Текст книги "Вперед в прошлое 18 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
– Королева в восхищении! – пропищал Памфилов, но никто не стал смеяться, и он смутился. – Ну да, круто. Автограф дашь?
Илона Анатольевна подбросила дров в огонь, и он вспыхнул с новой силой. После этого она сказала:
– Сейчас у нас развлечение, требующее вашего личного участия. Вам придется выступать и импровизировать. Поэтому, если вы стесняете, участвовать не нужно, можно просто смотреть. Правила такие: я тяну два номерка, вызываю кого-то, и он говорит, что этим двоим людям надо сделать. Например, сказать друг другу комплимент.
Наша классная очень активная и пытается вовлечь в общественную деятельность всех. Не так давно я с ней говорил о том, что люди все разные, и что одному интересно и смешно, другому – пытка. Например, если заставить выступить на сцене Анечку Ниженко, она сляжет с температурой от стресса.
Илоночка, похоже, прислушалась. Можно сказать, я спас интровертов, и теперь остались только заинтересованные люди, готовые подурачиться. Интроверты же будут не страдать, а наблюдать из своих раковин и хихикать.
В итоге тридцать процентов отказалось участвовать, остальные были только за. Ведущая вызвала меня, я должен был придумать, что нужно сделать двум человекам.
– Признаться друг другу в любви, – сказал я.
Илона вытащила два номерка, назвала их, и на импровизированную сцену вышли Самочкин и Саня-пловец. Однополость участников спровоцировала взрыв хохота. Красные парни уставились друг на друга с ненавистью, и Саня выдал:
– Ненавижу тебя, лохматое ты чучело.
Самочкин подхватил:
– Я а тебя. Просверли три дырки тебе в башке – будет кегельный шар.
Обменявшись рукопожатиями, парни разошлись под хохот довольных зрителей. Первая сценка задала тональность, и остальные пытались обыграть свои задания максимально смешно. А они посыпались одно другого безумней: сыграть на баяне и сплясать, изобразить Машу и Медведя, Славу и КПСС.
Было весело, мы так развлекались, пока не стемнело. Только теперь я заметил, что из палатки вышел Валентин Николаевич, и Алекс восстал, а на раскладном табурете стоит его величество магнитофон, готовый устроить нам дискотеку. Наступает время музыки, танцев и признаний.
Я скосил глаза на Гаечку. Скоро станет ясно, для кого она все это время играет роковую женщину. Почему-то мысль о том, что – для меня, уже не отталкивала. Я увидел в ней равную и в чем-то даже превосходящую, и поймал себя на мысли, что меня это притягивает.
Глава 14
Сердце на цепочке
К костру подошел восставший из небытия Валентин Николаевич. Ребята смолкли, кто-то зааплодировал, издали донеслись хлопки, прокатились по толпе, полминуты – и вот все хлопают, улыбаются, приветствуют директора лагеря. Ден Памфилов воскликнул:
– Слава Валентину Николаевичу! Ура-а-а!
– Ура! – подхватили остальные.
Директор лагеря не ожидал такого приема и смутился. Когда все смолкли, забрал рупор у Илоны Анатольевны и проговорил:
– Спасибо, ребята! Очень приятно…
– Как вы? – крикнули из толпы.
– Как новенький, – улыбнулся он и сменил тему: – Как бы нам ни хотелось, чтобы лето и тепло длились вечно, все заканчивается. Сегодня наша последняя ночь здесь. Еще несколько дней – и вторая смена отправится домой. Потому, дорогие «прогрессоры», постараемся сделать так, чтобы сегодняшний день вам запомнился, и вы пронесли его через всю жизнь в копилке лучших воспоминаний. Надеюсь, вы получили новые впечатления, обрели полезные навыки, стали сильнее и быстрее, но главное – встретили новых друзей, а может, и свою любовь.
Я скосил глаза на Желткову и Чумакова, держащихся за руки. После этих слов они прильнули друг к другу боками.
– Потому веселимся до упада! Объявляю пространство свободы, равенства и братства!
На миг показалось, что и Валентин Николаевич умеет внушать, либо он эмпат – его воодушевление передалось мне, появилось щемящее чувство скорой утраты и желание отрываться, брать от жизни все.
Вряд ли я так же беззаботно проведу август – нужно делать дела, и этот недельный отпуск – и правда самое приятное, что случилось со мной за последнее время.
Илона Анатольевна поднесла рупор ко рту:
– А теперь – торжественное закрытие спортивного лагеря! Помните, я просила собрать хворост или что-то, что хорошо горит? Сейчас вы узнаете зачем. Возьмите свой хворост и подойдите к костру. Нам нужно накормить огонь. Делаем это по команде.
Кто-то отнесся к заданию дисциплинированно и держал ветки при себе – например, Ия Киселева, Ян и младшие девочки. Старшие все забыли и потеряли, потому засуетились в поисках чего-то горючего. Я приготовил пучок сухой травы и подсказал рыщущей рядом Гаечке:
– Этого будет достаточно.
Она кивнула благодарно, метнулась к полянке, нарвала травы и повернулась к кострищу. Точнее, к месту, где был костер, окруженному отдыхающими. Илону Анатольевну с рупором тоже закрыли. Однако ее голос разнесся над пляжем:
– У каждого из нас есть сокровенное желание. Какая-то вещь, или поступление в университет на бюджет, или неразделенное чувство. Давайте поможем им осуществиться. Глядя в огонь, представьте то, что хочется больше жизни. Представьте, что ваше желание – вот здесь, в хворосте. Бросьте его в костер, воображая, как желание становится правдой, и крикните: «Гори!»
За спинами я не видел, как десятки рук бросили в костер хворост, и пламя взвилось до небес, осветив силуэты и ненадолго погасив зажигающиеся звезды. Гаечка смотрела на ребят с восторгом. Отдав свою жертву огню, они отходили, уступая место следующим.
– Гори! Гори! Гори! – повторяли десятки голосов, и было в этом ритуале нечто магическое, завораживающее, пробирающее до костей, будоражащее инстинкты, как когда наши первобытные предки впервые добыли огонь и извивались в танце, воздавали ему хвалу.
Пламя взвилось до небес, огненные блики плясали на лицах, телах, палатках. Из-за игры теней казалось, что в кустах танцуют призраки.
Появилась группа «папуасов» с раскрашенными лицами, в юбках из тростника, я узнал среди них Яна, увешанного бусами из ракушек, которые делала Ия.
Чего больше всего на свете хочется мне? Вспомнился Монолит из «Сталкера», исполняющий самые сокровенные желания. Пожелаю мир во всем мире – а Монолит даст мешок золота или взаимность Веры.
Потому я вспомнил свою еще не рожденную дочь Марину, внуков, преобразившуюся Николаевку, уютный гостиничный комплекс…
Мне хочется, чтобы это не закончилось ни в тридцать пятом году, ни в пятидесятом. Пусть мое дело продолжается, а для этого… Пусть человечество утратит первобытный инстинкт, толкающий его к уничтожению себе подобных. Если выжечь это в головах, прекратятся войны.
Представив, как обращается дымом ненасытность и жажда крови всего человечества, я бросил пучок травы. Взмахнула рукой Гаечка, загадав свое желание, и меня накрыло непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе. Не любовь, не страсть – совершенно дикая, ничем не объяснимая жажда обладания.
Я мотнул головой. Наваждение какое-то.
Алекс больше не преследовал ее. Получив то, что так долго выпрашивал, он все больше молчал и держался в тени. Поражение воспринималось не проигрышем более сильному сопернику, а унижением. Зато Тимофей отошел от стресса и хохотал в компании Лихолетовой, Оли и Наташи.
Я переместился к Алексу, на мое место пришел Валентин Николаевич, коснулся Гаечки, сжал пальцами ее плечо, что-то сказал, она мотнула головой. Илья покосился на него с недоверием, а я переместился к Алексу, спросил его:
– Ты как? Голова не болит?
– Вообще нет. И не звенит. Ясная, как никогда. И как это объяснить заботливым тетушкам, которые на меня все время смотрят и думают, как бы упечь в больницу?
Он старался держаться молодцом, но чувствовался какой-то надрыв, что ли. Наконец он сказал:
– Можно нескромный вопрос? Насчет Саши. Когда очнулся, она гладила меня по голове. Это что-то значит?
– Она тебя лечила, – сказал правду я. – Ну, она считает, что умеет лечить руками.
– Бред, но… У меня было странное ощущение, будто от мозга к ее рукам тянутся нити, и под черепом зудит, хочется почесать. Сейчас уже нет, так стало, когда она меня гладила…
Он перевел взгляд на Гаечку, которую держал Валентин Николаевич, сжал челюсти и прошипел:
– Что он делает? Зачем… Он ее трогает! – И ринулся к Саше, оттеснил ее от директора лагеря, на лице которого проступило глухое раздражение, он готов был Алекса удавить.
Возле меня появился Илья, ему тоже показалось странным поведение Валентина Николаевича. Потирая плечо, Саша прибежала к нам и пожаловалась:
– Блин, что это с ним? Я его боюсь, он смотрит, как маньяк!
– Алекс? – спросил я. – Надо с ним поговорить…
– И Алекс тоже, но больше Поддубный. Так схватил, чуть синяк не поставил. И смотрит… Видишь, как смотрит?
Я встретился взглядом с директором лагеря: и правда смотрит, как маньяк… Взрослый мужчина же! Что их всех на Гаечку потянуло…
И тут до меня дошло: меня ведь тоже потянуло! Чувство напоминало голод или жажду и, скорее всего, было осложнением ее дара. Алексу вдвойне сложно. Интересно, когда отпустит?
– Саша, он не виноват. Ты его лечила, и теперь он подсознательно чувствует потребность в тебе. И я чувствую. Это как голод.
– И что делать? – растерялась она. – Теперь все, кого я лечу, будут в меня влюбляться, в том числе тетки?
– По идее, со временем должно отпустить, – без особой уверенности предположил Илья. – Так что держись поближе к нам.
Гаечка кивнула и перевела взгляд на Алекса, потупилась.
– И его будет тянуть? Похоже, да…
У нее появился мощный инструмент воздействия, нечестный, я бы сказал: понравился парень, который не отвечает взаимностью, сделала ему массаж головы – получила бесконечно преданного, по уши влюбленного воздыхателя.
– Тебе нельзя это использовать во вред другим, – предостерег я. – С тебя теперь повышенный спрос.
Она кивнула, уселась на песок, с тоской глядя, как ребята прыгают через костер, закрепляя эффект желаний, материализованных через огонь. Наконец не выдержала, встала, отряхнула шорты.
– Пойдем прыгнем! – с азартом предложила она.
Мы взялись за руки, разбежались и сиганули друг за другом через кострище: я, Гаечка, Илья. Потом прыгнули Ян и Ия, переодетые в папуасов. Порыв ветра сдул с лица Яна длинную белую челку, закрывающую покрытую черными узорами половину лица, изуродованную ожогами.
– Саша, – проговорил я, – а ты можешь попробовать полечить Яна? Вдруг получится. Ну и скажешь заодно, можно ему вернуть зрение или нет.
Она кивнула, подошла к Яну, пристально на него глядя, сказала:
– Прикольный у тебя рисунок. Можно посмотреть? – И положила руку ему на затылок, а второй убрала волосы.
– Это я рисовала! – похвасталась Ия. – Хочешь такой же?
– Чуть позже, – ответила Гаечка напряженным голосом.
Ян вздрогнул, его аж перекосило, и Гаечка отдернула руку, попятилась, и мы уселись в сторонке, наблюдая за прыгающими через догоревший костер, где краснели лишь угли. Илья ни на метр от нас не отходил.
– Я ничего не смогу сделать. Повреждения слишком старые, там рубцы и все черное. Если раны свежие, я, наверное, могу запустить заживление правильно, но когда все уже срослось неправильно, ничего не могу. Вот если заново поранить – тогда да, ткани послушаются. Может, операция Яну и поможет, я – сто процентов нет.
– Очень жаль, – вздохнул Илья. – Вся надежда на августовскую поездку. Если зрение не вернут, может, хоть шрамы откорректируют.
– Отдадим тебе общак, повезете в Москву, – предложил я. – Денег понадобится много. Думаю, проголосуют единогласно. Там тысяч пятнадцать скопилось, немного, но хоть что-то.
– Спасибо, – кивнул Илья.
– Не за что. На то мы и клан, чтобы помогать друг другу. Ты не хочешь посмотреть Москву?
Илья усмехнулся.
– Мне нечего там делать, когда самое интересное здесь.
Я пропел песню из нового альбома «Крематория»:
– А нам нравится здесь, и мы хотели бы остаться здесь…
Меня услышал Самочкин, примостившийся неподалеку с гитарой и начал играть ту самую песню. Гаечка оживилась и переметнулась к нему, запела:
– Проходящие мимо, и мы, идущие следом…
Они еле успели допеть короткую песенку, как минута славы Самочкина закончилась, Валентин Николаевич объявил, держа в руках коробку, одну большую из-под пылесоса Илона и Нина Игоревна поставили к его ногам.
– Настала пора кульминации нашего вечера. – Он воздел над головой коробку. – К сожалению, мы не рассчитывали на гостей, потому участвуют только обитатели лагеря. У всех у вас есть номерки. Теперь мне нужен доброволец из гостей.
Вперед вышел смуглый Толян.
– Вот, отлично. Я достаю предмет, Анатолий – свернутый номерок из коробки. У кого совпадает номер, тот забирает приз.
– А-автомобиль! – сделав руки рупором, прокричал Памфилов.
– Суперприз – автомобиль, – улыбнулся Валентин Николаевич.
– Мне-мне-мне! – прокричала Лихолетова.
Обитатели лагеря столпились возле костра, кто сидел, кто стоял. Илона Анатольевна подбросила в костер поленьев из тех, что притащили местные – сразу же занялся огонь.
Наташа прислала из Москвы кучу вещей, среди которых были и приятные сюрпризы, и нужная мелочевка, и кепки, майки, носки, электронные часы, браслеты – то, что необходимо каждому. В основном это были ручки, тетради, альбомы куда Гаечка и Илона Анатольевна вписали пожелания-пророчества.
Подобный розыгрыш мы проводили на новый год, и при открытии магазина, он отлично себя зарекомендовал, потому что подарки нравятся всем, особенно – неожиданные подарки.
Валентин Николаевич сунул руку в большую коробку, вытащил оттуда блокнот с Томом и Джери. Толян достал свернутую бумажку, развернул ее и объявил:
– Выигрывает номер тринадцать!
Пискнув, маленькая Юленька побежала получать приз.
– Открой блокнот и читай, что написано, – подсказала Илона Анатольевна.
Юленька пропищала:
– Лето 1994. Обладателю сего магического предмета быть большим человеком!
Все рассмеялись, поскольку Юленька самая маленькая.
Следующим разыграли альбом для фотографий – вещь ценную и дорогую. Он достался Сане-пловцу. Пошла череда альбомов для рисования и тетрадей разной степени толщины. Поддубный вытащил электронные часы, достались они Тимофею, который жил совсем небогато, и часов у него не было никаких.
Гаечке достался кулон с раздвоенным сердцем. Половинку следовало кому-то вручить до рассвета, это принесет удачу одариваемому. К Кулону прилагалась вторая медная цепочка, чтобы половинка носилась возлюбленным на шее.
Покраснев, Гаечка унесла кулон и задумчиво на него уставилась. Наверняка решала, достоин ли тот, кто нравится, ее сердца или нет. Желткова косилась на нее с завистью, уж она-то знала, как кулоном распорядиться! Но успокоилась, когда ей досталась беленькая бейсболка, которую она тотчас надела, хотя была ночь и солнце голову не пекло.
Суперприз, конверт с пятью тысячами, Валентин Николаевич придержал до завершения розыгрыша. Сказал, держа его перед собой:
– Никто не знает, что здесь. Я тоже не знаю. Но мне очень интересно – вдруг что-то ценное. Потому я попытаюсь выкупить его. Итак, Толик…
– Тридцать четыре, – объявил Толян.
– Я! – радостно закричал Ян, выбежал к Валентину Николаевичу, но тот не спешил вручать конверт:
– Даю тысячу рублей, и не будем открывать.
– Нет! – решительно заявил Ян.
– Деньги бери, малой! – крикнул кто-то из старших ребят.
– Две тысячи! – прищурился директор лагеря, Ян мотнул головой.
– Две с половиной. Подумай, вдруг там сто рублей, – предупредил Поддубный.
– Бери бабло! – прокричал Памфилов.
Я понимал, что бесполезно, потому что Ян уперся, а если он упрется, с места его можно сдвинуть разве что бульдозером. Валентин Николаевич вручил ему конверт.
Я знал, что там, и ждал реакцию Яна.
– Пять тыщ! – воскликнул он, вскрыв конверт, и запрыгал по песку на манер «Эй-Си Ди-Си».
Очень кстати. Эти деньги нужны ему как никому; когда грядет операция, каждая копейка на счету.
Валентин Николаевич разыграл черную кепку и носки и объявил:
– А теперь – зажигаем! – он бросил в костер охапку хвороста, чтобы взметнулось пламя. – Прыгать через костер больше нельзя. Дискотеку объявляю открытой!
Нина Игоревна врубила магнитофон – заиграл «Кар-Мен», и папуасы выскочили плясать и корчить рожи. Они так заразительно танцевали, сверкая босыми стопами, что девчонки присоединились к ним без раскачки, следом вышли пятеро местных.
Илона Анатольевна смотрела на танцующих с умилением. Все веселились, и безудержный азарт перекидывался от одного к другому, словно огонь при пожаре. Невеселым выглядел только Самочкин, у которого двухкассетник забрал всю славу.
Алекс замкнулся в себе и держался особняком. Ему не праздновать хотелось – поскорее покинуть место своего позора, я отлично его понимал.
К нему подошел Тимофей, что-то сказал виновато. Запрокинув голову, Алекс напрягся, ему безумно хотелось реванша, но он встал, пожал протянутую руку, парни обнялись, примирились. Ай да Алекс! Молодец! Вот таким должен быть будущий дипломат, и Тимофей воспрянул, перестал себя винить.
К нам подошла Гаечка; переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, пролепетала:
– Паш, можно тебя на пару минут? Нужен твой совет.
– Конечно.
Я кивнул Илье и следом за подругой направился к морю. Теперь мы были связаны одной тайной. Все было понятно, а внутренний голос все не унимался, велел хотя бы прикоснуться к девушке. И ведь ни за что не скажешь, что это желание навязано!
Ощутив чужой недобрый взгляд, я обернулся и увидел Поддубного, смотрящего на нас с неприязнью и тоской. Вот, даже взрослый мужчина поддался.
– И надолго это? – спросила Гаечка жалобно и повысила голос, чтобы перекричать магнитофон. – Он так смотрит, что под землю хочется провалиться! Если так, то, получается, что лечить мне можно только мужа?
– Думаю, процесс обратим. Поддубный взрослый мужчина и сможет себя контролировать, Алекс тоже сможет… У тебя есть кандидат на вручение кулона?
– Не знаю даже, стоит ли, – грустно проговорила она, изучая ногти, слишком белые на фоне загорелых рук. Такие белые, что казалось, они светились в темноте.
– Расскажешь? Может, посоветую чего…
Гаечка наградила меня задумчивым взглядом, где искушение сбросить груз сомнений граничило с желанием оставить все, как есть.
– Спасибо. Пожалуй, нет. Я сама должна принять решение. Еще и целительство это… Сложно. Теперь надо жить, помня о том, что с меня теперь другой спрос.
Мы синхронно повернули головы, когда вдруг заиграл медляк «Скорпов» – слишком рано для дискотеки, но народ начал охотно разбиваться по парам. Первыми стали перетаптываться у костра Чумаков и Любка, которая положила голову ему на плечо. Толян и Саня-бычок пригласили хохотушек, которых привели с собой. Длинноногая Наташа набралась смелости пригласить Тимофея, сидящего рядом с Алексом, тот перевел взгляд на Гаечку, и тут между мной и нею образовался Самочкин, протянул руку, опередив спешащего к Саше Голодного.
Удивленно вскинув брови и подумав пару секунд, Саша одарила его улыбкой и положила свою руку в его.
Глава 15
Первая
Я проводил взглядом Сашу и Самочкина и подумал, что они красивая пара: Андрюха – высокий брюнет, волосы волной, к тому же эрудированный и одаренный. Сашка подтянутая, длинноногая, талантливая. Им было бы нескучно вместе.
Голодный остановился, будто подстреленный, беззвучно выругался, собрался пригласить Олю, но его опередил Памфилов. Девчонок явно не хватало. Взрослые тоже не терялись. Леонид Эдуардович пригласил тетю Лору. Валентин Николаевич – Нину Игоревну, ее дочь кружилась с Ильей.
Ия Киселева и Ян под конец песни тоже образовали пару, перетаптывались на пионерском расстоянии. Что меня насторожило: Поддубный по-прежнему смотрел на Гаечку то с тоской, то со злостью.
Мне хотелось пригласить Сашу. Вообще, сегодня ее звездный час, да и вчера был. Так и не замечаешь, как боевая подруга расцветает, превращается в очаровательную женщину.
Играла музыка, далеко разносясь по побережью, народ веселился, а мне хотелось тишины и светящегося моря. Ну, неинтересно это мне! Потому я отошел к линии прибоя, глянул на костер, разгоревшийся до небес, на движущиеся силуэты, размотал бинты, оделся, отошел подальше и нырнул, открыл глаза в черноте, и росчерки светящегося планктона виделись мне кометами.
Останься со мной подольше, беззаботный вечер! Так не хотелось снова в суету, но это было необходимо. Пока все веселились, доносились басы, взрывы хохота, усиленный рупором голос Валентина Николаевича. Гаечкиными усилиями Поддубный был бодр и доволен жизнью.
Глядя на белесый Млечный путь, я наслаждался покоем.
Вылез из воды, только когда замерз.
Играл уже другой медляк, но пары остались теми же, кроме Гаечки, которая теперь осчастливила… Мановара, и он выглядел вполне довольным, потому что сработал стадный эффект: все побежали ухаживать за Сашей, и он побежал. Она предпочла его, значит, он я молодец и крутой.
– А теперь белый танец! – объявил Валентин Николаевич, и наконец пары изменились. Наташа пригласила Денчика, Оля побежала ко мне и протянула руку. Гаечка украдкой вытащила цепочку с сердцем, разделенным на половины, и посмотрела в толпу, расправила плечи, сделала шаг навстречу чему-то – решилась, но вскоре передумала, сникла и убрала цепочку в карман.
Только Любка осталась с Чумой, а Ия – с Яном. Гаечка танцевала без удовольствия, с задумчиво-скучающим выражением лица. Казалось, что ей хочется побыстрее сбежать, но она почему-то терпит.
Вдалеке начали вспыхивать зарницы, напоминая, как же нам повезло! Будто добрый волшебник разогнал над нами тучи. А ведь могли сейчас сидеть в палатке. Но и это лучше, чем возвращаться – романтика!
Я уселся возле кустарника на полотенце, чтобы видеть истоптанный десятками ног песчаный танцпол и действующих лиц. В голове крутилась песня из прошлой жизни: «Да, ты не такой, как все, ты не любишь дискотеки». Зазвучал следующий медляк, и ко мне спикировала Гаечка, протянула руку, приглашая на танец с таким видом, словно хотела поделиться чем-то важным. Отказываться я не стал, потому что мне хотелось с ней потанцевать. Не только хотелось – было интересно.
Руки легли на ее талию, и не я – мой встроенный ценитель прекрасного автоматически оценил, какая она подтянутая. Просто кожа, кости и упругие мышцы, ни жиринки. Но худой Гаечка все равно не смотрелась.
Тело отреагировало на ее близость. Вот же блин! Пришлось в красках представлять, как мы на пляже искали труп Инны. «Но ведь не факт, что Саша повторит ее судьбу», – шептал организм.
«Завтра все это пройдет», – говорил разум.
«Ты не обязан блюсти целибат. У тебя молодой растущий организм», – снова сказало тело свое веское слово.
– Паша, – прошептала Гаечка. – Мне очень неловко об этом просить…
Я превратился в слух, она закусила губу и мотнула головой.
– Извини. Не буду. Передумала.
Я помог ей:
– Ты хочешь поговорить о том, кто тебе нравится?
Она вспыхнула так, что, казалось, я чувствую жар ее тела под футболкой. Плечи девушки напряглись, дыхание стало тяжелым.
– Да, – наконец решилась она и проговорила жалобно: – Я не знаю, что мне делать!
В ее глазах заблестели слезы.
– Давай дотанцуем и отойдем подальше, – предложил я. – Поговорим.
Гаечка кивнула. Я отметил, что летом прошлого года мы были одного роста, а теперь я выше на полголовы.
Песня Криса де Бурга «Леди в красном» наконец закончилась, началась следующая, а мы зашагали к воде, увязая в песке, и я чувствовал, как спину прожигают завистливые взгляды, за нами наверняка пойдут Гаечкины поклонники. Засядут в засаде и будут наблюдать.
Мы переместились к линии прибоя – месту, которое стало переговорным, замолчали. В нашем возрасте сложно говорить о личном – я помнил это из взрослого прошлого. Да что уж – всегда сложно. Взять хотя бы мое отношение к Вере – даже Илья ни о чем не догадывается. Это настолько запретная тема, настолько несбыточная, что говорить бессмысленно.
Гаечка кусала губу и мяла в руках салфетку. Наконец решилась:
– Что делать, если кто-то тебе нравится, но ты понимаешь, что правильнее отступиться? А он все равно нравится, и кажется, что и мира больше нет, только один человек. Хочется смотреть на него всегда. Но за часы, может, месяцы счастья придется дорого заплатить.
О, какие взрослые слова! Как я ее понимал!
– А что с ним не так? – поинтересовался я. – Он не отвечает взаимностью?
– Отвечает еще как. Просто он… бабник. Все в нем хорошо, но это… Да, ты правильно понял, это Алекс. – Последнее она не сказала, бросила со злостью, как фотографию – в огонь. – Он ведь будет мне наставлять рога! А вдруг я не только могу лечить, но и насылать болезни? Я соседей как-то прокляла, и они кто помер, кто заболел. Я ж не смогу простить, если он мне изменит, и убью его. Или ты считаешь, что люди могут меняться ради любви?
О, сколько надежды было в ее голосе!
– Вот что мне делать? – спросила она обреченно.
И что на это ответить? Память прошлого подсказала, что такие разговоры человек заводит, когда все для себя решил и ищет одобрения. В противном случае, если мнения расходятся, начинает нервничать и злиться на советчика. В ее случае нет единственно верного решения.
– Одни люди меняются, другие нет, – ответил я. – Тут никто тебе ничего дельного не подскажет, как и никто не возьмет на себя ответственность за твою жизнь. Что бы ты ни сделала, велик риск раскаяться. Но, как мне кажется, лучше делать и каяться, чем наоборот.
Гаечка кивнула, обернулась к костру – видимо, поискала его взглядом.
– Он перестал на меня смотреть, – пожаловалась она.
– Потому что гордый, – объяснил я. – Решил, что неинтересен тебе, и не хочет навязываться, ведь навязчивый кавалер жалок.
– А может, и не надо мне этого, – пробормотала Гаечка. – Он меня даже на танец не пригласил! Зачем за ним бегать⁈
Наблюдая метания Гаечки, я понял, что сейчас мне девушка не нужна, у меня нет времени на разруливание их капризов. У них жуткое месиво в голове и постоянный мозговынос: не так посмотрел – обиделась, мало внимания – обиделась, много внимания – обиделась. Причем все это на грани и в первый раз, девушка понятие не имеет, что делать с ощущениями, когда ее штормит.
Вспомнилась Натка. Бедная, очень спорный дар ей достался, она ведь не только свои чувства транслирует, но и ловит чужие.
Гаечка поплелась к танцполу, видимо, решив пустить все на самотек. Сидевшие в засаде поклонники прыснули в стороны довольные.
Заиграл «И-Тайп», и девочки заскакали козочками, встряхивая головами, размахивая руками. Гаечка прыгала вместе с ними, изображая радость, но в середине песни остановилась и ушла, направилась к своей палатке, а ко мне подошел Алекс. Он и правда будто бы перестал ее замечать. Еще вчера он проводил бы Гаечку взглядом, сегодня будто не видел ее.
– Как твоя голова? – спросил я.
Алекс выглядел бодрым и свежим – и так было понятно, что хорошо.
– Башка моя гранитная, – сказал он. – Что ей сделается?
Помолчав немного и качнувшись с пятки на носок, он не выдержал:
– Что она тебе сказала? Саша?
Глаза его блеснули гневом, он сменился обидой.
– Я не могу тебе передать, это личное.
Он задышал неровно, я быстро исправился:
– Одно могу сказать с уверенностью: не отступайся от нее, если твои намерения искренни.
Алекс аж рот разинул – не это он ожидал услышать. Прищурившись, он спросил:
– То есть ты и она…
– Дружим. – Я повернулся к нему, заглянул в глаза, где танцевали отблески костра, и предупредил: – Если не уверен, что не обидишь ее, лучше не лезь, отболит, забудется. Хорошо подумай, таких, как она, обижать нельзя. Себе дороже выйдет. Сейчас тебе кажется, что увлечение навсегда, но завтра может появиться Карина с третьим размером, потом какая-нибудь Полина…
– Я подумал, хорошо все взвесил. А чего это ты вдруг о нас забеспокоился? То есть обо мне и ней. Не о чем волноваться: мне кажется, Саша избегает меня, как будто я какое-то чмо!
– Именно что кажется, – улыбнулся я.
– Думаешь? – приободрился Алекс и бросился на перехват Гаечки, которая задумчиво замерла возле палатки, словно ждала, что кто-то ее остановит. Алекс преградил ей путь.
Саша вытянулась в струнку. Не удивлюсь, если она оттолкнет человека, который ей сильно нравится.
Я ошибся: говорят, судя по жестам, между ними напряжение, но нет агрессии. Их спас бы медляк, но только началась танцевальная программа. Потому я рванул к магнитофону и, как только доиграла быстрая композиция, поставил рок баллады с картиной Вальехо на обложке и глянул на голубков. Точнее, ежиков, ощетинившихся друг на друга иголками.
Алекс протянул руку ладонью вверх, Гаечка положила ладонь на его ладонь, и они пошли танцевать под «Белладонну» группы «Юфо». Сперва топтались, как Ия с Яном, но вскоре Гаечка прильнула к кавалеру. Алекс смотрел в никуда, улыбался, и на его лице было такое блаженство, словно он познал нирвану.
Зато бедолага Минаев готов был расплакаться, а Голодный бесился, жестикулировал, что-то рассказывая Ветрову, наблюдающему, как его девушка Олеся танцует с Тимофеем.
В голове тасовались воспоминания этой и прошлой жизни, я анализировал, как менялось отношение к противоположному полу с возрастом. Юность: «У меня нет девушки, я отстой. Нужно завести отношения во что бы то ни стало!» Зрелый возраст: «В доме пусто без женского смеха». Сорок плюс: «Нет, ну и ладно». Но это актуально в промежутки спокойной жизни, когда нет отношений и влюбленностей.
Ну вот. Пусть Алекс и Гаечка хотя бы поговорят, а то шарахаются друг от друга. Решения принимать они будут потом.
После этого медляка я вернул танцевальный музон и уселся на свое полотенце. Юности точно не до великих дел, мои ровесники слишком озабочены парованием.
Если у Алекса и Гаечки все было относительно хорошо, то Нина Игоревна ходила как в воду опущенная – Поддубный ее в упор не замечал. Или игнорировал?
Самочкин танцевал со светловолосой дочерью Нины, но ему было все равно. Как и Тимофею, которого воспринимали как героя, ведь вокруг его достижений и образовались «Прогрессоры». Он по-прежнему любил Наташу.
Под надзором воспитателей желающие, попав под дурное влияние приглашенных местных, искупались в светящемся море. Кто-то танцевал, кто-то купался. Настоящая вольница для подростков – ведь уже час ночи, а никто не гонит спать – что еще нужно для счастья! В каком другом лагере такое возможно?
Только сейчас я вспомнил о располосованных руках, подошел к костру, чтобы их разглядеть: раны почти полностью затянулись! Гаечка получила бесценный талант.
Ну а мне оставалось только наблюдать, как Саша из сердцеедки превратилась в напуганную девочку, неловко двигающуюся, стесняющуюся саму себя. Алекс ни на шаг он нее не отходил, был ненавязчив и галантен, и она потихоньку оттаивала.
Обидит ее – голову откручу или то место, которым обидит.




























