Текст книги "Вперед в прошлое 18 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Вперед в прошлое 18
Глава 1
Там, где крабы зимуют
До самого обеда мы с Гаечкой, а потом с Ильей учили москвичей крабов ловить, и я окончательно убедился, что на глубину они нырять не умеют – надо дать им несколько уроков. Причем на двух с половиной метрах, где мне комфортно, ребятам тяжело, и я не мог понять почему. Вроде и продуваются они, и дыхание могут задерживать, а начинают трепыхаться и всплывают.
Может, дело в технике? Мне достаточно два раза по-змеиному дернуть телом – и я на дне, а они барахтаются, как тонущие курицы.
Придется вводить отдельные дисциплины: техника ныряния, техника плавания с ластами, правильная задержка дыхания… Хотя в последней дисциплине я и сам плаваю, в плохом смысле слова. К следующей вылазке на природу прочитаю, как наиболее эффективно вдыхать и выдыхать, чтобы кислорода хватило надолго.
Когда вылез с последней партией ныряльщиков, меня шатало и подташнивало – как-никак два с половиной часа в воде. Илья плавал на полтора часа меньше, но его тоже кренило то одну, то в другую сторону. Все-таки даже легкое волнение расшатывает вестибулярку.
К нам вышла Нина Игоревна радостно отчиталась:
– Вода вскипела, крабов бросили вариться.
Я горестно возопил:
– Зачем⁈
И куда наши смотрели? Где они вообще? А, ясно, вон они плещутся. Где Каретниковы? Там же.
– Что такое? – не поняла воспитательница. – Что я сделала не так?
– Все! Загляните в котел, узнаете, – проворчал я. – У них отвалились лапы. Чтобы получилось вкусно, надо кидать крабов, как и раков, в холодную сильно просоленную воду и варить на медленном огне.
Нина Игоревна виновато потупилась.
– Извини, не знала… Но как? Они живые – и медленно их варить? Это жестоко! Извини. Я все испортила.
– Да ничего страшного, – отмахнулся я. – Подумаешь – конечности отвалились. Делить будет проще, крабов-то меньше, чем людей. Так ножки достанутся всем, но у краба самое вкусное – под панцирем. А теперь о действительно неприятном. Самок надо отпускать. Я хотел показать, как самок отличать от самцов, когда наловим много крабов. В азарте охоты не до этого, но потом надо щадить самок.
Самочкин, услышав мое недовольное бормотание, а именно – «самок», возмущенно вскочил, но разобрался, что речь не о Самочкине, а о самках, и успокоился. В момент ярости казалось, что он готов меня убить за оскорбление.
Я снова заозирался.
– А где Геннадий Константинович?
– За водой поехал, – ответила она. – За тренерами и за сюрпризом для эстафеты.
Что это будет за эстафета, я не знал. Понял только, что привезет воду он в большой бочке, и нам придется таскать бидоны, что на такой жаре не очень-то приятно.
Вон как припекает, чуть на солнце постоишь – семь потов сойдет. Ветер не охлаждает, а сушит, дует суховей с материка. И, похоже, он усиливается, гонит песчинки, обнажая скрытое под песком. Я увидел монетку и поднял ее: двадцать копеек советские, год выпуска 1979. Моя ровесница.
Я сжал ее в руке и посмотрел на Каретникова, которому за пятьдесят. Когда-то и он был вихрастым мальчишкой, стоял так же и смотрел в морскую синь. Будущее было туманным, загадочным. И вот все ему пятьдесят, все понятно, будущее предопределено. Большая часть жизни прожита.
И я был сорокалетним, думал, что пересек экватор, и неопределенность вносил только творящийся вокруг ужас. А сейчас мысли стареющего мужчины и подростка наложились друг на друга, и получилось искаженное эхо ощущений.
Зато я научился ценить мгновения, зная, как быстро пролетает жизнь. И вот тебе пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, и у тебя есть только то, что ты можешь нести в горсти – сегодняшний день. Если нет ощущения, что сегодняшний день прекрасен, то и жизни, выходит, нет.
Спасибо, что не в шестьдесят до меня дошли прописные истины, а я дышу полной грудью в пятнадцать и умею ценить мгновения.
Любка постучала поварешкой по котлу и прокричала:
– Обед! Все на обед!
Все, а пловцы особо рьяно, разобрали миски и выстроились в очередь за похлебкой. Судя по запаху, это был гороховый суп с мясом. Налетел порыв ветра, швырнул в лицо песок – Любка чудом успела прикрыть котел.
Тимофей, стоящий позади меня, заявил:
– Я же сказал, что по приметам должен быть ветер. И вот он.
– Не переживайте, обычное дело в конце лета, – обнадежил нас Леонид Эдуардович, а я невольно бросил взгляд на наши горбатые палатки. Одна под порывом ветра аж накренилась, но устояла.
– Надо будет поднять клапаны, – посоветовал Каретников. – Но после обеда.
Второй порыв подхватил покрывала, которые служили столами, и потащил в море вместе с песком – еле успели их поймать.
– Ешьте стоя, – распорядился Валентин Николаевич, – иначе песка насыпет вам в тарелки.
Тем временем мы расправились с гороховым супом, больше напоминающим кашу, и выстроились в очередь за крабами. В основном забирали ножки и обгладывали, сходились во мнении, что мясо очень напоминает раков, панцирь вскрывать брезговали. Миха сказал, что он пробует краба впервые в жизни, а когда что-то случается в первый раз надо загадывать желание, его послушали.
Ну а мне пришлось учить желающих выедать мясо под панцирем, потому что большая часть мяса у краба внутри.
Потом Леонид Эдуардович показывал, как потрошить рапанов: бросить в кипящую морскую воду, вынуть и только потом доставать внутренности. Все темное долой, а белое – съедобное, только надо отскоблить черноту как следует. Москвичи разбирали раковины и следили за его действиями, как поварята – за мастером кулинарного искусства.
В итоге образовалась миска белого мяса, оно вызывало бурный восторг: сами поймали, сами съедим! В московских каменных джунглях не поохотишься, а понырять можно разве что за раками, но это надо ехать далеко за город.
– Желательно бы замариновать в уксусе с лучком, потом порезать тонкими пластинами и жарить, – подытожил Леонид Эдуардович.
– Этого же мало совсем, – грустно сказала Ия, вытерла песок с лица. – Не наешься.
– Можно сварить плов, если их будет больше, – подкинул идею Каретников.
Вокруг меня столпились москвичи из старших отрядов, готовые нырять за пропитанием. По душе им пришлось первобытное развлечение. Блин, а сил-то у меня не осталось! Качает из стороны в сторону, стоит зажмуриться – перед глазами водоросли колышутся. Москвичи-то по полчаса плавали, им мало, а я пять групп учил нырять за крабами, по полчаса на каждую. С непривычки лицо болит – маска надавила.
Подождав, когда Каретников на меня посмотрит, я кивком предложил ему отойти в сторону. Он понял. Щурясь от секущего ветра, мы переместились к морю. Ветер сек кожу поднятым песком, и я понял, зачем бедуины закрывали лица – спасались от природного пескоструя.
– Леонид Эдуардович, я труп. Не могу больше плавать, я же не Ихтиандр.
– Понял. Илья тоже устал, я сам их погоняю, а вы встретьте Геннадия Константиновича.
– Прежде научите их нырять. Не умеют, – посоветовал я.
– Директор должен приехать в пятнадцать. Привезет арбузы, дыни и инжир, – рассекретил сюрприз Каретников. – Все это надо донести. Плюс воду. Я бы ту цистерну катил до лагеря и разлил уже здесь…
Леонид Эдуардович зажмурился, мотнул головой и продолжил:
– Пойду глаза промою и – нырять.
– Спасибо, – поблагодарил его я, наблюдая, как он собирает вокруг себя москвичей, командует ими.
Илью я нашел в палатке с книжкой. Внутри было шумно: хлопали клапаны, свистел ветер, шелестел швыряемый на стенки песок.
– У тебя нет случайно платка на голову? – спросил я.
Илья отложил книгу.
– Нет, а зачем?
– Дрэка надо встретить, а там прям песчаная буря, было бы неплохо закрыть лицо.
– Можно футболкой, – предложил Илья и сделал паранджу, обвязав футболку вокруг головы. – Вот так. И очки надеть, хорошо, что взял их.
Я сделал так же, надел рубашку с длинными рукавами, очки, спрятал лицо. Увидев двух бедуинов, стали сбегаться обитатели лагеря, которые не захотели нырять, в том числе Алекс.
– Вы куда в таком виде? – спросил он.
– Встречать директора, нужно помочь ему разгрузиться, – ответил Илья.
– Я с вами! – вызвался Алекс.
– И меня подождите! – бросился к нам Ден Памфилов.
Димоны и Тимофей, вдохновленные рапановым подвигом, отправились добывать пропитание.
Вскоре Алекс и Ден тоже поняли, как тяжко приходится бедуинам, и пожалели, что поленились одеваться и прятать лицо.
– Че-то не нравится мне ветер, – проговорил Алекс, натягивая ворот футболки на лицо.
Ден сделал так же.
– Усиливается ветер, – продолжил Алекс. – Интересно, какой прогноз погоды.
Запрокинув голову, Илья проговорил:
– И небо, вон, белое какое. Затягивает.
– Это может быть от пыли, – попытался всех обнадежить я.
«Жигуль» директора уже стоял на месте, лобовое стекло было присыпано песком, бочку с водой он разместил на поперечинах, так что вряд ли ее получится спустить. На переднем сиденье развалился Нага Амзатович, Антон Елисеевич сидел сзади. В четверых бедуинах дрэк не сразу узнал своих, вылез из машины и проворчал:
– Ну и ветрище! У нас в Николаевке такого нет. А где все? Где пустые бидоны? Я много всего привез, и воду, вон.
Он принялся отплевываться.
– Все рапанов ловят для рисовой каши, – сказал я. – Давайте то, что у вас есть, вернемся с подмогой. Вы сегодня с нами?
– Ты смеешься? Я еле живой! Да и дома меня потеряли. Завтра приеду, привезу тушенки и сгущенки. – Он открыл багажник, вытащил клетчатую сумку, поставил на землю, потянулся за второй. – Это хлеб. Тут огурцы, помидоры, лук, зелень.
Я увидел в салоне полосатые арбузы и дыни, лежащие на сиденьях.
– Это для эстафеты.
– Какой? – округлил глаза Памфилов.
– Вам не сказали? – удивился директор. – Хорошо. Увидите, должно получиться весело.
– Что обещают синоптики? – спросил я, наблюдая, как пылевой смерчик, крутя палые листья, подбирается к купающейся в пыли курице.
Поднимет, не поднимет? Курица почуяла опасность и убежала, не познав разрушительной мощи смерча. Метнувшись туда-сюда, он расформировался.
– Переменную облачность с дождем, ветер порывами до десяти метров в секунду, – ответил Дрэк. – Вероятность осадков низкая. Но это у нас, что тут, без понятия. В Николаевке, например, уже облака, а над горами прямо тучи. Ветра, что удивительно, нет. Так что дождь может сюда и не дойти, он и до Николаевки не всегда доходит, когда в городе льет.
– Вот это будет попадалово! – радостно проговорил Памфилов, себе он взял огромный арбуз.
– Гоните сюда саранчу, – сказал директор. – Чтобы не бегать вам туда-сюда, вон, мокрые уже.
Нага и Антон взяли по огромному арбузу. У обоих были рюкзаки.
– Мы переночуем, вы не против? – спросил Нага. – Утром погоняем бледные московские тела.
– Мы только за! – обрадовался Илья.
Следующей ходкой пришли все, кто остался в лагере, в том числе старшие парни, дожидающиеся своей очереди занырнуть. Разлили воду по бидонам – машина аж приподнялась, забрали арбузы и дыни и утащили, а директор, глядя на мутно-белое небо, крякнул, сел за руль и укатил восвояси. Ему тяжело с нами, возраст дает о себе знать.
В лагере воспитатели, то есть кураторы, забрали арбузы и унесли к себе в палатку, говоря, что есть их опасно, можно отравиться, а дыни разрезали и отдали страждущим.
Первая партия пловцов еще не вернулась. Вон они в море синхронно ныряют. Леонид Эдуардович нырял через раз, и сразу было видно профессионала, его ласты уходили под воду будто сами собой, под одинаковым углом, без брызг, в то время как у москвичей – с плеском и каждый раз по-разному. Полчаса точно прошло, а более-менее получается у кого-то одного. Издали не видно, кто это, наверное, мой Саня-пловец, у него преимущество перед другими.
Похоже, так и не научатся москвичи нырять на глубину, не познают радости собирательства. Или на крабов – это охота?
Взрослые пошли купаться, в том числе Валентин Николаевич, Алекс – с ними. Любка проводила их печальным взглядом и отдала Чуме котел, вычищенный песком. Юрка пошел его полоскать. Молодец, не бросил девушку в беде.
Гаечка тренировала девчонок, которые тоже заинтересовались ловлей крабов, но и у москвичек все было не очень.
Освежившись, Валентин Николаевич и Нина Игоревна, презрев секущий ветер, двинулись вдоль берега, считая шаги. Лихолетова бродила по песку, что-то высматривая, периодически наклонялась.
Отец Лекса дал сигнал Илоне Анатольевне, и она, подойдя к кромке воды, свистнула, призывая ныряльщиков, замахала руками.
Лихолетова широким шагом направилась в лагерь. Глядя на нас, она замотала лицо платком, но даже несмотря на это было заметно, что она лучится от счастья. Неужели Тимофей дал ей надежду?
Ответ нашелся быстро. Воровато оглядевшись, Рая прошептала:
– Обещаешь никому не говорить?
– Обещаю, – кивнул я.
Она разжала кулак. На ладони лежала пригоршня советских монет, значок с Лениным, но не пионерский, и золотое кольцо с крупным рубином.
– Прикинь, как мне повезло! – с придыханием шепнула она.
– Да-а, – протянул я и вспомнил, как баловался металлоискателем, но золота и серебра не находил ни разу. Года три лазал – и ничего. Лихолетова один раз вышла – и кольцо, вот как так?
Мне попадались ржавые монеты, ложки… А потом я вовсе потерял интерес, потому что стали чеканить железные монеты, будто обернутые фольгой. Стоило им намокнуть, и они сгнивали за сезон, хотя снаружи казались медными.
– Ветер поднимает песок, – говорила Лихолетова, – и открывается много интересного, а потом оно снова закапывается.
Я бросил взгляд на берег и увидел бегущий песок, собирающийся в маленькие барханы. Аж самому захотелось пройтись туда-сюда, поискать интересное.
– А почему не говорить? – поинтересовался я. – Никто у тебя кольцо не отнимет.
– Потому что тогда все ломанутся искать, и мне ничего не достанется.
Тем временем москвичи вылезли на берег. Валентин Николаевич подождал, пока все переоденутся, поделятся впечатлениями, и проговорил в рупор:
– Объявляется день арбуза. Кто хочет арбуз?
Все взревели, он продолжил:
– Арбуз, как известно, опасен. Чтобы его заработать, нужно напрячься, пропотеть. К тому же количество арбузов у нас ограничено, их надо заработать.
Он положил полосатого гиганта у ног.
– Сейчас путем жеребьевки определится шесть команд, по одиннадцать человек в каждой, и команды сразятся за арбузы. Один человек лишний, он участвовать не будет. Кто не хочет?
– Опять драться? – разочарованно спросила Ия Киселева. – Я не хочу.
– Принимается. Сейчас жеребьевка, правила объявлю чуть позже. Победившая команда получает арбуз.
– Что-то новенькое, – сказал Илья. – И ведь ничего нам не сказали.
– Чтобы не проболтались, – предположил подошедший Тимофей. – А что там Раиса ищет?
– Пойди спроси, – пожал плечами я, обещавший молчать о ее находке.
Спрашивать у Лихолетовой Тимофей ничего не стал.
У москвичей началась жеребьевка. Они тянули билеты с номерами, их было шесть. У кого какой номер, тот в такой команде. Чумаков оторвался от Любки и побежал участвовать – как же он такое пропустит и не порисуется перед ней?
Поднялся вой несогласных, никто не хотел в свою команду младших, априори менее сильных и ловких. Споры пресек отец Лекса, гаркнув, что нытики будут оштрафованы.
Москвичи разбились по командам, и они получились более-менее одинаковыми по возрастному составу. Оля и Наташа попали в одну команду и радостно обнимались.
Оказалось, надо было катить арбуз до метки, которую изображал взрослый, потом возвращаться, передавать арбуз следующему. Кто первый добежит, того и арбуз. Арбуз проигравшей команды переходит следующим соревнующимся.
Условия не понравились девушкам – им не хотелось быть посмешищами, потому что иначе чем шуточным конкурс назвать нельзя, парням же только дай подурачиться, Памфилов, вон, аж подвывает от зависти. Наконец он не выдержал и крикнул:
– Вместо кого можно пойти? Можно ведь, да?
Команды начали выталкивать самых мелких, девушки взмолились, чтобы их избавили от позора, но Валентин внес ясность:
– Можно, но отказник должен быть равным тебе по силе.
– Я не хочу, – выступил вперед Самочкин, и Ден встал в начале строя команды номер один, потер руки, примерился к арбузу.
Просвистел свисток, и, угукая и пуча глаза, Ден вприсядку резво покатил арбуз, изображая гориллу. Опередил конкурента, и тщедушный паренек-кузнечик, который должен был катить арбуз после Дена, тоже изобразил обезьяну. Команда противника подхватила забаву, все стали кривляться, а наблюдатели покатились со смеху.
Парень с фотоаппаратом, который был в шестой команде, принялся снимать это безобразие.
В итоге выиграла команда Чумы, где было меньше ребят из младших отрядов. Любка аплодировала, светясь от счастья.
Соревнование длилось минут пятнадцать, столько же занимала подготовка к конкурсу, потом – поедание трофея, итого полтора часа солдаты заняты.
Теперь еще мастер-класс по нырянию от местных и – вечерняя тренировка, правда, я очень сомневался, что стоит ее проводить, когда, вон, ребята всего лишь арбуз катали, и у них полные глаза песка. Но тренеры тут, с палаткой приехали – тоже хотят посмотреть, как море горит.
Так что от утренней тренировки я избавлен.
– Несите ласты-маски, – распорядился я, решив, что в воде проще переносить жару.
Димоны и Гаечка побежали в нашу палатку, где временно хранилось это добро. Я спросил у Наги:
– Вы взяли с собой маски?
Нага посмотрел на меня, открыл рот, собираясь ответить, и вдруг побледнел, нос его заострился, глаза выпучились, челюсть отвисла. Глядя на что-то ужасное за моей спиной, он заорал:
– Назад! Назад и на землю! – И рванул туда, в лагерь.
Я обернулся, и время будто остановилось, запечатлев картинку: палаточный лагерь, какой-то неестественно маленький на фоне нависающей над ним буро-желтой стены пылевого вихря.
Глава 2
И Элли возвратится…
Дорогой читатель! Не говори, что такого быть не может! Уверяю тебя: еще как может, испытал это на собственной шкуре, стоя с палатками в одной из лагун Генеральских пляжей в 2008 г. Тогда только чудом никто не погиб.
Время текло, будто в замедленной съемке: медленно бежал Нага, разевал рот, мышцы на его руках, теле, шее вздулись, Антон застыл, растерянно глядя, как на лагерь надвигался пылевой смерч – такой же, как тот, что гонялся за курицей, но в десятки раз больше и мощнее. Впервые вижу такой огромный вихрь, называемый в Америке dust devil.
А потом щелк – и время понеслось, опережая мысль. Лагерь накрыло поднятой пылью, донесся треск, хлопки. Метался между палаток Нага, что-то кричал. Завизжала Гаечка, завопил Димон Чабанов.
– Из палаток все! Живо! – взревел Нага.
Я бросился спасать Гаечку, думая, что Димоны справятся сами. Леонид Эдуардович тоже скрылся в пылевом вихре, как и Алекс. Залетала по кругу его широкополая шляпа.
– Держи! – командовал Каретников. – Трос… Твою… А-а-а…
Заорали москвичи, увидевшие бушующую стихию, взрослые гнали их по косе прочь от опасности.
Я влетел в вихрь. Резкий порыв ветра ударил в лицо, толкнул в грудь. Присев и вскинув руки, я зажмурился на миг, а когда открыл глаза, на меня неслась махина палатки, все поднимаясь вверх. Ни хрена на видя из-за песка в глазах, я ухватился за мазнувший по лицу трос – надо удержать палатку, ее же в море унесет!
Но – еще мощный порыв ветра, и трос впился в ладони, скользнул, раздирая их. Вскрикнув, я разжал пальцы. Будто гигантский целлофановый пакет, палатка летела, гонимая ветром. Она стояла входом от моря, вихрь просто залетел внутрь, и силясь вырваться, поднял ее, унося вместе с ластами, масками, одеялами, Бориным матрасом…
Надеюсь, внутри никого не было, потому что…
Палатка упала в воду метрах в пятидесяти от берега, ее надуло пузырем и начало уносить в море. Теперь Антон не растерялся, прямо в футболке и шортах плюхнулся в воду и погреб за палаткой. Чуть дальше в воду бросился Тимофей.
– Саша! – позвал я Гаечку, обернувшись.
Вихрь рассеялся в море, оставив поваленные палатки, разбросанную посуду и вещи, перемешанные с песком, листьями, обломками веток.
Из-под палатки вылез Минаев, потирая лоб. Чабанов стоял. Нага метался по стоянке, заглядывая под брезент, и звал:
– Саша! Саша, отзовись, ты здесь?
Девушка молчала. Я смотрел на отдаляющуюся палатку в море. Понимание обрушилось ледяной водой: Саша там, внутри, совершенно беспомощная. Я вспомнил, как при установке на меня упала эта махина, когда я не удержал опору. Я забарахтался, не в силах подняться, накатила паника, что задохнусь…
– Саша в море! – крикнул я, метнулся к ластам, которые не убрали в палатку, побежал к воде… и заметил, что течение уносит палатку не строго в море, а смещает на юг вдоль берега.
– Берегом – на юг! – крикнул я Наге, Илье, Димонам – всем, кто сильный и молодой. – Ласты в зубы – и берегом на юг, а оттуда стартуем наперерез.
Я побежал по песку, задыхаясь от волнения.
– Держись, Гаечка, борись! Мы тебя вытащим, только не сдавайся!
Отбежав достаточно, я полез в море и пошлепал по мелководью, зажав ласты под мышкой. Ветер дул с суши, подталкивал в спину. Скорее! Еще скорее! Я выжимал из тела максимум, ломился по мелководью к цели. Она приближалась слишком медленно.
Когда вода достигла бедер, бежать стало неудобно, я принялся надевать ласты, отстраненно замечая, что вода обильно окрашивается кровью. И по фиг! Надо Сашу спасать.
Гаечка жива. Она там, в палатке. Ее сдавило, прижало руки, она медленно погружается под воду. По спине продрал мороз, будто это меня стиснуло со всех сторон, не хватает кислорода, вода плещется у самых ноздрей…
Чем больше площадь предмета, тем выше его парусность. Соответственно, чем глубже палатка опустится в воду, тем медленнее будет уплывать. Но так выше шансы задохнуться.
– Держись, Гайка! – кричал я, рвал жилы и все равно понимал, что не успеваю.
Она утонет…
Вспомнилось, что там есть Борин матрас, Гаечка может за него ухватиться… Это если ее тем матрасом не придавило. Если придавило, то зря я бегу. Поздно.
Нет! Не поздно!
Казалось, я барахтался на месте, палатка все удалялась и удалялась. Поочередно накатывали то бессилие, и конечности тяжелели, то гнев, придающий сил.
Похоже, я единственный не сдался, но постепенно слабел, отставал, потом снова бросался вперед. Оглянулся на берег – и не разглядел ни лагеря, ни людей, ни даже кустов – просто желтая линия берега. Ужас сковал движения. Хватит ли сил вернуться? Пока еще не поздно. Но как, когда там, в палатке, задыхается наша Гаечка⁈ Нет, я не отступлю, как жить с понимание, что сдался и погубил человека?
Донесся странный рокот, и вскоре я увидел моторную лодку, движущуюся от берега, задергался, замахал руками. Рыбаки!!! Сюда, скорее сюда!
Приблизившись, лодка сбавила скорость, и я увидел двух бородатых мужиков, как с картинки о старателях, и Леонида Эдуардовича. Это за нами, ура!
Они пронеслись мимо меня к палатке, обошли ее по широкой дуге. Каретников нырнул, за ним в воду прыгнул бородач. Теперь есть шанс спасти Гаечку! Это придало сил, и я бешено заработал конечностями.
Палатку стало сносить медленнее, лодка то и дело включала мотор и двигалась туда-сюда. Когда я наконец доплыл, Леонид Эдуардович кромсал брезент огромным тесаком. Вопреки моим опасениям, брезент не сплюснуло, наоборот, он раздулся пузырем, это увеличивало парусность, но давало запас кислорода.
– Жива? – спросил я издали у Каретникова.
Он обернулся, кивнул, и я враз ослабел: адреналин схлынул, сил бороться не осталось. Перевернулся на спину, раскинул руки-ноги. Я чертовски устал. Еще немного, и спасать пришлось бы меня. Тихонько поскуливала Гаечка. Трещал брезент. Как только появилось достаточно большое отверстие, она высунула голову и принялась хватать воздух открытым ртом. Лицо ее было красным, влажным, и непонятно, что это – вода, слезы или пот. Еще я понял, что Гаечка выжила благодаря Бориному матрасу. Всплыла, залезла на него. Клапаны оказались внизу, в воде, иначе ей бы хватило сил выбраться через окно, а так поднять мокрый брезент не хватало сил.
Как же правы ныряльщики, которые всегда берут с собой нож!
Саша буквально выпала в воду. Можно сказать, это ее второе рождение. Бородач, оставшийся в лодке, помог ей выбраться. Скрутившись калачиком, обхватив колени, Гаечка устроилась на деревянной скамье. Рыбак укрыл ее покрывалом, сунул под нос флягу.
– Держи, Элли. Впервые такое вижу, чтобы – как в сказке, девочка улетела вместе с домиком.
Гаечка трясущейся рукой попыталась свинтить крышку – не вышло, и рыбак сделал это сам. Девушка поднесла флягу ко рту, постучала зубами о горлышко, хлебнула от души – и выплюнула жидкость, выпучив глаза, закашлялась.
– Пей! – велел бородач. – Только не жадничай. Тебе надо расслабиться.
К лодке подплыл бледный и взъерошенный Алекс, рывком перегнулся через борт и, не снимая ласт, сел на деревянную лавку рядом с Гаечкой, обнял ее. Девушка сморщила нос и заревела, ткнувшись носом ему в грудь.
– Ну и напугала ты нас, – твердил он.
Бородач наблюдал за молодежью с умилением и улыбкой, аж руки на груди лодочкой сложил.
Леонид Эдуардович и второй рыбак пытались привязать палатку к лодке длинной веревкой, чтобы отбуксировать ее к берегу. Наконец у них это получилось, и они полезли в лодку, я – вслед за ними.
Гаечка к тому моменту немного успокоилась. Обхватив себя руками, она покачивалась из стороны в сторону. Рыбак закручивал флягу.
– Вот так.
– Неужели ты думала, что мы тебя бросим? – спросил Алекс.
– Нет, – мотнула головой она. – Но знаешь, как с-страшно. Ты там, душно, д-дышать нечем. С—с-с… Сначала ждешь, что тебя вот-вот с-спасут, потом п-понимаешь, что уже спасли бы, и что-то н-н-н… Не так. После начинаешь з-задыхаться, метаться и выть от б-бессилия. И понимаешь, что задохнешься тут к черту или с-сваришься. И только потом твое вареное тело вытащат с-спасатели. У-ужас.
Лодка завела мотором и медленно поплыла к берегу. Запахло горючим – Гаечка расчихалась.
В воде никого не было: ни Наги, ни Тимофея, ни Димонов. Все повернули назад, когда поняли, что не справляются, потому что реально было уплыть в открытое море и там утонуть, обессилев. Только Алекс плыл до конца. Как и у меня, у него от перенапряжения тряслись ноги. Похоже, мальчик-мажор, не знавший отказа, запал на Гаечку, которая к нему холодна.
Для него этот лагерь особенно поучителен: он столько раз получил по носу, сколько за всю жизнь не получал.
Лодка все плыла и плыла. Меня тоже начало трясти, только сейчас стало понятно, как далеко я заплыл. Мог бы ведь и палатку не догнать… точнее, я уже понимал, что не догоню ее, и обратный путь мог не осилить, ведь течение уносит в море.
Берег медленно приближался. Я заметил столпотворение, куда мы и направились. Сейчас, наверное, каждый чувствовал себя Эгеем, всматривающимся в паруса: белые или черные? Погиб ли Тесей или нет? Вот только парусов у нас нет.
Ветер еле доносил голоса. Леонид Эдуардович сел на нос и закричал:
– Все в порядке! Норма! Окей!
Замахал руками, начал изображать сердца и «Класс», но было сильно далеко, и остальные не понимали его. Когда поняли, запрыгали, начали обниматься. Гаечка осознала, что весь сыр-бор из-за нее, и с головой укуталась покрывалом.
На мелководье мы выпрыгнули за борт, в лодке только Гаечка осталась, дотолкали посудину к берегу под рукоплескание москвичей, и воспитателей, и смахивающей слезы Илоны.
Алекс протянул руку Гаечке, но она застеснялась, заартачилась, с ужасом глядя на встречающую ее толпу. Тогда я побежал на берег и обратился к Валентину Николаевичу, от которого несло корвалолом:
– Саша боится выходить, у нее стресс. Можно устроить, чтобы все ушли или хотя бы не так шумели?
– Честно, нет на это сил. Я думал, меня удар хватит. Уж и похоронили ее. Если бы не Леонид… – он покачал головой. – Если бы тут не жили рыбаки…
Илона Анатольевна побежала к Гаечке, протянула ей руку. Девушка всхлипнула; будто спохватившись, испуганно посмотрела на Алекса, поправила мокрую перекошенную футболку и потянулась к Илоне. Та развернула покрывало, укутала Гаечку, отдала чужую накидку рыбакам. Девушка обняла учительницу, затряслась, и они отошли в сторону, Илона гладила Гаечку по голове, шептала что-то ободряющее.
Алекс проводил ее взглядом, кусая губы и сжимая-разжимая кулаки. Сел на песок, провел руками по лицу и замер. Я сел рядом, похлопал его по спине.
– Ты молодец. Спасибо. Один не сдался.
– Ты тоже не сдался. А ведь ты не приморский житель!
– Чуть не сдох, – признался он. – Капец, трясет, как при Паркинсоне.
– То же самое.
Взрослые залезли в море, начали вытаскивать палатку, которая намокла и держалась на плаву за счет матраса. Москвичи ходили между палатками, как воины на поле битвы – над поверженными боевыми товарищами, собирали вещи. Кто-то находил вещь, поднимал, вокруг него собиралась толпа, отзывался хозяин, и снова начинались поиски. Юленька нашла свои солнцезащитные очки разбитыми, заплакала.
Лихолетова уселась рядом с Илоной Анатольевной, обнимающей Гаечку. Алекс смотрел на них с умилением, словно подменили парня.
– Она тебе нравится? – спросил я, наблюдая на расслабленным Алексом.
Он сразу подобрался, вскинул голову и спросил:
– Это так заметно?
– Если не присматриваться, то нет. Кажется, что ты волочишься за очередной девчонкой.
– Да… то есть нет. Она мне нравится гораздо больше любой другой девчонки, а я ей, похоже, нет.
Так ли это? Гаечка очень скрытная. Я заметил, что она ведет себя более развязно, флиртует со всеми подряд – явно пытается привлечь внимание. Вот только чье? Алекса? Тимофея? Или ей приглянулся кто-то из москвичей? Только не Алекс! Он, конечно, отличный товарищ и герой, но очень уж любит противоположный пол.
– А если бы в палатке была не Саша, ты поплыл бы?
Алекс дернул плечами.
– Да. Но без риска для жизни. – Он посмотрел на меня с вызовом.
Я не удержался от нравоучений:
– Алекс, с твоей харизмой ты вскружишь голову кому угодно. Не трогай Сашу, хорошо?
Вот теперь он буквально излучал враждебность, хотелось отвести взгляд, но я уставился на него с вызовом. Наверное, в этот момент мы напоминали двух ощетинившихся котов.
– Послушай, – проговорил он вроде миролюбиво, но голос его сочился враждебностью. – Да. Я пообещал аккуратнее с девками. То есть с теми, кто для меня девки! Саша – другое. Или ты положил на нее глаз? Если так… Да по фиг, если честно. От нее я не отступлюсь даже ради нашей дружбы!
Ого заявочки!
– И вообще, если она тебе нравится, чего она еще одна? – продолжал Алекс. – Или тебя взбесило то, что ее могут из-под носа увести?
– Утихни, – шепнул я. – Разошелся-то как. Она мне как сестра, и я не хочу, чтобы близкий человек влюбился в бабника и мучился.
– Я могу завязать, – растерянно проговорил Алекс, стукнул себя в грудь. – У меня впервые такое! Ни на кого смотреть не могу, только она в башке. И рад бы выгнать ее оттуда, не могу! Я ради нее на что угодно готов!




























