Текст книги "Двадцать два несчастья 8 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 20
Ребята согласно закивали. Постепенно первая волна отчуждения прошла, все оживились и неловкость пропала.
– Это дело надо отметить, – заявил Миша, потирая руки. – Может, сегодня вечером соберемся где-нибудь? Можно у Вадима, он здесь недалеко в общаге живет, ему отдельную комнату дали, как иногороднему. Точнее, Борис ему выбил.
Вадим обреченно вздохнул. Он, похоже, уже привык, что его жилье – это, по сути, перевалочная база для вечеринок аспирантов, и даже не бунтовал. Но у меня на вечер были совершенно другие планы, поэтому я покачал головой и сказал:
– Нет, народ, давайте в другой раз. Я скоро снова приеду, нормально проставлюсь, и мы хорошо с вами посидим. Ведь мою тему на ученом совете еще даже не утвердили…
– Так у нас ни у кого еще не утвердили, – перебила меня Лиза.
– Ну, так тем более, – не повелся на провокацию я. – А так как раз будет возможность и темы обмыть, и заодно нормально познакомиться. Тем более что я здесь всего на пару дней.
– Как это на пару? – возмущенно поднял голову Артур. – Мы очные аспиранты. И должны сидеть здесь все шесть дней, даже часть субботы. А наш Борька так вообще сказал, что все семь. Что нам надо раскладушки сюда принести и прямо тут спать, причем по очереди. Поэтому как это – на два дня? Ты что, особенный?
– Да, особенный, – кивнул я. – Я работаю в амбулатории, построенной в деревне для ветеранов.
– Ни хрена себе, в Олимпийской деревне, что ли? – удивленно прищурился Артур. – В Сочи?
– Нет, в Марий Эл.
– В Марий Эл? – насмешливо рассмеялся парень и тут же потерял ко мне всякий интерес.
Мы перебросились еще парой слов, Лиза спросила, нет ли у меня возможности получить бесплатно программу, которая обрабатывает статистические данные. Программа-то у меня была, но пока светить это я не стал. Тем более куплена и оформлена она была на мой аккаунт из прошлой жизни. И я туда пока даже не заглянул, не до того было. Более того, я даже не знал, смогу ли без моего старого телефона опять войти в этот аккаунт. Поэтому не стал ничего говорить, пожал плечами и сказал, что этот вопрос решу позже.
Мы еще немного поболтали. Мне показали мой стол, позволив выбрать из двух незанятых. Конечно же, и тот и другой были в самом неудобном месте, в углу. Но так как не собирался здесь задерживаться, я коротко поблагодарил ребят, устроился за ближайшим столом и даже разложил свои вещи. Но так как сидеть просто так было скучно, встал и вышел.
– Ты куда? – сказала Лиза, увидев, что я подхожу к двери.
– Сейчас вернусь.
Понятно, что я шел не в туалет, потому что портфель с собой тоже прихватил.
– Нам нельзя отлучаться надолго, Сергей! – возмущенно сказала она. – Нас же проверяют.
Я вернулся обратно.
– Меня заваспирантурой вызвала, надо еще кое-какие документы донести, – пояснил я. – Кстати, как ее зовут? А то я как-то даже и не сподобился узнать.
– Лилия Дмитриевна Замятина, – сказала Лиза.
– Отлично.
– А почему мы тебя на вступительных экзаменах не видели? – снова прищурился Артур.
– Не знаю, – пожал плечами я. – Я вас тоже не видел.
Выдав такую фразу и оставив последнее слово за собой, я все-таки проявил своеволие и, поплутав по коридорам, вышел к пятому кабинету, где находился Борька. Опять постучал в дверь, не дождавшись ответа, заглянул.
Внутри за исполинским письменным столом, за которым небось еще старикашка Мечников изучал фагоцитоз, сидел Борька и еще один человек, при кратком взгляде на которого я сразу понял – это Ильясов.
Руслана Максимовича Ильясова я хорошо знал еще по той своей прошлой жизни. Докторскую, помню, он защитил блестяще, а вот звания профессора так до сих пор и не получил: при всей своей светлой голове он был очень неудачлив, и его аспиранты редко защищались. То темы выбирали такие, у которых актуальность резко терялась еще до того, как они заканчивали работу, то девчонки шли в аспирантуру такие, что через год скоропостижно выскакивали замуж по залету, то еще какие-то веские причины находились. Как бы то ни было, но пять защит своих учеников он до сих пор не смог организовать, ему оставалось совсем ничего, чтобы получить профессора, а пока он оставался всего лишь доцентом.
Был он невысок, смугл, юркие бульдожьи глаза на невеликом личике, подвижном и живом, светились недюжинным умищем. Когда я заглянул, дверь стукнула, и они воззрились на меня с не самым ангельским выражением. Перед ними на столе стояла початая бутылка «Ноя», кое-как покоцанный лимончик и полплитки заветренной пористой шоколадки. Коньяк они пили из мензурок и увлеченно беседовали. Очевидно, я помешал важному разговору, потому что взгляды, которые на меня бросили, ласковостью не отличались.
– Извините, – сказал я. – Я вам помешал…
– Как видишь, – не стал сглаживать углы бескомпромиссный Борька. – И вообще, закрой дверь с той стороны.
– Я на минуточку, – решил наглеть до конца я, раз все равно так неудобно получилось. – Дело в том, что мы с вами не договорили, Борис Альбертович…
– В смысле, не договорили? – рассердился тот и разочарованно покосился на недопитый коньяк в мензурке. – Ну, завтра, значит, договорим, или послезавтра. А лучше приходи через неделю.
– Я не могу, Борис Альбертович, – настойчиво продолжал давить я. – Я сюда на два дня вырвался и должен с вами обсудить программу исследований. Сейчас.
– В каком смысле ты «вырвался»? – начал наливаться багровой краской Борька, и я понял, что сейчас может произойти взрыв.
При всем своем шалопайстве Борька был достаточно вспыльчив, поэтому, не давая ему возможности начать научный абьюз, я выставил руки в примирительном жесте.
– Борис Альбертович, я буквально полминуты займу у вас и уйду, ну выслушайте меня, пожалуйста!
Возмущенный Борька хотел что-то гневно возразить, но тут Ильясов вдруг сказанул:
– Да тихо ты, Борька, послушай человека, вдруг что умное скажет.
Я в душе порадовался – значит, правильно сделал ставку, помня, что Ильясов любопытен, как пятиклассница.
А Борька хмыкнул зловредно и посмотрел на меня сурово, мол, давай излагай, раз так, но потом не жалуйся, сам виноват.
И я начал излагать:
– Дело в том, что я работаю сейчас в Морках…
– Чего? – обалдело посмотрел на меня Борька, затем перевел взгляд на Ильясова, тот тоже недоуменно пожал плечами, и Борька снова уставился на меня с отнюдь не восхищенным выражением. – Это че еще такое?
– Это небольшой поселок в республике Марий Эл, – пояснил особенности марийской географии я. – Уникальный край, и люди там достойные и простые. Но, понимаете, врачей там крайне мало, и каждый доктор на вес золота. У меня чуть ли не ежедневно по две-три очень сложных операции, поэтому я не могу себе позволить просиживать штаны в аспирантской, пока люди умирают там, в отдаленном поселке.
– Так никто тебя не заставляет просиживать! – раздраженно фыркнул Борька и для дополнительной иллюстрации своего негодования всплеснул руками, чуть не опрокинув мензурку с недопитым коньяком. – Забирай свою программу и катись обратно в этот свой поселок. Я тебя взял без экзаменов, без ничего! Двенадцать человек на место! А я взял тебя! Потому что ты сказал, что ты ученик Епиходова! А Епиходов, между прочим, – это мой учитель! Да, я не скрываю, что он меня гнобил, и все это было на самом деле. Но он меня создал, как Пигмалион Галатею. По сути, если бы не он, меня бы в том виде, как я сейчас есть, и не было. Служил бы каким-нибудь заштатным докторишкой где-то в провинции, вот как ты, и ничего бы я не добился, – выпалил Борька.
Честно говоря, услышать сейчас такое признание моих заслуг оказалось чертовски приятно, пусть и сказано все было таким тоном и, по сути, за моей спиной, да и вообще после смерти. Но не ради этого ли я жил? И тогда я посмотрел ему прямо в глаза и сказал:
– И у меня та же самая ситуация. И знаете, Борис Альбертович, я все-таки скажу как есть, а вы уж там сами решайте: хотите – выгоняйте, а хотите – оставляйте, – мне все равно. Так вот, я был знаком с академиком Епиходовым в самые последние моменты его жизни. И скажу так: он дал мне несколько перспективных направлений, которые только-только начал со мной разрабатывать, но не успел. И поэтому мне и нужно было в аспирантуру, для того чтобы эти направления под руководством кого-то из его учеников завершить на нормальном уровне. В одном деле мне помогает Маруся Епиходова, мы вместе будем делать статью, а вот основное направление… Я считаю, мне повезло, что именно вы, лучший ученик академика Епиходова, поможете мне разобраться.
– Слушай, Борька, – опять влез Ильясов, – если тебе этот аспирант не нужен, не выгоняй его. Я заберу. У меня вон Светка в декрет намылилась, место скоро освободится. И я ему разрешу сидеть в том своем поселке. Лишь бы работу работал…
– Ну, давай говори, что там за направление, – буркнул мне Борька, проигнорировав коварство Ильясова, хотя по нему было видно, что моя лесть возымела действие. Особенно потому что все это происходило при Ильясове.
Борька с Ильясовым, как говорится, испокон веков, еще с аспирантских сопливых деньков, были лютыми конкурентами и боролись за все подряд: начиная от последней котлеты в столовой и заканчивая улыбкой девушки или грантом на международный проект.
И тут на тебе, такие дифирамбы поет ему аспирант, да еще и при Ильясове.
Я сказал:
– В общем, понимаете, там вот такое исследование…
И начал рассказывать. По мере того как я говорил о методике, актуальности и основной идее, глаза у Борьки становились все больше и больше и в результате превратились в два чайных гриба, бережно выращенных рачительной хозяюшкой в трехлитровой банке. Ильясов так вообще моментально трансформировался в соляной столбик, или же в застывшего от холода суслика.
– Вот это да! – наконец не выдержал Борька и хлопнул рукой по столу. – Так, Епиходов, замолчи! И больше ни слова не говори! Я запрещаю!
– Почему? – не понял я.
– Потому что сам видишь, тут у нас конкурент сидит. – Борька без малейшего смущения ткнул пальцем в Ильясова. – Ты сейчас все расскажешь, а он возьмет, пойдет к себе в лабораторию и со своими аспирантами начнет это делать. И пока ты в своем селе раздуплишься, они уже тут и докторские все хором наконец-то позащищают.
Выдав столь несправедливую и обличительную тираду, отчего Ильясов аж покраснел, Борька с довольным видом хохотнул и весело разлил коньяк по мензуркам, потом посмотрел на меня и сказал:
– Вон там, в шкафу, стоит еще мензурка, возьми и давай сюда, я тебе тоже плесну.
– Спасибо, – кивнул я. – Но давайте не сегодня.
– А че так? – удивился все еще красный Ильясов. – Ты что, аспирант, с настоящими учеными выпить не хочешь? Зазорно тебе?
– Не зазорно, а наоборот, очень почетно, – пояснил я. – Но дело в том, что у меня сегодня свидание одно планируется, сами понимаете. И как бы не очень хочется, чтобы на первом свидании девушка от меня запах спиртного уловила. Вы же знаете, какими бывают эти женщины…
Мужики громко заржали. Какими бывают эти женщины – они знали прекрасно.
А я, вырвавшись из гостеприимно цепких ручек научного руководителя, отправился прямиком к заваспирантурой.
Шел и радовался, что сейчас отдам последние документы и буду абсолютно свободен. Хотел сначала позвонить Марусе, но подумал, что не знаю, как долго займет разговор с заваспирантурой и что она мне еще предъявит. Может, придется тут еще бегать, какие-то дела решать. А если я сейчас с Марусей договорюсь о встрече, потом могу не успеть и испортить о себе впечатление. Так что сначала дела, а потом наконец звоню дочери. Соскучился я по ней, конечно, так, будто в груди дыру пробили.
У отдела аспирантуры и докторантуры на этот раз никакой очереди не было, поэтому я вежливо обозначил стуком свое присутствие и открыл дверь. В помещении сидела одна только Лилия Дмитриевна и что-то набирала на компьютере. Я поздоровался:
– Здравствуйте, Лилия Дмитриевна. Можно?
– Епиходов? – прищурилась Замятина, недоверчиво рассматривая меня. – Что-то ты изменился. В прошлый раз вроде потолще был.
«О как!» – подумал я. Приятно получать со стороны подтверждение тому, что моя система постепенного оздоровления дает такие четкие визуальные эффекты.
– Вполне может быть, – не стал кокетничать я. – Сами посудите: свежий воздух, активная физическая работа, натуральное питание. Конечно, мог и похудеть. В последнее время много работы было, плюс подготовка к аспирантуре…
– Ой, затарахтел, затарахтел, – замахала руками она, обрывая меня на полуслове, и рассмеялась. – Что-то ты пропал, Епиходов. Характеристику привез, как я сказала? – без перехода перескочила она с одной темы на другую.
– Да, конечно, – кивнул я и положил на стол характеристику.
– Негусто, – хмыкнула она, покачав головой и рассматривая листок, где текст был на два тоненьких абзаца.
Я философски пожал плечами:
– Но характеристика есть. С подписью и печатями. Все как полагается. В дело ее вложить можно, и вопросов при проверке не будет. А вот какой объем характеристики должен быть, нигде конкретно не регламентировано.
– Ох и Епиходов, – скривившись, но тем не менее признавая мою правоту, покачала она головой. – Если бы Терновский тебя не взял к себе в аспиранты… думаю, что с таким подходом ты бы не то что не поступил в аспирантуру, тебя бы даже к экзаменам не допустили.
– Но все же допустили, – улыбнулся я. – И все благодаря вам.
Ловким движением фокусника я вытащил небольшую коробочку и поставил на стол.
– А это вам, – сказал я.
– Что это? – зарделась заваспирантурой, однако к коробочке прикасаться не спешила. Лишь с жадным любопытством рассматривала ее.
– Небольшая благодарность вам, Лилия Дмитриевна, за то, что согласились подождать с характеристикой и вошли в мое положение. Ведь я все-таки в деревне работаю и не всегда могу вырваться, будучи лечащим врачом. И еще я вам благодарен за то, что именно вы посоветовали поехать в эту деревню. Вы знаете, моя жизнь после этого кардинально изменилась…
Напоминать о том, что совет ехать в деревню мне дала ее помощница, я благоразумно не стал. С ней я еще рассчитаюсь. Тем более ее здесь все равно нет.
Лилия Дмитриевна лукаво прищурилась, посмотрела на меня с каким-то новым интересом и пододвинула коробочку к себе. Затем торопливо открыла ее и посмотрела.
– О! – выдохнула она, заглядывая внутрь. – Духи. Однако угадать женщине с духами непросто. Практически невозможно, – сказала она и затем прочитала название. – Да это же «Черная магия»! Ну, Епиходов! Ну, угодил!
Еще бы не угодил… Magie Noire – это были любимые Беллины духи, классика. Не самые дорогие, но с богатой непростой историей. Lancôme выпустили их в конце семидесятых, и в Союзе они мгновенно стали оглушительной легендой – доставали через «Березку», выпрашивали у знакомых моряков загранплавания, дарили на юбилеи как настоящую драгоценность. А для Лилии Дмитриевны с ее возрастом и закалкой этот густой, теплый аромат с пачули и ладаном наверняка был связан с советской молодостью – с тем временем, когда флакон французских духов значил больше, чем просто запах. Почти всем женщинам они безумно нравятся, особенно зрелым и мудрым. И я всегда ей покупал, так что уж в этих духах я разбираюсь.
– Ну, угодил! Ох и угодил, – все не могла успокоиться заваспирантурой, ловко убирая духи в ящик стола, при этом рука ее задержалась, и она невольно погладила коробочку, прежде чем убрать. – Ладно, Епиходов. Побудешь пока моим любимчиком. Но это тебя от работы не убережет. Так что теперь давай по делу. Сейчас, подожди минуточку.
Она встала, поискала в стеллажах мою букву и вытащила тонюсенькую папочку.
– Вот твое дело, Епиходов. Видишь, самое тщедушненькое. Ай-яй-яй…
Она открыла папку и приложила характеристику туда, предварительно проткнув листочек дыроколом.
– Ну вот. Постепенно так и порядок будет, – глубоко удовлетворенным голосом сказала она, затем явно на всякий случай пересмотрела еще раз все документы и сказала: – А теперь программу исследований еще давай.
– Но я же отдал ее Борису Альбертовичу, – развел руками я.
– Ну и что? Мне сюда тоже надо. В двух экземплярах программа должна быть. Это если не считать твоего, третьего.
О как! Что-то я даже не подумал, что нужно два экземпляра.
– Ну, Епиходов, ты прям как маленький! Ты в детский сад пришел пластилиновую поделку сдавать или в аспирантуру наукой заниматься? Иди ищи, где распечатать, и приноси мне. Даю тебе ровно двадцать минут, потому что скоро уйду на обед и сидеть караулить тебя не намерена. А после обеда я сама еще не знаю, где буду. Так что давай быстренько.
Она указала мне перстом на дверь. Я кивнул и вышел.
– Только не задерживайся, я тебя жду! – крикнула она мне вслед.
А я еще подумал, что правильно поступил с «Черной магией».
Глава 21
Вышел в коридор и задумался: куда я могу идти, чтобы распечатать документ? Хорошо, что он у меня был на флешке, я все туда сохранил. Возвращаться в комнату аспирантов глупо, там я принтера вроде не видел. Тем более сейчас пристанут с расспросами, проболтаем эти двадцать минут, а время дорого. Идти обратно к Терновскому – не помню, был ли там принтер. Вероятнее всего, есть. Но они там с Ильясовым сидят и явно не программой исследований занимаются.
Поэтому я задумчиво брел по коридору, пока практически не наткнулся на сухонького старичка, похожего на далай-ламу. Я его вспомнил: это был Иван Чиминович Петров-Чхве, привлеченный независимым экспертом на суде по операции, которую я проводил на Лейле.
Меня Иван Чиминович сразу узнал и остановился в изрядном удивлении.
– Э-э-э, молодой человек, – погрозил он мне пальцем и дробненько засмеялся. – Епиходов же, правильно?
Я улыбнулся и кивнул.
– Епиходов Сергей Николаевич, – улыбка осветила его лицо полностью.
Я удивился и обрадовался:
– Вы меня знаете? Откуда?
– Ну, во-первых, как же не запомнить полного тезку покойного академика Епиходова? – хохотнул он. – Представляете, мы с ним были давние и непримиримые соперники и оппоненты. Но я вам скажу, работать с ним было чистое удовольствие. Умнейший человек. И честный. Кристальной честности и порядочности ученый. Наука потеряла многое с его кончиной. А во-вторых, ну как мне не запомнить человека, который так здорово провел операцию такого уровня на пациентке… забыл, как там ее зовут. Девочка, молодая такая…
– Лейла Хусаинова, – подсказал я, но Петров-Чхве отмахнулся от этого как от малосущественного.
– И что же привело вас сюда, в этот храм науки? – Глаза его стали похожи на щелочки, и от уголков веером разошлись лучики морщинок.
– Две вещи, – сказал я. – Если говорить кратко, то хожу по коридору и думаю, где бы распечатать несколько листочков программы исследований. Представляете, для своего научного руководителя экземпляр взял, а для заваспирантурой забыл, а ей тоже нужно сдать.
– Ну, я могу предложить вам у меня распечатать, – тонко улыбнулся Петров-Чхве и кивнул на дверь, которая была за моей спиной. – Вон он, мой кабинет. Временный пока, но чем богаты, тем и рады. Зато отдельный. Можно работать в тишине, и никто не мешает.
Он вошел в кабинет, открыв дверь, и жестом пригласил меня последовать за ним: на меня сразу же дохнуло до боли знакомым запахом старых книг, книжной пыли и канцелярского клея.
Помещение, в которое завел меня Чхве, было небольшим, довольно тесным, и при этом очень узким, но с несоразмерно высоким потолком, почти в три раза превышающим ширину самого кабинета. Кроме полок, которые высились практически до потолка, там стоял старинный письменный стол, еще явно дореволюционный, хаотично заваленный бумагами, колченогая тумбочка, на которой сиротливо приютился допотопный принтер, и монитор от компьютера, который стоял практически бочком, потому что нормально поставить его мешали книги и папки с документами. Я невольно хмыкнул: у меня, в принципе, тоже всегда был такой бардак на столе, и Белла постоянно меня за это ругала. Я опять вспомнил про Беллу и усилием воли отогнал наваждение – нужно собраться, а то что-то я стал ностальгировать слишком часто.
– Давайте свою флешку, – сказал Петров-Чхве и включил компьютер.
Я протянул флешку, хорошо, что у меня их было две: на одной только программа исследований, а на второй – все остальные документы, в том числе программа исследований, на всякий случай, потому что мало ли, чтобы не скопировали лишнего.
Пока документ распечатывался, а допотопный струйный принтер делал это донельзя медленно, со скрипом, периодически зажевывая листочки, Петров-Чхве пробежал взглядом программу на экране и уважительно покачал головой.
– Ничего себе, – удивленно сказал он, пожевав тонкими морщинистыми губами. – Значит, в своем диссертационном исследовании вы утверждаете, молодой человек, что если запустить у людей такую же генетическую предрасположенность к долголетию, как у долгожителей и у их потомков, то это позволит им избегать возрастных заболеваний? Сердечно-сосудистых, деменции и прочих радостей? И каким же образом вы собираетесь эти маркеры выявлять?
Он посмотрел на меня исподлобья, но во взгляде его сверкнул неподдельный энтузиазм.
– Долгожители, насколько удалось выяснить, демонстрируют значительно меньшую частоту вредоносных мутаций, – ответил я, стараясь говорить емко, потому что время поджимало. – Анализ на уровне генов уже выявил тридцать пять генов с пониженной частотой таких мутаций, четырнадцать подтверждены независимыми данными. Гены, связанные с метаболизмом гиалуроновой кислоты, митохондриальной трансляцией, посттрансляционной модификацией белков. Я намерен это углубить и довести до метаанализа.
– Чего? – возмущенно покачал головой Петров-Чхве. – Вы понимаете, Сергей, что это слишком фантастично? Метаанализы ваши – это все, простите, ерундистика. Мы, ученые, привыкли к традиционным методам, работаем по старинке, и ни один из этих методов себя еще не скомпрометировал. А вы предлагаете, по сути, профанацию.
Метаанализы – ерундистика? Я понял, что он меня прощупывает. Слишком уж весело поблескивали глазки-щелочки для человека, который якобы возмущен.
– Послушайте, – перебил я, невольно втягиваясь в спор, – я с вами абсолютно не согласен. Баобаб живет две тысячи лет, секвойядендрон – три тысячи, какой-нибудь дуб или олива может дотянуть и до двух. Это, конечно, растения, но ведь и среди животных разброс колоссальный. Черепаха спокойно живет полтора века. Мой попугай Пивасик, если его не перекармливать, может протянуть до ста лет. Как и слоны. Еще Мечников высчитал, что средняя продолжительность жизни человека должна составлять около ста пятидесяти лет, а академик Лазарев рассчитал на все сто восемьдесят. Вопрос не в том, возможно ли это в принципе, а в том, что именно мешает организму использовать свой ресурс до конца.
– М-да. – Петров-Чхве прищурился, посмотрел в потолок и вдруг процитировал наизусть: – Мафусаил жил девятьсот шестьдесят девять лет, Иаред – девятьсот шестьдесят два года, Ной – девятьсот пятьдесят, Адам – девятьсот тридцать, Сиф – девятьсот двенадцать, Каинан – девятьсот десять, Енос – девятьсот пять, Малелеил – восемьсот девяносто пять, Ламех – семьсот семьдесят семь, Енох – триста шестьдесят пять…
У меня от удивления, мягко говоря, отвисла челюсть.
– Да ладно! – вытаращился я.
Петров-Чхве дробненько засмеялся:
– Что, не ожидали от старичка такой памяти? Ладно, открою секрет: я утром лекцию по геронтологии студентам читал, не успел забыть.
Я рассмеялся, и что-то в этот момент между нами сдвинулось, потому что Петров-Чхве перестал играть в строгого экзаменатора, подвинул стул ближе и заговорил совсем другим тоном:
– Ладно, молодой человек. Баобабы и черепахи – это вы мне для первого курса рассказали, спасибо, зачет. А теперь давайте серьезно. Вот вы пишете в программе «сохранение функциональной активности» как основной конечный показатель. Не снижение заболеваемости, не смертность, а именно функцию. Почему?
Вопрос был точный, и я помолчал секунду, прикидывая, насколько можно раскрыться. Как-никак, в прошлой жизни мы с ним были непримиримыми оппонентами, и крови он мне попил изрядно. Но глаза у него горели тем самым живым огнем, который я за долгие годы научился отличать от показного интереса.
– Вся наша система здравоохранения по большому счету заточена под одну задачу: не дать человеку заболеть, а если заболел – вылечить, – начал я осторожно. – Но между «здоров» и «болен» есть огромная серая зона, где человек формально ничем не болеет, а делать то, что делал пять лет назад, уже не может. Ни выносливости прежней, ни скорости мышления, ни силы. Формально здоров, а фактически уже далеко не на пике.
– Ну, так это старение. – Петров-Чхве откинулся на стуле. – Что тут нового?
– Новое то, что это можно измерить. Не на глаз, не по самочувствию, а в конкретных цифрах, причем по каждой системе отдельно. Возьмите, к примеру, максимальное потребление кислорода. Пик приходится примерно на двадцать – двадцать пять лет, потом идет медленное снижение, после сорока оно ускоряется. Человек бегает, ездит на велосипеде, считает себя здоровым, но его аэробный потолок каждый год ниже на процент–полтора. Он этого, разумеется, не замечает, потому что на работу и обратно хватает. А потом – лестница на пятый этаж без лифта, он задыхается и удивляется.
– Максимальное потребление кислорода как предиктор смертности – об этом еще в девяностые писали, – заметил Петров-Чхве, но без прежней насмешливости, скорее проверяя, знаю ли я историю вопроса.
– Писали, безусловно. Но никто так и не предложил простую вещь: давайте считать не от условной границы «здоров – болен», а от максимума конкретного человека. Вот его сердце было на пике в двадцать три года. Сейчас ему сорок восемь, и он потерял пятнадцать процентов от того максимума. Формально все в пределах нормы, ни один терапевт ничего не запишет. Но если знать, что потеряно именно пятнадцать, а не десять, появляется правильный вопрос: почему темп снижения быстрее ожидаемого? Может, это уже не просто возраст, а скрытый процесс.
– То есть вы, по существу, хотите мерить не расстояние до болезни, а расстояние до собственного пика? – сняв очки, спросил Петров-Чхве. Он протер их полой халата и водрузил обратно на нос.
– Именно так. И не по организму в целом, а по системам, потому что старение несинхронно. У одного и того же человека почки могут быть «на возраст», сердце на пять лет старше, а словарный запас и накопленный опыт – еще расти. Скорость обработки новой информации, рабочая память, когнитивная гибкость снижаются рано, уже после тридцати. Зато все, что связано с опытом и кристаллизованным знанием, держится до пятидесяти пяти и дольше. Получается, что один и тот же мозг одновременно молодеет в одном и стареет в другом.
Я говорил и ловил себя на странном ощущении: будто снова сижу на кафедре, только по другую сторону стола.
– Знаете, молодой человек, сейчас модная штука – эпигенетические часы, – он побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу. – Протеомные, метаболомные, на любой вкус. По анализу крови вам скажут: ваш биологический возраст на четыре года больше паспортного. Или, наоборот, на три года меньше. Красивая, безусловно, штука, но вот в чем загвоздка: они мерят отклонение от среднего. А среднее – это среднее по больнице, простите за каламбур. Один человек в шестьдесят бегает марафоны, другой в сорок пять задыхается на втором этаже. Средний биологический возраст, по совести говоря, ничего не скажет о том, насколько конкретный организм далек от своего собственного потолка.
Он точно ухватил суть, и я даже обрадовался, потому что ожидал, что придется объяснять дольше.
– Вот именно, – кивнул я. – Поэтому следующий шаг не часы, которые считают возраст, а модели, которые оценивают, насколько каждая система далеко от своего максимума. Как быстро она от него удаляется. И, что еще важнее, когда наступит резкий перелом – та точка, после которой снижение ускоряется.
– И как вы это собираетесь отслеживать? – Петров-Чхве наклонил голову. – У вас, если не ошибаюсь, не университетская клиника.
– У меня районная больница в Марий Эл, – усмехнулся я. – Но помимо нее я сейчас запускаю реабилитационный стационар при санатории. Там будет нормальное оборудование и, главное, контролируемая среда: единый режим, дозированные нагрузки, стандартизированное питание. В обычной жизни слишком много шума – алкоголь, недосып, стресс. А шестнадцатидневный курс все это убирает и позволяет смотреть на чистую реакцию организма.
– Хм, – задумчиво потер подбородок Петров-Чхве. – Санаторий, значит. В марийской деревне.
– Санаторий – отдельно, – уточнил я. – Там будет своя база. Но об этом, наверное, в другой раз, а то ваш принтер, кажется, наконец доел мою программу.
Принтер действительно выплюнул последний лист и затих.
– Ну что ж, неплохо, очень даже неплохо, – одобрительно покачал головой Петров-Чхве, а потом без перехода спросил: – Насколько я понял, вы уже поступили в аспирантуру?
– Да, – кивнул я.
– А к кому? – Он, прищурившись, прошелся по мне рентгеновским взглядом.
– К Терновскому, – ответил я.
– Вот как. Терновский – это, кстати, ученик Епиходова, вашего тройного тезки, поэтому, возможно, это даже в какой-то мере символично. Но я очень огорчен, очень огорчен…
– Почему? – спросил я.
– Потому что Борька при всей его золотой голове шалопай и лопух. Извините за прямоту! И то, что вы с такими идеями будете у него вот это все делать, огорчительно. Он дело до ума нормально не доведет. Уж поверьте! У нас есть два таких шалопая: Ильясов и Терновский. Только Ильясов – он просто невезучий какой-то, чисто плохая карма у него. А вот Терновский – он шалопай, может просто или забыть, или потерять интерес.
Петров-Чхве вскочил на ноги и забегал по кабинету. А затем, очевидно, приняв какое-то решение для себя, вонзил в меня горящий взгляд:
– Слушайте, давайте я переговорю с нашим директором и заберу вас к себе? И мы с вами вот эти маркеры сделаем правильно! И чтобы не двадцать лет можно было доживать в здравом уме после пятидесяти, а все сорок? Каково, а⁈
Он зажегся и начал говорить быстро, азартно, перебивая сам себя, перескакивая с мысли на мысль, потому что человеческий речевой аппарат не поспевал за его живым умом. Я стоял и понимал, что да, с ним, конечно, работать будет очень легко и просто. Но все равно знал, что Иван Чимиович Петров-Чхве – мой оппонент из прошлой жизни. Поэтому отдавать наработки ему – это, ну, такое себе. Но вот иметь в его лице соратника – почему бы и нет? Я покачал головой и сказал с деланым энтузиазмом, но с печалью в глазах:
– Спасибо большое, Иван Чиминович, для меня это очень интересный и важный вопрос. Но, во-первых, я уже попал к Терновскому, и метаться от одного руководителя к другому просто так, без всякой на то причины – меня просто не поймут. А защищаться, когда мне придется, он ведь в спецсовете тоже будет…
