строиться ветка от Москвы на Брянск, затем – на Чернигов, оттуда – сюда, в Киев, и дальше, вдоль седого Днепра, на беспокойный Юг.

Сколько на это уйдет денег из казны – страшно даже представить. Эти башни, сложная оптика, содержание тысяч сигнальщиков… колоссальные траты. Но где взять эти средства? Как заставить саму Империю зарабатывать на свою же безопасность?

Эти мысли одолевали меня все те два дня, что я безвылазно просидел в Киево-Печерской лавре. Я устроил здесь свою временную ставку, бесцеремонно реквизировав просторные монастырские хозяйственные помещения и переоборудовав их под императорские кабинеты. Запах ладана и воска здесь теперь смешался с запахом сургуча, оружейного масла и крепкого табака, а мерное пение монахов тонуло в постоянном грохоте подкованных сапог курьеров и гвардейцев.

За эти двое суток Крикунов проделал титаническую работу. Тайная канцелярия невидимой, но железной метлой прошлась по городу. Глядя на эти стремительные и жесткие зачистки, неожиданно оживился и показал себя с наилучшей стороны губернатор Трубецкой. Старый лис почуял, куда дует ветер, и развил такую бурную деятельность по изоляции неблагонадежных, что снимать его с должности я пока передумал.

У Крикунова и Трубецкого вышло такое вот себе соревнование. Оказалось, что и губернатор не лыком шит и людишек своих для разных дел имел. Так что молодцы. Любо дорого смотреть, когда быстро, жестко, но и без лишнего шума, вольнодумство и сепаратизм лишается своих голов. Ну а безголовые не так страшны, даже если у них кулаки пудовые.

– Вот и выходит, Ваше Императорское Величество, что вскрыли мы этот смердящий гнойник! Пустили вредную кровь, не дожидаясь горячки! – отчитывался передо мной Иван Юрьевич Трубецкой.

Губернатор откровенно сиял. Он вытирал платком взмокший лоб, и в его глазах читалось абсолютное, почти животное счастье человека, только что заглянувшего в бездну и отступившего от края. Он ведь ждал разноса. Ждал неминуемой опалы. И, если быть до конца откровенным, учитывая его изначальную пассивность – Трубецкого вполне могла бы постичь участь сибирского губернатора Гагарина, которого я без жалости вздернул на виселицу. Князь это понимал. И теперь из кожи вон лез, доказывая свою полезность.

А доказывать было что. Изучая принесенные им бухгалтерские книги, я едва сдерживал глухое рычание. Киевская губерния не давала в имперскую казну ровным счетом ничего. Ноль. Абсолютная пустота.

И для меня, аудитора, кризис-менеджера, понимание такого факта было физически болезненным.