Текст книги "Вперед в прошлое 18 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Глава 7
Что изменилось?
Перед глазами развернулось уже знакомое сообщение в черной рамке:
«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:
Ия Альбертовна Киселева;
Юлия Васильевна Терехова;
Александра Александровна Гайчук;
Андрей Каземирович Голодный;
Василий Олегович Ильин;
Иван Иванович Яманов.
А список-то расширился! Может, скоро мне будет позволено выбирать двоих? И снова большая часть номинантов – не пойми кто. Ия Киселева – нудная отличница, Гаечка – и все. Если Юлия Терехова – наша Юленька, то рано ей получать дар, не справится она с ним.
Голодный… Оказывается, это не прозвище. Можно было бы распределить подарок ему, не будь в списке Гаечки. Недостойных там, как я понял, не появлялось, а парень в музыкальной группе играет, имеет доступ к людям, на которых мог бы повлиять. Но почему не Олеся и не Никита, которые могли бы жечь глаголом и оказали бы большее влияние?
Василий Олегович Яманов – это кто вообще? Я помню единственного Васю, это мальчик-кузнечик с острыми коленками.
Иван Иванович Ильин. Иван… кто-то из москвичей, но кто? Ваня-тесто, толстяк, который занимается у Наги и очень старается? Может, он повторит судьбу Тимофея и возьмется за себя, а потом будет бить рекорды? Ну и морды заодно.
Я навел курсор на Гаечку, снова руководствуясь личными предпочтениями. Судья в моей голове говорил, что Саша необъективна, гневлива, как и Наташка, и может наворотить дел.
Видимо, на такой случай мне дали «перераспределение» – чтобы можно было отдать дар более достойному, если кто-то не справляется или пошел не той дорогой.
Потому пусть будет Гаечка, она мне уже как сестра. Я выбрал ее и проснулся.
Занимался рассвет. Тихо стонала во сне Лихолетова, кто-то, похоже, Чабанов, храпел аж заходился. Я перевел взгляд на Сашу, спящую на матрасе с краю.
Какой дар она получила? Научилась воздействовать на людей с помощью слова? Или нечто иное? Скоро узнаем. Или не скоро… Любопытно жутко. Что они чувствуют, когда получают дар? Им что-то снится? Или ничего?
Шевельнувшись, я ткнулся головой в радиоприемник. Потянулся к нему, подтянул его к себе и вышел из палатки.
Наконец-то веяло прохладой! Солнце еще не взошло, и вместе с росой на равнину опустилось розовато-золотое сияние. Стрекозы и ласточки уже не спали, сновали низко над землей, геноцидили комаров.
Красота! Идиллия!
Я отошел подальше от лагеря и включил радио «Маяк» – на меня извергся голосом Киркоров, потом запела Ротару, еще кто-то, популярный в пору бабушкиной юности и, наконец, начались новости.
Наверное, никого сейчас так не беспокоила судьба Березовского, как меня и наследников, если они у него, конечно, есть.
Состояние Бориса Березовского оставалось тяжелым нестабильным. В студию пригласили специалиста, чтобы он дал прогнозы и прокомментировал возможные последствия.
Похоже, не утка, а все-таки что-то серьезное. В Бурденко просто так держать не будут, даже за большие деньги. Да и зачем Березе такое делать? Он не звезда, чтобы создавать вокруг своей личности ажиотаж. Единственное – прознал, что его собираются грохнуть, и прячется там. Но ведь легче имитировать инфаркт, а не такое вот…
Заговорил врач-нейрохирург из другой больницы. Сказал, что у Березовского обширная внутричерепная гематома, у него проломлен череп и обширное повреждение правой лобной доли. Повреждения настолько серьезны, что пришлось удалить часть лобной доли с обломками костей и множественными гематомами. Пострадавшего подключили к аппарату ИВЛ путем интубации трахеи, у него началась полиорганная недостаточность, что является неблагоприятным признаком, смертность в таких случаях составляет 40–80%. Дальше врач подтвердил мои знания насчет того, что такое тяжелое нестабильное состояние. Обычно оно стабилизируется на третий-пятый день, позже – гораздо реже.
Что касается последствий, они могут самыми разными: от легкого нарушения когнитивных функций в виде рассеянности и до полной инвалидизации.
Я слушал и ушам своим не верил. Неужели правда? Неужели не инсценировка? Или – жить захочешь, не так раскорячишься, и, пока он типа умирает, верные псы ищут тех, кто ему угрожает? Видимо, само мироздание, но тут скорее наоборот: Березовский – угроза для мироздания.
Я даже посочувствовал Березовскому.
Потом в студию типа пришел мент и стал рассуждать, кто же мог желать смерти такому прекрасному человеку. Естественно, ничего не известно.
Из-за горизонта брызнуло солнце, зажглись капли росы, будто тысячи бриллиантов. Вылез Валентин Николаевич, поднял москвичей на тренировку, и началась суета и ахи-вздохи, как же хочется спать.
Самочкин пополз к казану, наполнил его питьевой водой, его напарник развел костер, и вдвоем водрузили на костер наш будущий завтрак.
Вот и Гаечка потягивается, улыбается, как бы невзначай осматривается, но на самом деле ищет кого-то взглядом. Самочкина? Голодного? Я подошел к ней.
– Привет, как ты?
– Да нормально, – ответила она, посмотрела на мои перебинтованные руки. – Болят?
– Болят, но несильно, иногда отвлекаюсь и забываю о них. Хочется половить крабов, я мечтал об этом все лето, смотрю, как ты ныряешь, и от зависти лопаюсь. – Я говорил не спеша, присматриваясь к Саше и силясь разглядеть в ней перемены, но это была все та же наша Гаечка. – Сейчас тетя Лора проснется, или Илона наша… ага, вон она. Умоется, сделаем перевязку.
Гаечка обняла меня.
– Спасибо! Ты настоящий герой. Чувствую свою вину.
Меня волновали не руки, а Гаечкин дар, потому я начал издалека:
– Мне тут снятся очень странные сны. Ты ночью металась, тоже что-то эдакое приснилось?
Гаечка задумалась, мотнула головой.
– Да нет, все, как обычно. Ничего странного, кроме ночного воя. И ведь прочесали тростник, сколько могли – ничего! Ни собаки, ни шакала, ни кота! И следов никаких. Под утро опять выл, прямо около нас, постовые все проверили – никого!
Секрет Яна я выдавать не стал, пусть будет интрига. Вот как Саша не догадалась, что это он, тоже ведь слышала его прошлым летом. Забыла?
Надо умерить любопытство. Получив подарок, Гаечка ничего необычного не почувствовала, как и остальные, и перемен в себе не увидела. Ее дар если и проявится, то не сразу. Мне казалось, это что-то, связанное с творчеством, с ее желанием работать со словом. Было бы здорово, если бы она стала мегапопулярным писателем! Или поэтом, причем при жизни.
Так и подмывало спросить, не тянет ли ее написать что-то новое, но я понимал, что это дурацкий вопрос. Когда напишет – поделится.
Валентин Николаевич, Илья и Тимофей погнали ребят на тренировку, которую должен был вести я, но и они отлично справлялись.
Позавчера на нас напал пылевой вихрь и сравнял лагерь с землей. Вчера – местные гопники. Что будет сегодня? Нашествие марсиан? Саранча?
Будто услышав мои мысли, из зарослей сухой травы прями мне под ноги прыгнул жирный кузнечик с яйцекладом, похожим на меч. Гаечка завизжала, замахала руками.
– Убери! Убери эту гадость. Фу-у-у! Фу.
Дернувшись всем телом, она направилась на тренировку, поводя плечами. Насколько помню, ни пауков, ни мышей она не боялась, а тут на тебе – кузнечик ее напугал. Меня разрывало от любопытства, кипела жажда деятельности, я чувствовал себя кипящим чайником, который вот-вот разорвет, потому подбежал к умывающемуся Илье и сказал:
– Ночью было. Подарок.
Промокнув лицо полотенцем, он спросил:
– Опять не мне?
– Тебя не было в списке, – шепнул я и кивнул на Сашу. – Гаечке. Пока непонятно, что ей перепало.
– Будем наблюдать, – сказал он, отгоняя остатки сна, усмехнулся. – Сейчас на тренировке как проявит себя! Как завалит Тима, будущая чемпионка.
– Мне кажется, ее талант – что-то, связанное со словом, – озвучил свое предположение я. – Потому что раскрывается то, что изначально заложено.
– По толстому Тимохе никто не сказал бы, что в нем спит спортсмен, – не согласился Илья. – Так что не факт.
Справившийся со своей миссией Валентин Николаевич опустил рупор, посмотрел на подопечных, выстроившихся на берегу, перевел взгляд вдаль, в сторону села, и его перекосило, он побледнел и требовательно посмотрел на меня.
– Ну спасибо тебе. Удружил.
Я обернулся и увидел три движущиеся к нам фигурки – это на селян подействовало мое внушение, и они пришли приобщаться к спорту. Проснувшийся Леонид Эдуардович аж присвистнул и протер глаза, проговорил:
– Да бросьте, Валентин Николаевич! Не ворчите на Павла. Мы стали свидетелями уникального явления! Убойная сила спорта!
– Я бы так не обольщался, – проговорил Поддубный, задумчиво глядя вдаль. – Может, они что-то потеряли или готовят пакость.
– Илья! – крикнул Каретников сыну. – Погоди, похоже, к вам подкрепление.
Илья знал обо мне все, потому не удивился, а дождался парней. Подходя поближе, они будто бы застеснялись, сбавили скорость, замялись. Один был типичным поселковым парубком, сбитым, мощным, с бычьей шеей со складкой на затылке. Лет ему могло быть от восемнадцати до плюс бесконечности. Второй – смуглый крепкий парень, похоже, мой ровесник, еще не начавший бриться, с черным пухом над губой и смоляными бровями, которые скоро сольются в монобровь. Третий – длинный дерганный парнишка из разряда «соплей перешибешь».
Этот выступил парламентером и просипел:
– Привет, народ. Фига се вас тут. А мы тут это вот, – он развел руками. – Типа извиняться пришли.
Острый кадык на его шее дернулся – так и казалось, что он сейчас вспорет кожу. Представившись, Леонид Эдуардович выступил вперед, пожал руки парням, демонстрируя дружелюбие.
– Похвально, молодые люди. Чтобы публично признать свою ошибку, нужно мужество. У вас его достаточно. Есть надежда, что вы вольетесь в коллектив и потянете нагрузку.
Валентин Николаевич неодобрительно качал головой – он не верил, что гопники искренни в своем порыве. Откуда ему знать, что они мое желание приняли как собственное?
– Вы вчера нас серьезно позвали? – смуглый с надеждой воззрился на Леонида Эдуардовича, думая, что он тут главный.
– Давайте уже, вливайтесь, – улыбнулся он, кивнув на ожидающих Илью и Тимофея, которые вели тренировку. – Потом познакомимся. Может, не потянете.
– Это мы-то? – пробасил смуглый. – Хе!
И потрусил к занимающимся, за ним побежали остальные. Взрослые проводили их задумчивыми взглядами.
– Ты такое видел когда-нибудь? – спросил Каретников. – Чудеса, не иначе.
Началась тренировка. На разминке гости особо не выделялись. Я полагал, что они полягут, когда начнется физуха. Не потому что они ослабленные – деревенские парни крепкие по определению, они приучены и дрова колоть, и на лопате стоять, просто непривычная нагрузка.
Прикосновение заставило меня вздрогнуть.
– Извини, напугала, – проговорила Илона Анатольевна. – Как твои руки? Надо сделать перевязку.
– Терпимо. Спать дали, не болели.
Мы направились к учительской палатке, она достала оттуда аптечку и принялась разбинтовывать мою руку, говоря:
– Ты правильно сделал, что позвал детей. Не прогоняйте их! У них и развлечений толком нет в селе. Может, научатся чему-то хорошему, правильному.
Их бы к алтанбаевцам, они бы поняли друг друга.
Илона размотала бинт, придирчиво осмотрела рану и вынесла вердикт:
– Отек, покраснение. Больше, чем было вчера, но так и должно быть: лимфоциты съедают микробов и омертвелые ткани и гибнут.
– Мне можно понырять? – спросил я, глядя, как она льет хлоргексидин – рассматривать рану я все еще не решался, банально трусил.
Илона Анатольевна ненадолго прервалась, задумалась.
– Думаю, между перевязками – можно. Вреда точно не будет.
– Тогда повременим с перевязкой, – улыбнулся я, подвигал пальцами, как если бы хватал краба, зашипел.
Все равно искупаюсь и полноценно поплаваю, весь год мечтал! Правда, у меня будет еще одна смена в августе… Но вдруг Валентина Николаевича так удовлетворили приключения, что больше спортивных лагерей не будет?
По доносящимся командам я понял, что началась силовая, и побежал смотреть, как потянули нагрузку деревенские.
Тянули они нормально, правда, отставали в скорости и были деревянными, кроме тощего шныря, тот скакал, как кузнечик, правда, на отжиманиях издох. Мое внимание было приковано к Гаечке, я пытался понять, не стала ли она сильнее, быстрее, выносливее. Вроде ничего не изменилось, и я стал наблюдать за новенькими.
В итоге смуглый дожил до конца силовой, бычок не дотянул пяти минут, шнырь умер в середине, как большинство москвичей. Мои, к их чести, держались до последнего. А еще я отмечал толстого Ивана, которого Чума называл Ваня-тесто, и очень он мне напоминал Тимофея. Даже совесть кольнула, что не распределил подарок ему, лишил парня шанса.
Но так уж и лишил? Он получил толчок к развитию и будет прогрессировать дальше.
Когда начались сложные упражнения, шаги, удары, связки – тут гости и потерялись. Лучше всех получалось у мобильного шныря. Впрочем, ни у кого никогда не получалось сразу. Парни беззвучно матерились, косились на моих мелких с завистью, но пыхтели.
Наконец все закончилось, и они вместе со всеми с наслаждением плюхнулись в воду.
Пришла пора знакомиться. Смуглый представился Толяном. Бычок – Саней. Шнырь – Гошей, производное от Георгия.
Тимофей и Алекс устроили показательный бой с имитацией ударов и эквилибристикой, и троица рты разинула от восторга, окончательно влюбившись в боевые искусства. А когда Тимофей рассказал, что занимается только год, воспылали страстью, думая, что и они так смогут. Разговор слушал Ваня-тесто, его очень порадовало, что за год и у него есть шанс добиться таких результатов.
Общались гости примитивно, междометьями, «шокали» и «гэкали», как Квазипуп, но старались влиться в коллектив. Их позитивно воспринимал только Чума, остальные постарались побыстрее разбежаться. Тогда я сделал приглашающий жест Илье, и мы занялись вербовкой, потому что работать предстоит с разными слоями общества, а к нам сами пришли вероятные лидеры будущей ячейки.
Правда, как держать с ними связь и обеспечивать их тренерами, я представлял слабо.
Выходит, именно это событие позволило подарить дар Гаечке? Я скосил глаза на нее, она все еще плескалась, Алекс был рядом, Минаев тоже кружил акулой. Оказывается, наша Саша – роковая женщина, когда захочет. Вот только для кого представление?
Для Самочкина?
Проштрафившиеся Андрюха с Витьком крошили орехи и чернослив в овсянку, что сварилась в котле. Илона Анатольевна и Нина Игоревна резали мясо, Любка – хлеб для бутербродов и колбасу, недавно отваренную. Самочкин ни разу не повернул голову в Гаечкину сторону, ему хватало женского внимания.
Или объект внимания Гаечки – кто-то другой? Хорошо бы.
– Товарищи, прошу к столу! – объявил Валентин Николаевич.
Все расхватали миски и встали в очередь. Селян тоже пригласили, и они с интересом приобщились к военно-полевой кухне. Из разговоров я понял, что смуглый Толян оказался самым младшим, ему четырнадцать лет, он закончил девятый класс. А самый старший – Гоша, он уже работает трактористом. Сане восемнадцать, ему еще год учиться в ПТУ на сварщика – и армия.
В суете я не заметил, как подкрался дрэк и уединился с Валентином в палатке – чтобы не отвлекать детей от еды. Я направился за ними, потому что директор должен привезти новость, поступила ли Наташа.
В палатку было никак не постучать, потому я просто вошел и спросил:
– Здрасьте, Геннадий Константинович. Извините, что перебиваю, если я не узнаю, поступила ли Наташа, то моя смерть будет на вашей совести.
– Ты зачем потасовку устроил? Зачем чужих позвал? – наехал на меня дрэк – без злобы, просто для галочки, потому что должен был.
– Ради блага человечества, – честно ответил я. – Мы занимаемся воспитанием и просвещением заблудших душ. Так что Наташа?
– Поздравь ее от меня, – улыбнулся дрэк. – Она поступила.
Я шумно выдохнул и подпрыгнул на месте.
– Йес-с!
Дрэк обратился к Валентину Николаевичу:
– Выпускница нашей школы! В лучшем театральном вузе страны! Нам есть чем гордиться!
Глава 8
Свиной беспредел
Настроение взлетело в небеса ракетой. Ай, Наташка, молодец! Добилась-таки своего! Кто бы год назад мог подумать, что эта взбалмошная дуреха на такое способна? Дрэк тоже за нее радовался, и заглянувшая в палатку Илона Анатольевна. Поддубный, который мою сестру в глаза не видел, разделял всеобщее ликование.
– Насколько помню, – сказал он, – из нашей школы в тот вуз поступил выпускник, когда я еще учителем работал. Больше прецедентов не было. Но и этот ученик успеха не добился, и поступал он, насколько помню, на режиссерский.
Сегодня последний беззаботный денек, когда в обед можно заниматься ничегонеделаньем. Завтра надо будет установить ринг, и после обеда ребята начнут мериться силушкой богатырской, а завершит вечер бой титанов: опыт против таланта, Алекс против Тимофея.
Прощальный вечер, дикая дискотека с танцами и прыжками через костер, признаниями, расставаниями, примирениями.
А потом – утро отъезда…
– Геннадий Константинович, – позвал я дрэка, тот посмотрел на меня внимательно. – Еще один вопрос: в августе будет спортивный лагерь?
– Почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Геннадий Константинович, блестя вспотевшей лысиной.
– Потому что вижу, как вам это тяжело, а без вас ничего не получится, – честно ответил я. – У нас нет доступа к воде и продуктам, на машине все это привозить я не могу, так что… – Я развел руками.
Дрэк засопел, вытер пот. Лагерь не приносит ему выгоду, только беспокойство. Ему спокойнее было бы, если бы лагерь остался в школе, так безопаснее. Ведь с нами тут случилось почти все плохое, что могло случиться, кроме, прости господи, утопления. Правда, закончилось все хорошо. Он рискует, когда мы здесь, ведь над каждым учителем и медиком висит тень прокурора. Все посмотрели на него с надеждой.
Сходу он отвечать не стал.
– Надо подумать. Посмотреть, чем все закончится. Если честно, я еду сюда и каждый раз молюсь, чтобы сегодня – без эксцессов. Оно вообще бывает, чтобы кто-то не напился, не убился, не подрался?
– Оно везде так, в том числе на взрослых мероприятиях, – сказал Валентин Николаевич. – Оставайтесь с нами на прощальный вечер, сами все увидите и решите, делать лагерь традицией или нет. Да, было тяжело. И будет тяжело. Но мне грустно будет уезжать.
– Давайте выйдем из палатки, – предложила Илона Анатольевна.
– Согласен, – кивнул дрэк, – тут дышать нечем.
Мы переместились на улицу, где было немногим прохладнее. Раскаленное солнце медленно ползло по белесому небу.
Как и Валентин Николаевич, я ощущал легкую грусть. Несмотря на все сложности, лагерь здорово нас сплотил, по сути, мы стали боевыми товарищами: вместе боролись со стихией, с деревенскими парнями, с неведомой тварью, что воет ночами, и неважно, что это Ян. А руки… ничего страшного, заживут. Уверен, что только благодаря этому единению, взаимовыручке и чувству локтя, а также сделанным ребятами открытиям, я смог вручить подарок Гаечке, которая еще не подозревает, какое счастье ей привалило.
Какие вообще эти таланты бывают?
Да, дар может быть спорным, как Наташин, которым надо научиться пользоваться правильно. Любым оружием надо учиться пользоваться, любым приспособлением, облегчающим жизнь. Я скосил глаза на Гаечку, уплетающую овсянку. С одной стороны стоял Алекс и тоже ел не барскую пищу, с другой – Минаев, молча уничтожающий взглядом конкурента. Интересно, Голодный, который точно запал на Сашу, придет?
А вдруг ей даровано умение нравиться противоположному полу? Самочкину, вон, все равно, по-прежнему на нее не смотрит, да он ни на кого не смотрит. Только изредка бросает благодарные взгляды на Любку, которая, хотя освобождена от работ на кухне, все равно помогает, причем делает это с радостью и удовольствием – ей нравится быть нужной. Ну и Чума вынужден помогать, иначе как Любке понравиться.
Отчего-то ребята заволновались, зашептались, развернули головы к морю. Пробежали шепотки:
– Дельфины… дельфины?.. Да вон же они! Да!
Люба вскочила, улыбаясь, уставилась вдаль, забыв о начищаемых песком мисках. Поднесла ладонь к глазам, а потом обернулась к нам и сложила руки лодочкой на груди:
– Можно позвать дельфинов? Пожалуйста! Они никого не тронут.
Взрослые замолчали, принимая решения. Любка застыла с мольбой в глазах. Зная, что она держит ситуацию под контролем, я проговорил, пытаясь навязать свою волю, но самую малость:
– Ничего никому угрожать не будет. Тут же мелководье! Дельфины приплывут поиграть и никого не утопят, потому что ну по колено же! Зачем им нас топить?
– Рискованно, но сколько радости детям! – оттаяла Илона Анатольевна.
Любка радостно закивала.
– Вы когда-нибудь купались с дельфинами? – подтолкнул их я к правильному решению. – Незабываемые ощущения. У вас уникальный случай, почему бы им не воспользоваться?
– Я против, – проворчал дрэк. – Валентин Николаевич, решайте.
И он решил, стягивая футболку.
– Мне хочется искупаться с дельфинами. И хотелось бы, чтобы мой сын, который приедет в следующую смену, это ощутил. Риски есть, но они минимальные. А раз так, зачем лишать детей радости?
Любка взвизгнула и побежала в море прямо так, в шортах из обрезанных спортивных штанов, из которых она выросла, и футболке. Поддубный проговорил в рупор:
– Кто хочет в море – строимся на берегу, в воду без команды не заходим, – Поддубный положил рупор на покрывало и побежал к воде, как и другие воспитатели, довольный, будто ребенок.
Я отлично его понимал, потому что помнил, как это – быть взрослым. По сути, ты тот же ребенок, желающий странного, но с опытом, потому с тебя больше спрос.
Местные тоже с любопытством наблюдали за происходящим. Смуглый Толян крикнул:
– Дельфин шо, дурак на отмель плыть? Они не приплывут.
– Во дурная, – поддержал его шнырь Гоша и прокричал: – Да не старайся, не придут они.
Бычок Саня закивал, однако они с интересом следили за развитием событий. Пока дельфины были далеко – их плавники то появлялись, то исчезали под водой. Штуки три как минимум. С такого расстояния не определить, кто это – белобочки, афалины или азовки.
– А нам можно? – жалобно заскулил Витек, отмывающий котел после овсянки.
– Ладно уже, давайте, бегите, – благословил их дрэк.
Я устремился в воду после того, как взрослые вошли по пояс и Валентин Николаевич дал команду. Воду вспенили сотни ног.
– Тише вы! – крикнула расстроенная Любка. – Они пугаются, думают, что тут бегемоты.
Ребята пошли осторожно. Троица местных осталась на берегу, наблюдая за нами, как за идиотами.
– Да не приплывут они, успокойтесь вы, – стоял на своем Толян.
Оказавшаяся рядом со мной Ия Киселева рассказывала Яну:
– Представляешь, если дельфина погрузить в наркоз, он умрет, и знаешь почему?
– Почему? – Ян насупился, ему не нравилось что-то не знать.
– Задохнется! У них каждый вдох – осознанный. Потерял сознание – помер.
– Ага, знаю, они никогда не спят. То оду половину мозга выключают, то другую. А ты знаешь, что азовка, это которая самая мелкая – вообще не дельфин!
Ия посмотрела на Яна восторженно – он говорил интересное! Вот они, два увлеченных друг другом юных сапиосексуальчика! Будь они постарше, образовали бы пару, и я благословил бы их союз. Вот уж два одинаковых! Но они еще малы: Ие тринадцать лет, Ян на год младше. Правда, он даст фору большинству моих ровесников. В шахматы у него никто не может выиграть.
– Да? И кто же? – заинтересовалась Ия.
– Морская свинья! У них рыло тупое, он скорее маленький кит, чем дельфин.
– Ух ты, надо же!
И еще одна моя заслуга: вместо того, чтобы киснуть в квартирах или на дачах у бабушек гонять на великах и надувать лягушек, ребята получают новый опыт, обретают друзей. Им точно будет что вспомнить!
Тем временем дельфиньи плавники исчезли, пара секунд – и они изменили направление, направились к нам. Все замерли, Любка нырнула, вынырнула и зашлепала руками по воде.
– Офигеть, они плывут сюда! – то ли разочарованно, то ли радостно воскликнул шнырь Гоша.
– А ты говорил – не придут, – пристыдил Толяна Санек.
Суда по плеску воды, парни решили присоединиться к нам. Ладони я не мочил, все-таки дельфины – животные, запах крови может вскружить им голову. Правда, кровь давно свернулась, но раны-то открытые, могут почуять и одуреть.
Когда дельфинам до нас осталось несколько нырков, я понял, что это малышки-азовки, то есть морские свиньи. Но говорить, кто они есть, я не стал, и шепнул Ие, чтобы не расстраивала ребят. Хотя купание с китами – событие более неординарное, чем плавание с дельфинами.
И вот азовки на месте, окружили Любку и давай толкать ее носами, поиграй, мол, с нами! Со мной! И со мной! Их было пять, и два детеныша плавали в стороне.
Обитатели лагеря стояли неподвижно, ждали команды к действию. Любка гладила дельфинов по спинам, плавникам, мордам. Наконец сказала:
– Над носом у них не трогайте, им не нравится. И сильно не давите. Они согласны поиграть.
С Любкой осталась одна азовка, которая ластилась, кувыркалась и подставляла живот, остальные, кроме детенышей, ушли в народ. Какой поднялся крик, плеск, сколько радости было! Полный свиной беспредел! Меня тоже толкнули носом, но чесать азовку раненой рукой я не стал.
Азовки позволяли себя тискать, гладить и балдели от этого, плескали хвостами, похрюкивая во время выдоха, ну точно, как поросята. Размером самый крупный был с Ию, то есть метра полтора. Такие создания опасений не вызывали, потом довольный дрэк полез в воду, и его толкнули носами сразу две азовки, а потом они принялись катать желающих. Им это было несложно, учитывая, что в воде человек становится легким.
Как по команде азовки плеснули хвостами и уплыли на глубину, оставив восторг на лицах взрослых и детей. Парень Олег, у которого был фотоаппарат, намного поснимал удивительное явление, а потом сам полез плескаться.
На берегу к Любке подошел удивленный Толян, чей авторитет она пошатнула, и спросил:
– Как ты это сделала⁈
Желткова пожала плечами.
– Не знаю. Они просто услышали меня и пришли.
Толян шумно поскреб в затылке, между ним и Желтковой вырос Чума. Любку окружили, всем стало интересно, как она позвала дельфинов, но девушка сама не знала и ничего вразумительного не ответила, из-за чего к ней быстро потеряли интерес.
Илья бросил клич, кто хочет поучиться нырять, но его перебил дрэк. Выбежал на берег и проговорил в рупор:
– Внимание! Нужна помощь в переноске воды и еды. Девушки, а также инвалиды и немощные от тяжкой повинности освобождаются.
Парни нехотя побрели на берег. Илья пообещал москвичам:
– Поныряем, когда вернемся!
– Наташа поступила в театральный, – объявил я важное событие, когда все вылезли на берег и принялись вытираться.
– Ура-а-а! – заорала Лихолетова, ее клич подхватили.
Гаечка, обернувшись полотенцем, подбежала ко мне, схватила за предплечье, потрясла, приговаривая:
– Круто! Передавай ей мои… Наши поздравления!
– Молодец! – грустно улыбнулся Тимофей. – Рад за нее.
Вытираясь полотенцем, Илья шепотом спросил:
– Ну, что Саша? Виден результат? Любка, вон, жжет, и сама не понимает.
– Не виден пока. Люба тоже не сразу проявилась. Ждем, наблюдаем.
Мы подошли к селянам. Я предложил:
– Приходите на тренировку завтра утром, а вечером у нас бои на ринге.
– Круто у вас, ага, – кивнул Саня. – А мы дураки, шо на вас рыпнулись.
– Вы хоть объясните почему, – попросил Илья. – А то мне совсем не понятно.
Шнырь Гоша шумно почесался, задумался и выдал:
– Ну как… вот если чужие в твое село придут, шо ты сделаешь?
– Ничего. Вот если разносить остановку начнут или стекла бить – тогда да, втащу им. А так-то зачем. Паш, вы же ничего не били?
– Мороженое ели. Звонили из магазина, – ответил я и воззрился на деревенских, которые не знали, что ответить.
Рассказывать им про территориальный инстинкт я не стал, чтобы не отпугнуть.
– Мы постараемся. А можно еще кого-то позвать? – спросил Саня.
– У взрослых спрашивай, – переложил ответственность я, потому что понятия не имел, что это будут за гости, да и ни к чему нервировать дрэка, которому и так несладко, ему, скорее всего, понадобится как минимум неделя восстановления после такого напряженного лета. – Помоги машину разгрузить – и спрашивай. Больше будет лояльности.
Селяне с радостью присоединились к носильщикам. Чем у них дело закончилось и получили ли они разрешение, я не знал – парни ушли раньше.
После разгрузки «жигуленка» дрэк укатил восвояси, а аборигены, то есть мы, николаевские, занялись привычным делом: обучением москвичей снорклингу. Ушло на это два часа с практикой, в результате чего было поймано десять крабов, которые шуршали в котле.
Прогресс налицо!
Гаечка научила отличать самцов от самок по «такой вот штуке на пузе, а тут, смотрите, икра». Когда они вышли из воды, нырять отправился я с авоськой, ко мне присоединилась Гаечка, Алекс нас проводил недобрым взглядом.
– Покажи раны, – настояла девушка, – вдруг это будет для тебя опасно.
Она взяла меня за руку.
– Там неприятно. Уверена? – предупредил я.
– Я чувствую ответственность за это, – настаивала Гаечка.
– Что ж.
Я развернул ладони к ней. Девушка стала землисто-зеленой, покачнулась, но устояла на ногах и пальцы на предплечье не разжала. Вдохнула, выдохнула. Я наконец набрался смелости и посмотрел на рваные борозды вдоль ладоней. Заставил себя не отвернуться, изучая рану. Шевельнул пальцами, наблюдая, как сокращаются мышцы.
Да, ужас. Но не ужас-ужас-ужас.
– Даешь добро? – усмехнулся я.
Гаечка кивнула.
– Морская вода пойдет на пользу, заживет быстрее.
Раны не помешали мне прореживать популяцию крабов, и вернулись мы с царским уловом, отпустили самок, и Илона Анатольевна вызвалась сварить крабовый суп.
После обеда обитатели лагеря разделились на команды и состязались. Им предстояло перетягивание каната, ориентирование по карте с компасом и прочие испытания, недоступные мне из-за травмы.
После часового купания раны беспокоили меньше. Недаром говорят, что морская вода – лучшее промывание для носа при всяких гайморитах.
Слушая далекие крики состязающихся ребят, я включил радио, чтобы узнать, как там внутричерепная гематома Березовского. Вдруг это мистификация?
Из новостей я узнал, что сегодня случилось несколько значимых событий: турки начали операцию против курдов в Ираке, в Англии произошел теракт возле израильского посольства. Закончился новостной выпуск информацией, что состояние Березовского по-прежнему нестабильное тяжелое. То есть на мистификацию не похоже. Если бы он нас водил за нос, сведения об этом уже просочились бы.
Ветер, к нашему счастью, не поднялся, но жара стояла неимоверная.




























