Текст книги "Вперед в прошлое 18 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 12
Дети индиго
– А… а… алекс? – спросил Тимофей жалобно и посмотрел на безмолвствующих зрителей, а потом метнулся к поверженному противнику.
– Стоять! – заорал Нага. – Не трогать! Можешь навредить.
Тимофей замер на корточках с протянутой к Алексу рукой, сжал кулак, скинул шлем и схватился за лицо.
Алекс лежал лицом в пол и не шевелился, ребра его вздымались и опускались. Очень аккуратно Нага проверил пульс на его шее и сказал:
– Учащен, но это нормально после боя. Наполненность сосудов хорошая, пульс ритмичный.
– Надо было запретить им драться… – качала головой Илона Анатольевна. – Нужно срочно «скорую»!
Я оглядел ребят, все стояли без движения и молчали, словно их активность могла как-то навредить Тимофею. Расшвыривая загораживающих проход, к рингу прорывалась всхлипывающая Гаечка. Она протиснулась мимо Валентина Николаевича, красного, как рак, и вдруг остановилась возле него, что-то спросила, тот не отреагировал. Покачнулся, схватившись за грудь и рванув футболку на груди, резко побледнел. Глаза его закатились, он разинул рот и начал заваливаться.
Гаечка подхватила его, чтобы не упал. Удерживать взрослого мужчину было сложно, и она положила его на песок, забормотала что-то, одну руку положив на грудь, вторую – на лоб. По ее щекам бежали слезы, капали на его футболку. Зрители разделились. Часть следила за Алексом, часть – за Валентином Николаевичем. Там и там ситуация была крайне серьезной.
Директора лагеря закрыли спины зевак, народ расшумелся. Расталкивая встревоженных ребят, на Валентина Николаевича спикировала тетя Лора.
Мое сердце рвалось туда – помочь, поучаствовать, но разум меня тормозил, потому что я создам лишь столпотворение и панику. Я глянул на арену и выдохнул: Алекс пришел в себя и, лежа, что-то втолковывал Наге. Тренер кивал, вытирал мокрый лоб. Если бы не возраст, рисковал бы тоже получить сердечный приступ.
Так, Алекс руками двигает, порывается встать – значит, позвоночник цел и с ним ничего серьезного. Побывал парень в нокауте, отрастил самолюбие и получил по нему. А вот Поддубный…
– Что там? – спросил я у Леонида Эдуардовича – он выше, ем у виднее.
Он пожал плечами, не поворачиваясь. Я протиснулся в первый ряд. Валентин Эдуардович уже сидел, цвет лица его был нормальным. Тетя Лора накачивал тонометр, мерила ему давление. За его спиной толпились испуганные взрослые.
Закрыв глаза, он вдыхал-выдыхал, говоря:
– Уф, отпустило, думал, все, инфаркт.
– Сто тридцать пять на восемьдесят пять, – озвучила тетя Лора цифры артериального давления. – Это ваше нормальное?
– Да, мое рабочее, – кивнул он и спросил с надеждой: – Может, позвоночник защемило? Как и не было ничего.
Тетя Лора ответила:
– Не хочется вас расстраивать, но вряд ли. Вам обязательно… Слышите? Обязательно надо обследоваться! – Она посмотрела на Нину Игоревну, замершую со сжатыми у груди кулаками. – Знаю я вас, мужчин. Почему вы считаете зазорным обратиться к врачу? Вы проследите, чтобы он обследовался?
Альбиноска кивнула.
– Обязательно прослежу.
Тетя Лора переместилась к Алексу, а мне подумалось, что ребенок, привыкший отрывать крылышки мухам, рано или поздно накроет ладонью осу. Главное, чтобы выводы он сделал правильные, а не обозлился на Тимофея, ведь, кроме него самого, никто не виноват. Сам выпросил – сам получил. Предлагали же изменить условия поединка.
Скорее всего, выводы сделает Поддубный и больше подобного не допустит. Главное, чтобы лагерь был в августе, он здорово помогает сблизиться с ребятами.
Теперь я больше за Тимофея переживаю. У него может появиться страх, и он перестанет бить в полную силу, боясь покалечить противника. Как Рэй Манчини после смерти на ринге его соперника Кима. Рэй впал в депрессию и больше не мог драться так, как до трагедии. Его карьера вскоре закончилась.
Все боксеры, прошедшие через такое, теряли волю к победе.
– Ты понял, да, понял? – Вскрик Ильи возле уха заставил меня вздрогнуть.
– Что?
Илья от возбуждения захлебывался собственным дыханием.
– Гаечкин талант, – видно было, что ему стоило огромных усилий говорить шепотом. – Она не тучи разгоняет, она лечит! Поддубный упал на нее, она руку ему на грудь положила – и все прошло. Рукой сняло – в прямом смысле. Интересно, а рак она лечить умеет?
Происходящее так меня взволновало, что я не обратил внимание на очевидное. Да! Она осмотрела мои раны – и они начали быстро заживать. Сняла предынфарктное состояние…
Кстати, а где она? Я завертел головой и обнаружил ее возле Алекса. Саша гладила его по голове и что-то спрашивала, и видно было, что Алексу не плохо, а очень даже хорошо.
Интересно, этот порыв продиктован необходимостью вмешаться или личной симпатией?
Вот уж действительно дар от Бога! Ей надо идти на реаниматолога, голова кругом от мысли, скольких людей она может спасти! Или хирургом. Только не наблюдалось у нее тяги к медицине, она мечтает стать писателем. Вот уж правда, дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас.
Я подошел к рингу и спросил:
– Саша, ну как он?
Девушка посторонилась, пропуская тетю Лору, проводящую осмотр, и залилась краской.
– Вроде нормально.
Саша вылезла и поспешила уйти, но я остановил ее.
– Стой! Давай отойдем, поговорить надо.
Пока все приходили в себя, у нас был примерно час. Гаечка испуганно сжалась, стала будто бы меньше и младше и поплелась за нами с Ильей.
– Разговор серьезный, но ничего страшного или неприятного, – попытался ее утешить я, и она расправила плечи, а потом остановилась, напряглась.
– Тетрадки! Я их бросила там…
– Ничего, взрослые уже их подняли.
Мы втроем отошли к полосе прибоя, молча встали в воду, глядя, как набегающие волны закапывают наши ноги в песок.
Говорить ей о том, что я – гость из будущего, не стоит. Чем меньше людей знает, тем больше шансов, что мной не заинтересуются соответствующие службы. Но о том, что у нее проснулся дар, она должна знать, потому что может помогать людям прямо сейчас.
Солнце скатывалось к горизонту, небо пестрело тысячами стрекозок, а вдалеке белел парус яхты. Тишину нарушил я:
– Саша, когда Валентин Николаевич упал тебе на руки, что ты почувствовала и подумала? Самая первая мысль в твою голову какая пришла?
Гаечка нахмурилась, вспоминая. Ответила:
– Плохо с сердцем. Нужна моя помощь.
Кивнув, я задал следующий вопрос:
– А когда положила руку ему на грудь?
Гаечка снова покраснела, но ответила:
– Я просто знала, что так надо, так ему будет лучше, если немного надавить…
– Просто знала – это как? – уточнил я, Илья не вмешивался.
– Ну блин… Как… Как если отсидишь ногу – надо попрыгать, так скорее пройдет. Я не понимаю, с чего я взяла такую глупость. Сильно тупо выглядело? – спросила она жалобно. – Засмеют теперь. Нашлась врачиха…
Я повернулся к Гаечке, она напряглась.
– Ты все сделала совершенно правильно. Если бы не ты, у него случился бы инфаркт. У тебя… особый талант.
– Да ну, глупости, – не поверила она.
– После того, как осмотрела мои раны, они стали быстро заживать. Зачем ты их осматривала? Ты, помню. Говорила, что крови боишься.
Вот теперь Саша глубоко задумалась, пытаясь отыскать причину. Наконец сказала:
– Я чувствовала себя виноватой перед тобой, это ведь из-за меня ты поранился. Казалось, что, если посмотрю твои раны, станет легче. Мне, не тебе. Чувство вины мучить не будет.
– То есть тебя тянет войти в контакт с больным, так?
Она пожала плечами.
– Наверное.
И снова молчание и напряженная работа Гаечкиной мысли. Наконец она сказала:
– Когда у мамы болела голова, она просила меня или Степу поворошить ей волосы. Говорила, помогает. Но когда это делаю я, помогает больше. Господи… неужели ты прав?
– Он прав, – подтвердил Илья.
Я перехватил инициативу, чтобы он не сболтнул лишнего:
– В последнее время появляются люди, у которых просыпается дар. В основном это подростки. Тимофей получил выдающиеся физические качества…
Если Саша и сомневалась в моих словах, то теперь ее сомнения рассеялись, потому что метаморфоза, произошедшая с Тимофеем, необъяснима.
– Наташа – эмпатию…
– И ты? – догадалась Гаечка.
– И я.
– А что?
– Дар убеждения и предвидения, – почти не соврал я. – Добро пожаловать в семью!
Я распахнул объятия, мы обнялись.
О том, что это я выбираю, кто получит дар, пришлось умолчать. Не нужно им этого знать, остальные будут предъявлять претензии. До сих пор совесть мучает, что я выбрал сестру, а не лучшего друга, посчитав, что в данный момент дар нужнее ей. Логично, что, если Илья мелькнул в списках, появится там позже.
– А я, значит, – Саша хмыкнула, – целительница руками… Стоп! Водитель автобуса… я откуда-то знаю, что он скоро умрет! И ничего ему не поможет. Он… обугленный, что ли. Черный. Не по виду, по ощущениям.
Саша накрыла ладонью мою руку, сосредоточилась.
– Можно и так, но лучше размотать бинт, регенерация пойдет быстрее… Вот откуда я это знаю?
– Ты просто чувствуешь, как надо, – сказал я, пытаясь ослабить узел бинта.
Мне помог Илья, снял повязку, и я протянул руку Гаечке. Она сомкнула пальцы на моем запястье, накрыла ладонью ладонь, не касаясь раны, и закрыла глаза. Стало тепло. Ну, это понятно. А потом сделалась так щекотно, будто кто-то водил там перышком, что в ушах засвербело, я аж зубами скрипнул.
– Хм-м-м, – протянула Гаечка. – Сейчас попытаюсь описать свои ощущения. Во-первых, когда подходишь близко, чувствуешь, кому надо. Если касаешься человека, понимаешь, где беда. Прямо тянет потрогать его определенным образом. И вот я трогаю… Как бы сказать. Когда надо, то хочется, чтобы… – она со злостью махнула головой, не в силах подобрать правильные слова. – Короче, тебя тянет что-то сделать, касаешься человека – и тяга уходит. Надо – где-то внутри. Сейчас я понимаю, что раны твои не опасны, но заживить их с первого раза не получится. Это знание приходит ощущением откуда-то из-за грудины.
Гаечка убрала руку, открыла глаза.
– Вот так… И что теперь с этим делать? Бежать лечить людей? – Она зевнула, побледнев, села, скрестила ноги и задумалась, подперев голову кулаками.
– Как ты уже поняла, использование дара часто истощает. У Наташи, насколько знаю, он работает фоном, она хоть весь день может фонить. Если переусердствую, я в обмороки падаю, и кровь из носа идет.
– А-а-а, как на кэвээне тогда? Ясно. А что ты там делал?
– Говорил, что надо быть честными, – пожал плечами я.
– Ага, поняла. Не просто так тебе была нужна заключительная речь… Опа! И про акции «МММ» ты знал?
– Знал, – кивнул я. – И поделился знаниями с друзьями, но не все поверили. И что рубли менять будут, знал. Но не знал когда именно.
– Ух ты! Вот если бы у нас было, как в Америке, – оживилась она, – можно было бы делать ставки и зарабатывать.
– Я не помню… то есть не на все вопросы приходят ответы. Я просто вижу какой-то фрагмент будущего. Узнать то, что хочешь, не получается.
– Получается, мы – те самые дети индиго? Это все правда? Теперь понятно, почему ты так изменился, и у тебя здорово получается богатеть! – с завистью сказала Гаечка.
Я снисходительно улыбнулся.
– Часто во сне я вижу, как все кончится.
– В смысле, конец света? – удивилась Гаечка. – И когда он?
– В следующем веке, в начале тридцатых годов. Это ядерная война. Мы, те, у кого дар, можем влиять на будущее. Когда делаешь хорошие поступки, дата отодвигается. Так что для наживы дар использовать нельзя – он угаснет.
– Вон оно как… – Гаечка снова зевнула, глаза ее осоловели.
– Тебе надо поспать хотя бы час. Торжественная часть или сдвинулась, или ее вообще не будет. Так что спи. Если начнется, я тебя разбужу. Идем назад, посмотрим, что там. Кстати, как Алекс? Он не сильно травмирован?
– Нет. Сегодня голова поболит, и пройдет. Ему тоже поспать бы. Проследишь, чтобы не геройствовал?
– Прослежу.
Я взял еле плетущуюся Гаечку и повел к палатке, где она упала и мгновенно вырубилась. Валентина Николаевича тоже увели отдыхать, Алекс куда-то делся, надо будет его найти. Тимофей вместе с Леонидом Эдуардовичем демонтировали ринг. Атмосфера была тягостная.
Сперва я поинтересовался у Илоны, как Поддубный, оказалось, что он тоже спит.
Потом выпросил радиоприемник – надо было послушать, как наш пациент, Березовский то есть. И вместе с радио подошел к Тимофею, который уже закончил сматывать веревки ринга и сидел на песке с потерянным видом.
Похлопав его по спине, я сказал:
– Ты как?
– Я-то что, – проворчал он. – Нормально я. Перетрясло меня здорово, до сих пор трясет.
– Все обошлось. Не циклись на этом, хорошо? Пойдем с нами слушать, что в мире делается.
Энтузиазма Тимофей не испытал, но предложение принял, чтобы не оставаться наедине с собой. Мы снова переместились к воде, включили «Маяк» с его чуждым нам музыкальным репертуаром. Скоро восемь вечера и новости…
Но в лагере кто-то, подозреваю, что Самочкин, проговорил в рупор:
– Господа школьники! Кушать подано. Ну, в общем, вы поняли.
Я узнал голос Дена Памфилова:
– Торопимся! Количество порций ограничено!
Проговорил он это, как назло, ровно в восемь, когда начались новости.
Сегодня, двадцать седьмого июля, произошли крайне важные события типа российско-эстонского саммита, поездки Ельцина по Красноярскому краю на семи самолетах. В мире тоже было все относительно спокойно, кроме торнадо в США, унесшего несколько жизней. О Березовском сказали несколько фраз: состояние тяжелое нестабильное, в коме, прогнозы делать сложно.
На середине выпуска Тимофей заскучал и пошел на ужин, где уже вовсю шло пиршество. Илья спросил:
– Неужели смерть одного человека может так кардинально все… – Он посмотрел на меня и усмехнулся. – Понял. Может.
– Я подозреваю, что, если несу положительный заряд, Березовский – это супергнилушка. Да, может. Эта тварь сотрудничает с Дудаевым.
– А это кто? – удивился Илья.
– Если Березовский помрет, даст Бог, не обретет он такой славы.
Но Береза работает точно не один. Вдруг после его смерти гиены, пирующие на теле умирающего мира, вцепятся друг другу в глотки, и станет еще хуже? Посмотрим. Я буду делать то, что задумал, и тогда есть вероятность, что баланс сил изменится. К тому же в такие переломные моменты бывает, что на поверхность всплывает не только дерьмо. Правда, такой человек, если вовремя не сбежал, или погибает, или его сажают.
Как там, в будущем, я-взрослый видел. Долгое время было прям хорошо: мирно, на триста баксов (меньше, чем зарплата) можно было поехать в Египет, две машины в семье, маленький ипотечный процент, расцвет здравоохранения…
А потом раз – и все. Интересно посмотреть, как все сложится без Березовского. И ведь скоро покажут! Если он выкарабкается, то останется инвалидом, либо, пока будет восстанавливаться, шакалы все растащат.
– Теперь, возможно, ему будет не до Листьева, – сказал я и объяснил: – Влада Листьева должны убить то ли в следующем году, то ли через год… В следующем, точно. А когда именно – не помню. Помню только, что вся школа гудела, значит, не летом. Кто его заказал, так и не выяснили. Одна из версий – Березовский.
– Какая гнида, однако, – сделал вывод Илья. – Пойдем есть?
Мы направились к котлу, где орудовали Самочкин и Витек, накладывали всем плов.
– Интересно, что дальше? – спросил подбежавший к нам Ян, разрисованный под индейца, с бусами на шее и перьями в волосах. – Домой поедем?
– Автобус уже укатил, – успокоил его я. – Но как-то не до веселья теперь. Скорее всего, искупаемся, споем и спать ляжем. Валентину Николаевичу нужен покой.
– Жалко, – вздохнул Ян.
Кроме него, в папуасов вырядились шестеро младших ребят, включая Ию Киселеву. Они звенели ложками о миски, поедали плов своей компанией, куда включили Яна.
Я получил свою порцию еды, только поднес ложку ко рту, как к казану вышла Илона Анатольевна, свистнула в свисток, привлекая внимание.
– Ребята! Мы поговорили с Валентином Николаевичем и решили, что несправедливо будет лишать вас праздника. Мы проведем последний вечер достойно, но – без рупора, и переместим костер на середину пляжа.
Над побережьем разнеслось дружное «ура». Больше всех радовались гости, которые тоже хлебнули нашего праздника.
Глава 13
Дух огня
Валентина Николаевича отвели отлеживаться в палатку. На вылезшего из воды Алекса обрушились Илона и Нина Игоревна. Особенно лютовала альбиноска. Алекс сидел, скрестив ноги, и зевал, а она бомбардировала его информацией:
– Ты не понимаешь! Был один случай, когда я в школе училась. Одноклассник гонял на мотоцикле. Сзади сидела девушка, оба без шлема. Был туман, и они не заметили припаркованный автомобиль вовремя. Парень, его звали Саша, резко ударил по тормозам, вылетел из седла. Девушка тоже вылетела. Он впечатался головой в забор, она была пьяной и отделалась легким испугом и ссадинами. Парень полежал, постонал, поднялся и пошел домой спать. А во сне умер, потому что в голове лопнул сосуд, и кровь, которая скопилась в мозгу, его убила.
– Не переживайте, – попытался улыбнуться Алекс. – Со мной все будет в порядке.
Если бы не Сашина диагностика, я был бы на стороне воспитателя, и она не сдавалась, не отходила от него, пыталась вразумить. К ней присоединилась Илона Анатольевна, но он лишь улыбался и качал головой. Поскольку взрослого парня, который к лагерю относится опосредованно, никак в больницу не отправить (ну не волоком же его тащить!), женщины сдались. Наверное, будут за ним тайно приглядывать.
Илона Анатольевна взяла в руки рупор и возглавила лагерь.
– Ребята, надо переместить костер на середину пляжа, чтобы не мешать Валентину Николаевичу криками и музыкой. Давайте собирать выброшенные на берег деревяшки. У каждого должно быть что-то, что можно сжечь. Это важно. Ну и чем больше дерева, тем дольше будет гореть костер и длиться веселье.
Посовещавшись, к ней подошли селяне: Саня-бычок, смуглый Толян и вертлявый Гоша. Толян сказал, глядя на разбредшихся по берегу москвичей:
– Зачем так напрягаться? Давайте мы дрова принесем? Хорошие такие чурочки, сухие, гореть будет зашибись!
Два его приятеля кивнули. Илона Анатольевна одарила их улыбкой.
– Это было бы здорово!
Парни умчались чуть ли не вприпрыжку, но москвичей никто от сбора дерева не освободил. В этом смысл. Они сами должны хоть что-то добыть.
Вскоре на месте будущего костра выросла гора дров. Леонид Эдуардович обозначил границы кострища булыжниками – небольшое, меньше метра в диаметре, чтобы было легко перепрыгивать, выкопал ямку и принялся раскладывать хворост шалашом.
Мероприятия мы собрались проводить здесь же, чуть правее костра, в месте, где берег опускался в море под уклоном и можно расположиться амфитеатром. Нужно было дождаться, когда июльское солнце опустится за тучи, сместившиеся к горизонту и ворчавшие там, и перестанет припекать.
Июль, как и сегодняшний день, как и все лето, катился к горизонту, отчего делалось грустно. Но у нас есть еще целый вечер, полный развлечений!
Грустным был только Тимофей, он осознал, что его талант – сила разрушительная, хотя сам он парень добрый и открытый. Пришлось внушать ему, что не надо бояться, однако он злобно на меня зашипел – не подделся воздействию. Но быстро остыл и пообещал не бросать боксерскую карьеру.
Минута, пять, пятнадцать – и солнце спряталось, выстрелив в небо лучами, будто прожекторами. Илона Анатольевна вынесла две большие коробки и тетрадь-шпаргалку.
– Ребята, собираемся, рассаживаемся. Начинаем нашу культурную программу.
Еще десять минут – и все расположились полукругом на полотенцах. Илона Анатольевна, стоявшая в центре этого полумесяца, продолжила:
– Сегодня наш последний вечер здесь. Надеюсь, вы будете вспоминать это лето как светлое время вашей жизни. Мы подготовили для вас много интересного. Кое-что вы знаете, а что-то будет сюрпризом.
Пока она говорила, Илья раздал тетради с Гаечкиными поздравлениями адресатам, но их реакция меня не интересовала, я выясни, что Саша получила дар целительства.
– … каждый вытянет номерок, его вы должны сохранить до самого конца. Кто потеряет номерок, не получит сюрприз. Подходите, они здесь, в коробке.
Чтобы номерки не потерялись, они были на шнурках. Все налетели на коробку, отходя принялись вешать номерки на грудь. Памфилов прыгал в конце очереди, причитая:
– И меня! Меня посчитайте.
Мы с Ильей пошли последними, мне достался номер 22, Илье – 13. Два номерка Илона Анатольевна оставила, они достанутся отсутствующим Гаечке и Алексу.
Тимофей прибился к нам, ему была нужна поддержка как никогда. Уселся на горячий песок и начал пересыпать его из руки в руку, тяжело вздыхая. Чувствуя, что он может сбиться с пути, я чуть отодвинулся от Ильи и сказал:
– Тебе ведь нравится Наташа?
Он кивнул и посмотрел с надеждой, а я… я поступил нечестно, надавив на больное:
– Так борись. Стань лучшим, и у нее не останется выбора. Ну а если нет, ты можешь пойти в культуристы, стать чемпионом… Правда, культуристов так часто, как боксеров, по телику не показывают.
– А если футболистом? – спросил он.
– Ты уже староват, чтобы начинать с нуля. Да и гнилая там система, во второй лиге сплошные договорняки и алкоголизм. К тому же тебя, скорее всего, определят в защитники или полузащитники, а на слуху форварды.
– И в боксе гнилая система, – пожаловался Тим. – Те же договорняки. Встанешь на дыбы – получишь волчий билет. Так-то.
– Догадываюсь. Ничего, раскрутимся, сделаем тебя иконой спорта, и тогда никто не посмеет тебя прогибать… Хотя знаешь что? Если тебе поперек горла бокс, иди в футбол. Или баскетбол. У тебя получится. Потому что дело жизни должно приносить радость, иначе жизнь превратится в каторгу.
– Мудрые слова. Сам не знаю, чего хочу. Подумаю.
Тем временем Илона Анатольевна объявила в рупор, положив руку на вторую коробку.
– Сейчас у нас конкурс «Узнай соседа». Знаете, в чем его особенность? Делать ничего не надо, все уже сделано, осталось пожинать плоды. Вы все анонимно описали вашего друга или общего знакомого, выделив его самые яркие положительные черты. Сейчас я буду зачитывать ваши характеристики друзей, вы – угадывать, о ком это. – Она потрясла тетрадью. – У меня все законспектировано, если вы ошиблись, я вас поправлю. Начинаем.
Илона Анатольевна обвела взглядом притихших ребят, сунула руку в коробку. Кто сидел, кто полулежал на песке, и все вместе мы до боли напоминали лежбище морских котиков или птичий базар.
Было очень интересно, каким ребята видят меня. Скоро узнаю, если, конечно, обо мне напишут, ведь лагерь изобилует яркими персонажами, более достойными пера.
– Безвинно осужденный, к котлу приговоренный…
– Самочкин! – выкрикнул кто-то, и все захохотали, зная, как все закончится.
Андрюха вскочил, вытянул шею, силясь вычислить обидчика.
– Убью, – прорычал он, спровоцировав приступ хохота, снова опустился на полотенце.
Илона Анатольевна оттянула внимание на себя:
– Забыла сказать, тот, кого упомянут наибольшее количество раз, и есть победитель конкурса. Сейчас речь шла о Викторе.
Довольный Витек встал и ударил себя в грудь дважды. Кажется, я знал, кто сочинил это двустишье, и цель была единственная – подразнить Самочкина. Что ж, Гаечка своей цели добилась.
Донеслось недовольное гудение. Илона достала вторую записку.
– Самый быстрый, самый ловкий, самый сильный, – озвучила Илона Анатольевна.
– Тимофей! – крикнули хором, и потухший Тим расцвел.
– Вождь бронзовокожих и духовный лидер, – зачитала Илона Анатольевна.
В тишине, нарушаемой лишь шелестом прибоя, донесся звонкий голос Яна:
– Это же Павел! Павел Мартынов!
Вот, значит, каким меня видят – Лениным на броневичке. Ну а чего я ждал? Интересно, кто это написал? Наверное, этой же мыслью будет озадачен каждый – кто его подобным образом охарактеризовал.
Сознание взрослого отметило, что отличное развлечение: каждый вовлечен и ждет добрых слов о себе. Вот только вряд ли они достанутся каждому. Ребята, которые предпочитают быть в тени, испытают разочарование.
И снова Гаечкин вирш:
– Шутит он, и весь народ животы и глотки рвет.
– Денчик! – завопил Рамиль. – Это наш Ден!
Поднялся Памфилов, поклонился, снимая с головы воображаемую шляпу.
– У этого парня интеллект взрослого мужчины. Он самый умный, – прочла Илона Анатольевна.
Москвичи плохо знали Яна, потому молчали, а в моей голове будто бы прозвучал голос Ии Киселевой, которая это ему посвятила. Однако Лихолетова сообразила:
– Ян Каретников!
Засмущавшись, Ян остался сидеть. Илона Анатольевна прочла:
– Музыкален, мил и крут, девы пачками клюют.
Теперь все хором заорали, ввергая Андрюху в бешенство:
– Самочкин!
Убивать всех он не решился, просто злобно повернулся, показав средний палец сидящим позади.
– Сами ночью играйте, клоуны!
Пять следующих посланий адресовались ему же. Москвичи, да и наши тоже, орали: «Самочкин». Илона Анатольевна призывала к порядку, но ее никто не слушал – Самочкин смешон в гневе, а подростки готовы на все, чтобы его спровоцировать и повеселиться. В итоге не выдержала Ольга, встала и заорал:
– Да заткнитесь все! Задолбали. – Она обратилась к Илоне Анатольевне: – Извините, но они достали.
Мне адресовалось еще два посвящения. Тимофею – тоже два. Джек-пот посвящений сорвал Самочкин и оказался безусловным лидером. Я думал, интроверты останутся без внимания, но ошибся. Гаечка написала двустишья всем нашим, а также Самочину, Сане-пловцу и Киселевой. Особо выделялось посвящение Мановару: «Если вдруг тебе невмочь, Мы не просим дважды, Уходи скорее прочь – Здесь куют металл». А Ие она посвятила всего одну фразу, зато какую: «Не ту девушку назвали Премудрой». Об остальных, похоже, позаботились воспитатели и подкинули каждому замкнутому подростку по одному посвящению от себя – все равно не проследишь, кто писал, все ж анонимно. И не посчитаешь: каждый мог написать хоть десять посвящений.
В финале Илона Анатольевна вызвала Самочкина и вручила ему как победителю фотоальбом:
– Пусть он пополнится только яркими воспоминаниями.
Выигрыш расположил Самочкина на дружеский лад, он мгновенно простил обидчиков и развеселился.
Мне подумалось, что у Гаечки – талант. Это же надо так жонглировать словами, находить нужные образы. Одна фраза – и в яблочко. Когда Илона зачитывала ее двустишья, я прям кайфовал и влюблялся в свою боевую подругу. Ей же всего пятнадцать, а уже такое выдает! Она будет развиваться. Бывает, что человек в своей профессии, что говорится, достигает капа: то есть определенных вершин, а выше подняться не может, как ни старается, и начинает скатываться.
С одной стороны, конечно, жаль, что Саша стала целительницей, когда желала другого, с другой – ее дар уникален. Он реально может спасать жизни и здорово поможет моей команде. Да и самой Саше будет проще, она обезопасит близких.
Никто ведь не запрещает ей быть одновременно гениальным доктором и отличным писателем: Булгаков с Чеховым не дадут соврать… И Вересаев… и Дойль, и Буссенар. Да их целый список! А вот поэтов среди врачей не припомню. Не выдерживает натурализма тонкая поэтическая натура. Н-да. Гаечка-то в первую очередь поэт, она стихи пишет, а не прозу. Тонкая, чувствительная, пусть и ежик, который колючками наружу. Но это только потому, что у ежика очень мягкое брюшко.
Саше тоже имелись посвящения, целых три. Самая красива, талантливая, яркая, остроумная. Вероятно, их написали Димон, Алекс и еще какой-то внезапно образовавшийся тайный воздыхатель. Я очень пожалел, что осчастливил только Илью, прочувствовав, как важно быть интересным, важным для других. Ну и посвящения ей были неуклюжими, нескладными, не подчеркивавшими главного – того, что у нее яркий и искрометный ум.
Когда мы закончили, начинало смеркаться, зажглись первые звезды, посвежело, и сверчки с кузнечиками, что стрекотали наперебой, замедлились. Илона Анатольевна проговорила:
– Вот мы выяснили, что о нас думают, и теперь пришла пора зажечь костер.
Спичками она подожгла тот самый факел, что делал каждый мой ровесник: палку, обмотанную пленкой, которая, плавясь, роняет горящие капли: вжжжух! Вжжжух! Илона поднесла факел к хворосту, под которым белела газета, и он моментально занялся.
К этому моменту вернулись селяне, каждый принес килограммов по десять поленьев.
Мановар пропел песню Алисы:
– Дух, огня! Начни игру! Нам не начать без тебя!
Ия Киселева забрала рупор у Илоны Анатольевны и воскликнула:
– Друзья! Сейчас я вам раздам украшения на память. Мы их сделали своими руками, и они несовершенны. Так же несовершенны, как мы с вами, и так же прекрасны, как это лето, этот вечер… и память о нем. Пусть она получит вещественное воплощение!
Она задохнулась от чувств и побежала раздавать бусы из ракушек, над которыми трудилась все это время. Надо же, маленькая двенадцатилетняя девочка – и как сказала! Хорошая у Яна подруга. Они идеальная пара, правда, оба совсем малыши.
Костер взвился до небес, выплевывая снопы искр, танцуя отблесками на восторженных лицах. Илона Анатольевна проговорила:
– Помните, я говорила, чтобы вы оставили себе веточки или поленья – что-то, способное гореть? Я сказала вам это не просто так. Вот мы разожгли огонь… Здесь и сейчас собрались парни и девушки, которые умеют мечтать. И это совместное умение усиливает желание каждого. Представьте то, чего вы хотите больше всего на свете? Представили? Хорошо представили? Теперь подойдите ко мне. У меня есть листки бумаги и ручки. Напишите свои желания, привяжите листки к дереву и бросьте их в огонь одновременно – они обязательно исполнятся.
И москвичи, и наши потянулись к ней. Хотя что это я – теперь они все наши.
Никто не стал кривиться или в свойственной подросткам манере глумиться над странным развлечением. Ребята разобрали листки бумаги, поделились с ними самым сокровенным, окружили затухающий костер, а потом бросили туда привязанные к деревяшкам листки с желаниями. После этого Памфилов, дико заорав, прыгнул через костер. За ним последовали остальные. Разбегались, примерялись и прыгали. Я присоединился, думая, что есть в этом действии что-то первобытно-магическое, дремучее и оттого безумно притягательное.
Ну точно магический ритуал! Догадку укрепил танец шаманов в юбках из листьев тростника. Делали они то же, что и днем, отгоняя дождь, только в темноте, в отблесках огня все смотрелось и воспринималось по-другому.
Проснулась Гаечка. Зевая, подошла к нам с Ильей. Забавно, что все сбились в стайки: одноклассники – с одноклассниками, земляки – с земляками. Илья забрал номерок Саши и посвящения, адресованные ей, зачитал, но показывать почерк тех, кто писал, отказался. Гаечка оживилась и воспрянула. Хорошее развлечение придумал Илья! А ведь выросло оно из желания протестировать силу слова Гаечки на живых людях.
– У тебя получились крутые двустишья, – оценил я ее талант.
Гаечка приподняла уголок рта.




























