Текст книги "Двадцать два несчастья 8 (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Проснувшись, я увидел в просвете между неплотно прикрытыми шторами, как за окном в предрассветной темноте тихо падает снег. Откуда-то снизу, с улицы, донесся скрежет лопаты – дворник чистил тротуар. Обычные звуки чужого дома, в котором я провел ночь и, вполне вероятно, проведу еще не одну, хотя загадывать не хотелось.

Поспать почти не удалось.

Организм прогнал меня через фазу глубокого сна и выкинул сознание со дна наружу так, что я проснулся до будильника. Это было кратковременное пробуждение, такие бывают у всех каждую ночь, мы потом о них не вспоминаем, но разум зацепился за бодрствование, вспомнив, что мне скоро улетать, а регистрация, скорее всего, уже началась.

Аня сладко спала рядом, свернувшись младенцем и уткнувшись лицом мне в бок. Она слегка посапывала – скорее всего, результат пары выпитых бокалов вина.

Общее одеяло сбилось к ногам, обнажив грудь и плечо, и я осторожно подтянул край обратно, стараясь не разбудить. Ладонь задержалась на секунду, ощутив теплую кожу, я вдохнул запах ее волос на подушке и отогнал мысль до того, как она оформилась: хорошо бы остаться. Но нельзя. Аспирантура ждет. А еще Маруся и Сашка. И Белла.

Полежав еще секунд десять, я нашарил телефон на тумбочке и отключил будильник. Половина пятого, а заснули мы от силы час назад. Раньше от такого недосыпа я бы полдня ходил как зомби, однако сейчас голова была ясная – спасибо организму, который наконец решил сотрудничать. Все правильно, день важнейший, нужно быть максимально собранным. В самолете досплю немного, остальное уже следующей ночью.

К тому же мне еще нужно заскочить домой за сумкой и, главное, за деньгами для Маруси и Сашки.

Осторожно сев на край кровати, я нащупал ногами холодный ламинат и посидел так немного, разминая шею: пять поворотов вправо, пять – влево.

На спинке стула висел мой вчерашний костюм – пиджак слегка помялся за ночь, но ничего страшного, Борис Альбертович сам не блещет аккуратностью. Борьке важнее, что у тебя в голове. Рубашку я нашел на полу у кровати, встряхнул и повесил пока на стул. В любом случае переоденусь дома. В «Бриони» доктору из сельской амбулатории сверкать в аспирантуре глупо.

В ванной я принял душ, умылся, почистил зубы новой щеткой из запасов Анны – запечатанная упаковка нашлась на полочке рядом с ее вещами – и я машинально отметил: все предусмотрено, все на месте, как в хорошо организованной операционной.

– Ты уже собрался? – раздался из темноты ее сонный, чуть хрипловатый голос.

– Вылет в семь с копейками, не хотел тебя будить, – ответил я из дверного проема.

– Зря не разбудил, – укоризненно вздохнула Аня и села, включив ночник. Мягкий свет лег на скулы и на каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. – Я же говорила, что отвезу тебя в аэропорт.

Сказано было тоном, который не предполагал возражений.

Пока Аня собиралась, я вышел на кухню и включил кофемашину. Она нагревалась с минуту, я сделал два американо. Из спальни донесся звук фена, потом все затихло, и появилась Аня – уже в серой водолазке и бежевой юбке, с наскоро собранными волосами. Поцеловав меня, она взяла чашку, обхватив обеими ладонями, сделала два глотка и поставила в раковину.

– Поехали?

Допив кофе, я кивнул и попросил:

– Мне нужно заскочить к себе, Ань. Оставлю там машину, заодно заберу вещи.

– Конечно, – мягко улыбнулась она, осветив хмурое утро за окном.

На улице было минус двадцать или около того. Морозный воздух обжег легкие, едва я распахнул подъездную дверь. Снег скрипел под ногами. Аня нажала на брелок, мигнули фары белого «Мерседеса», а я сел в свой «Паджеро», прогрел двигатель и выехал первым. Аня держалась позади, метрах в двадцати, и по пустым дорогам мы добрались до моей улицы Марата минут за двадцать.

Я поставил машину, поднялся в квартиру, сменил вчерашнюю рубашку на свежую, а костюм – на обычные штаны и свитер, забрал заранее приготовленную сумку с вещами и деньгами для детей, спустился и сел к Ане. В салоне приятно пахло ее духами.

По пути я зарегистрировался на рейс, после чего всю дорогу мы, оба зевая, обсуждали вчерашний вечер.

– Сереж, я так рада, что тебя приняли, – сказала Аня, не отрывая взгляда от дороги. – Особенно Аза Ахметовна! Знаешь, к ней рвутся многие, это в их кругах придает определенный статус. Но она не всех принимает. Далеко не всех, поверь. Одного профессора философии выставила через двадцать минут за то, что он назвал Бродского графоманом.

– Суровая женщина.

– Но справедливая! – засмеялась она. – Прямо как я!

– Кстати, Ань, – сказал я, когда она отсмеялась, – хотел тебя попросить кое о чем. Когда мы прощались, Аза Ахметовна пожала мне руку обеими ладонями и долго не отпускала, помнишь? Так вот, у нее пульс неровный, с перебоями, и руки холодные в теплой квартире. Для врача это как красный флажок – похоже на последствия старого инфаркта, перенесенного на ногах.

Аня не ответила. Я посмотрел на нее – она молча глядела на дорогу, пальцы на руле побелели.

– Ань?

– У папы так начиналось, – тихо сказала она. – Перебои, одышка при ходьбе. Игорь Валентинович, его кардиохирург, умолял сделать операцию. Папа отмахивался: мне шестьдесят два года, я здоровее вас всех. Через четыре месяца его не стало.

Мы проехали перекресток в молчании.

– Ей нужно к кардиологу, причем не откладывая, – сказал я. – Но сам это сказать не могу – мы только познакомились, она решит, что пришел какой-то ненормальный. А тебя обязательно послушает.

– Я позвоню Игорю Валентиновичу, – сказала Аня, и голос у нее стал тем самым, судейским. – Он до сих пор корит себя за то, что не смог тогда папу уговорить. Азу Ахметовну затащить к врачу будет непросто, она такая же упрямая, но я попробую. Папу я не уберегла. Ее – уберегу.

Некоторое время мы ехали, оба погруженные в свои мысли.

Вскоре показалось здание терминала. Аня припарковалась у бордюра, поставила аварийку и не выключила мотор.

– Спасибо, Ань. За все.

– Тебе спасибо, Сережа. – Она улыбнулась, после чего спросила: – У тебя в Москве кто-то есть?

– Нет.

– А в Морках?

Я покачал головой. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Мотор тихо работал, из дефлектора дул теплый воздух, и на лобовом стекле таяли снежинки. Аня сидела, положив обе руки на руль, и в рассветных сумерках ее лицо казалось мягче и моложе, чем при электрическом свете.

Улыбнувшись, она потянулась ко мне и поцеловала в губы.

– Счастливого пути и удачи в Москве, Сережа! Буду скучать!

Выйдя из машины, я взял сумку с заднего сиденья, захлопнул дверь, «Мерседес» тут же тронулся, мигнул поворотником и ушел в утреннюю серость. Я постоял у дверей терминала с сумкой в руке, глядя вслед, и тут мне позвонили.

Это был Наиль.

– Доброе утро! Вы где, Сергей Николаевич? – спросил он, хриплый и явно не выспавшийся.

– В аэропорту.

– Я тоже в аэропорту, паркуюсь. Давайте встретимся в «Шоколаднице»?

– Добро.

Убрав телефон в карман, я вошел внутрь. Казанский аэропорт в шесть утра жил вполсилы – работали не все стойки регистрации, табло вяло перелистывало утренние рейсы.

Кофейня тут работала круглосуточно – длинная стойка, десерты, столики, запах кофе свежего помола, от которого немедленно захотелось жить. Одинокий командировочный с ноутбуком сидел у окна, а пара студентов с рюкзаками дремали в углу, уронив головы на руки.

Через три минуты появился Наиль в распахнутом пальто, с коричневой кожаной папкой под мышкой.

– Двойной эспрессо, – нетерпеливо бросил он бариста и повернулся ко мне. – Вам что, Сергей Николаевич?

– Американо.

– Два двойных, – сказал он бариста.

– Наиль, я сказал – американо, – удивился я.

– Я слышал, Сергей Николаевич, – улыбнувшись, ответил он и все-таки заказал то, что я просил, хотя оплатил сам, не дав мне даже достать бумажник. И объяснил: – Утро такое, что лучше бы вы покрепче чего взяли.

Мы выбрали угловой столик, и Наиль сразу же расстегнул молнию на папке, выложив перед собой стопку бумаг.

– Ну, что там у нас? – поинтересовался я, понимая, что не стал бы Наиль в шесть утра рваться в аэропорт просто попить со мной кофе.

– Значит так, Сергей Николаевич, по порядку. – Взгляд его стал деловым, цепким, без намека на то, что Наиль не выспался. – Открыл нам расчетный счет в «Ак Барсе», вот карта и реквизиты. Распишитесь здесь и здесь.

Передо мной легла пластиковая карта и лист с реквизитами, и я расписался его тяжелой ручкой с золотым зажимом – судя по виду, дороже всей моей одежды.

– Теперь смета Япара, то, что Ева Александровна требовала. Смотрите.

Он вытащил мятый листок, вырванный из школьной тетрадки в клетку, и я повертел его в руках: кривой почерк, суммы столбиком, кое-где зачеркнуто и надписано сверху. Внизу подпись – «Япар С.» и какое-то слово по-марийски, то ли «согласовано», то ли «на все воля духов».

– Ева это видела? – спросил я.

– Пересылал ей фото списка, – глухо сказал Наиль и изобразил каменное лицо. – Ева Александровна назвала смету списком продуктов в «Пятерочку», но, по ее словам, цифры адекватные.

Я хмыкнул. По всей видимости, без продыху шуршал не только Наиль. Ева тоже работала без остановки – либо не спала вообще, либо мне повезло с командой больше, чем я заслуживал. Особенно учитывая, что все пока держалось на честном слове и моем оптимизме.

– По остальным текущим вопросам без сюрпризов, – сказал Наиль и отпил эспрессо. – Но… В общем, Сергей Николаевич, вот по Венере Эдуардовне я нашел кое-что серьезное.

Я насторожился, потому что Венерин дом в Чукше был больным местом – Тимофей двенадцать лет симулировал болезнь, держал сестру при себе в роли сиделки, а когда она наконец вырвалась, оказалось, что жилье записано на него одного. Венера к тому моменту уже ночевала в амбулатории, потому что жить с братом стало невозможно.

Наиль достал ксерокопию из-под стопки и положил передо мной. Выписка из ЕГРН: жилой дом, деревня Чукша, собственник – Тумаев Тимофей Эдуардович, единолично.

– Изначально дом был оформлен на обоих, мать переписала незадолго до смерти, – пояснил Наиль. – А в девятнадцатом переоформлен целиком на Тимофея по доверенности от Венеры. Она об этой доверенности, к слову, понятия не имела – думала, что дом родители ему завещали.

– Завещали, как же, – хмыкнул я, вспомнив его слова: «Она женщина, должна идти в дом мужа». – Она подписывала доверенность, не уточнял?

– Вчера общался с ней на этот счет, Венера Эдуардовна говорит, что не помнит. Работала тогда сутки через сутки, а дома еще за братом нужно было ухаживать, плюс хозяйство… В общем, немудрено, что у нее все как в тумане. Возможно, и подмахнула.

Я кивнул. Действительно, у утомленного и уставшего человека сила воли обычно на нуле, его можно уговорить на что угодно. А возможно, Тимофею даже уговаривать не пришлось, манипулятор хренов.

– А брат сидел дома и мог подсунуть что угодно, – словно прочитав мои мысли, сказал Наиль. – Но я вот выяснил кое-что, Сергей Николаевич. Заверил доверенность какой-то мутный нотариус в Йошкар-Оле, которого полгода назад лишили лицензии. Не из-за этого дела, но, согласитесь, показательно.

– Значит, доверенность можно оспорить?

Наиль, чуть помедлив, кивнул:

– Если не подписывала – подделка, триста двадцать седьмая. Если подписывала, но ввели в заблуждение – можно попытаться зайти через мошенничество, но это еще доказать надо. В любом случае сначала идем в гражданский суд: оспариваем сделку, делаем экспертизу подписи, выкопаем того нотариуса. Но есть вариант проще. – Он наклонился ближе. – Поговорить с ним, объяснить расклад. Он не идиот, Сергей Николаевич, он ленивый. А ленивые в суды не ходят. Предложить мировое: выделить Венере половину и разойтись. Откажется – подаем.

Я посмотрел на выписку. Вот же тварь… Столько лет валялся на диване, пока сестра пахала за двоих, а потом еще и родительский дом отнял.

– Действуй, Наиль, – сказал я. – Даю добро. Но вместе с Венерой, она должна сама решить, ты же понимаешь? Мы тут, по сути, лезем не в свое дело.

– Беру с вас пример, Сергей Николаевич, – ухмыльнулся Наиль. – Если можем помочь, почему бы не помочь? Особенно такому хорошему человеку, как Венера Эдуардовна.

– Помогать помогай, конечно, – нахмурился я, – но пока не встанет на ноги, грань не переходи, договорились? Знаю, что она тебе нравится, но голову ей не морочь.

– Ни в коем случае, – мотнул тот головой. – Я не смешиваю личное с работой. Кстати, есть еще кое-что. Встретил у магазина Полину Фролову, она рассказала, что некий Ачиков устроил скандал при всем отделении. Кричал на Сашулю, это главврача так называют, как я понял. Твердил что-то про старые документы. Полина сказала, что вам это может быть интересно.

Я сделал глоток слегка остывшего кофе.

– А в чем именно там дело, Фролова не объясняла?

– Вроде бы у этого Ачикова что-то на нее есть. Старая история с пациентом, которого перевели в областную. Подробностей Фролова не знает, но Сашуля с тех пор делала все, что Ачиков скажет. А теперь, видимо, не хочет.

Вот оно что. Получается, сказав «моя песенка спета», она не преувеличила. Есть что-то, чем Ачиков ее шантажирует. Вот же гад, а… Родную тетку, которая вырастила и воспитала его как сына… Нет, вернусь и влезу я в это. Пора бы навести там порядок.

– Понятно, спасибо, – задумчиво сказал я. – Вопрос этот на самом деле важный, держи в курсе, Наиль, если что-то новое появится по этой ситуации. Может, стоит пообщаться с Александрой Ивановной на тему санатория? Я хочу взять ее заведующей физиотерапевтическим отделением. Честно говоря, она сама попросилась.

Наиль кивнул и перешел к последнему – по лицу я видел, что он приберег это напоследок.

– Теперь по вчерашнему видео, Сергей Николаевич. Там просмотры перевалили за миллион.

– За ночь? – Я поставил стакан. – Вчера же было шестьсот тысяч.

– За ночь. Видео завирусилось, после того как его выложили в нескольких популярных пабликах.

– Это плохо?

– Это хорошо, но привлекло к вам лишнее внимание. Харитонов зашевелился, поняв, что придавить вас не удалось. Кстати, в его кабинете видели Соломона Абрамовича Рубинштейна, человека, уверен, вам известного.

– Он-то каким боком? Вроде бы мы с Хусаиновым помирились. Формально, конечно, но тем не менее.

– А Ильнур Фанисович его услугами больше не пользуется. Но Рубинштейн слишком много знает, поэтому его оставили рядом, приставили к сыну Амиру. Вот он с ним подвизается, а заодно помогает решать всякие интересные вопросы Руслану Ахметову, жениху Лейлы Хусаиновой. Такой вот расклад, Сергей Николаевич.

Я вспомнил, что этот Амир, родной сын Хусаинова, ненавидит приемную Лейлу. А через нее его ненависть, похоже, перешла и на меня. А может, там еще и Руслан подлил масла в огонь. В общем, прав Наиль, видео завирусилось совсем некстати.

– Но и это еще не все, – продолжил нагнетать Наиль. – Харитонов нанял серьезного адвоката из Москвы. Я узнал через ребят из чатика девятки – меня оттуда до сих пор не удалили, видимо, забыли. Так вот, адвокат представляет не только Харитонова.

– А кого еще?

– Этого я пока не знаю. Но знакомая медсестра слышала кое-что. Мельник звонил кому-то в Йошкар-Олу. Похоже, Михаил Петрович параллельно пробивает вас, и, судя по всему, кто-то сверху решил, что вы слишком часто попадаете в новости. – Наиль залпом допил эспрессо и чуть скривился. – Помните, я говорил, что наверху не любят народных героев без разрешения?

– Помню. Это дед твой говорил, а не ты.

– Неважно, чей дед, Сергей Николаевич, важно, что он был прав, – сказал Наиль и встал. – Минздрав Марий Эл запросил данные по кадровым решениям в моркинской ЦРБ за полгода. Пока это не проверка, но первый шаг к ней.

– Что предлагаете? – спросил я.

– Пока ничего не делать. Вам бы сейчас вообще затаиться, тем более причина более чем уважительная: вы улетели в аспирантуру. Я буду мониторить чатик девятки и следить за Харитоновым. Если он начнет что-то предпринимать, узнаем быстро. Тогда и будем реагировать, а сейчас не стоит распылять ресурсы и внимание на него.

Я уважительно посмотрел на юриста, причем совсем новыми глазами. Щуплый маленький пронырливый махинатор, которого я видел в нем раньше, оказался довольно грамотным и умным стратегом.

– Добро, Наиль Русланович, – сказал я и протянул ему руку.

Он с удовольствием пожал и при этом выглядел таким счастливым, что я решил и впредь звать его по имени-отчеству. Очевидно, для него это было важно. Впрочем, эмпатический модуль тоже это подтвердил.

Мы встали из-за стола. Наиль посмотрел на табло, где моргала строка «МОСКВА (SVO) – РЕГИСТРАЦИЯ».

– Счастливого полета, Сергей Николаевич, – сказал он и вдруг замялся. Посмотрел в сторону. – Тут такое дело… Венера спрашивала, когда вы вернетесь. Я сказал, что не знаю.

Помолчав, я кивнул:

– У нее есть мой номер. Она могла бы позвонить и спросить у меня.

– Если так говорите, вы ее совсем не знаете, Сергей Николаевич, – мотнул головой Наиль, после чего смутился и покраснел. – Может, вы ей сами позвоните?

– Не буду, Наиль Русланович. Не хочу обманывать ни ее, ни себя, ни… еще кое-кого.

Юрист понимающе кивнул, просиял, смутился, после чего хлопнул меня по плечу.

– Не опоздайте, Сергей Николаевич! Мягкой посадки!

Развернувшись, он ушел через зал к выходу – маленький, быстрый, в распахнутом пальто, с коричневой папкой под мышкой, в которой лежало будущее десятка людей, в том числе и судьба женщины, при упоминании о которой он краснел. Мелькнул в толпе и пропал.

Глава 18

Без багажа и с посадочным в телефоне я быстро прошел досмотр и сел в чистой зоне у окна напротив гейта. За стеклом на перроне техники в оранжевых жилетах возились у самолета. Глаза у меня горели, будто в них насыпали песку, а виной тому были час сна, две чашки кофе и раннее зимнее утро. Тело требовало горизонтали, а мозг не отпускал разговор с Наилем, но тут объявили посадку.

Я подхватил сумку и вышел на перрон, где ударил злой ветер. Желтый автобус довез до самолета, стоявшего поодаль от терминала. Поднявшись по трапу, я прошел мимо стюардессы с резиновой улыбкой и опустился на свое место – девятый ряд, у окна.

Рядом уже сидел грузный мужчина лет пятидесяти с красным, словно обветренным лицом и короткой стрижкой. На нем был дорогой, но мятый темно-синий пиджак. Верхняя пуговица белой рубашки расстегнута, потому что толстая шея в воротник уже не помещалась. В одной руке он держал бумажный стаканчик кофе из аэропортовского автомата, другой сосредоточенно что-то листал на телефоне.

Я убрал сумку наверх, сел и пристегнулся. Сосед покосился, кивнул и вернулся к своим изысканиям.

В этот момент тихо звякнул в кармане уже мой телефон, это Аня написала: «Счастливого пути! Напиши, когда доберешься».

«Уже в самолете. Скоро буду в Шереметьево», – набрал я.

В ответ пришло сердечко и «Я уже скучаю. Когда ты назад?».

Ответив, что примерно через пару дней, я убрал телефон.

Самолет тем временем вырулил на полосу, и на разбеге мой сосед прикрыл глаза и вжался в кресло, а его побелевшие пальцы вцепились в подлокотники.

Когда мы набрали высоту и погасло табло «пристегните ремни», сосед, шумно выдохнув, полез в карман за блистером. Вытряхнул маленькую розовую таблетку и торопливо сунул под язык.

Узнав нитроглицерин, я отвернулся, чтобы не смущать.

Через минуту он пришел в себя, утер лоб салфеткой и перехватил мой взгляд.

– Что, заметно? – спросил он хрипловатым баритоном.

– Нормальная реакция на взлет, – нейтрально отозвался я и для дополнительной аргументации, что ничего ужасного в этом нет, пожал плечами.

– Ага, нормальная. – Он усмехнулся и убрал блистер в нагрудный карман. – Всю жизнь летаю, а вот полгода назад стало прихватывать. Кардиолог говорит – стенокардия. – Протянул широкую влажную ладонь. – Меня Вадим зовут.

– Сергей.

– В Москву по делам? – спросил Вадим и, порывшись в портфеле, достал шоколадку, разломил пополам и протянул мне. – Угощайтесь, Сергей. Жена говорит – нельзя, а я говорю: от одной шоколадки еще никто не помер.

– Спасибо, по делам, – не став отказываться от угощения, ответил я. – А вы?

– Переговоры. Промышленное оборудование, база в Казани. В Москву мотаюсь раза два в месяц. Раньше, бывало, на машине гонял, но в прошлом году чуть не уснул за рулем, и жена запретила. Теперь вот летаю. – Он отпил кофе и поморщился. – А вы чем занимаетесь?

– Хирургией.

– Так вы доктор? – обрадовался Вадим и даже корпусом развернулся, а я мысленно вздохнул, потому что, судя по всему, поспать уже не удастся. Ну что за люди? К доктору не затащишь ни за какие коврижки, но стоит встретить врача в общей компании или вот так, в самолете, как сразу делятся всеми своими болячками. – Вот кстати! Мой-то кардиолог, Рустам Ильдарович, золотой мужик, но зануда невозможный – прописал мне таблетки, диету и чтоб бросил курить. Таблетки пью, когда не забываю. А все остальное… – Он махнул рукой. – Если все убрать, ради чего тогда вообще жить?

Изучив показания модуля диагностики (давление сто пятьдесят на девяносто пять, вес – сто восемь при росте сто семьдесят два), я хмыкнул:

– А «все» – это что? Курите, пьете, любите вкусно покушать?

– А кто же не любит? – хохотнул он, критически оценил мое телосложение и, видимо, признал своего. – Я вот тридцать лет курю, пачку в день, бывает, полторы. По вечерам могу стопку коньячка жахнуть, а то и две, для настроения. А иногда и водочки.

– Это правильно, – подтвердил я. – Когда весь день носишься, домой возвращаешься весь натянутый, как струна. И тут хорошо коньячку или вискарика, чтобы отпустило, потом покушать вкусно, а без этого и жизнь не мила.

– Вот точно! И я так говорю Рустаму Ильдаровичу! – обрадовался Вадим. – Да и жена говорит – ты не толстый, ты представительный. – Он любовно похлопал себя по животу, заулыбался и перешел на ты: – Ну вот смотри, Серег, мне пятьдесят четыре, я с пятнадцати дымлю, с шестнадцати выпиваю. У меня там уже все забито, так какой смысл бросать? В интернете читал, что в таком возрасте вообще уже нельзя бросать, только хуже сделаешь.

– Ну да, смысла нет, получается, – зевнув, ответил я. – Быстрее сдохнешь.

– Чего? – не понял Вадим.

– Ну ты же спросил, какой смысл бросать. Я и говорю, смысла нет, если хочешь поскорее сдохнуть.

– Э… Ты че несешь, Серега? – оскорбился он. – Ты точно врач?

– Вадим, ты мне только что сказал, что сорок лет куришь пачку в день, коньяк у тебя каждый вечер, таблетки пить забываешь, а кардиолога ты послал. Уверен, у тебя и давление зашкаливает. И при этом спрашиваешь, есть ли смысл что-то менять. Ну вот я тебе и ответил: если не менять – ты на верном пути. Осталось недолго, скоро отмучаешься.

– Погоди. – Он выставил ладонь. – Я не просил, чтобы ты мне диагноз ставил. Я просто…

– Просто хотел, чтобы я тебя утешил? Что ничего страшного, дыми дальше, организм привык?

– Ну…

– Черта с два организм к такому привыкнет, он просто терпит, пока может, и пытается восстановиться, пока ты спишь. А когда перестает пытаться – вызывают скорую, и дай бог, если успеет.

Вадим обиженно засопел, открыл было рот, но промолчал. Отпил кофе, поморщился – наверное, остыл – и поставил стаканчик на откидной столик.

– Ладно, – сказал он наконец. – Допустим. И че бы ты сделал на моем месте?

– А я и был на твоем месте. Бухал как не в себя, курил по две пачки. Потом сделал анализы и понял, что осталось мне недолго. Хорошо, если год. Так что я бросил курить. Полностью. Кардинально. Не сократил до трех в день, не перешел на легкие, стики или вейп, а просто взял и бросил.

– Я пытался. Четыре раза пытался! – забожился он. – Неделю держусь, потом переговоры, нервы…

– Значит, в пятый раз продержишься две недели.

– Да ну. – Он отмахнулся, но уже без прежнего задора. – Я так и знал, что ты это скажешь. Все врачи одно и то же твердят.

– Потому что это работает. Если бросишь полностью, вероятность инфаркта за первый год снижается вдвое. Ученые доказали.

– Вдвое? – Вадим перестал вертеть стаканчик.

– Вдвое. Это лучшее, что ты можешь для себя сделать, мощнее любых таблеток. Если бы была таблетка с эффектом, как от отказа от никотина, ее бы продавали за миллионы. Прикинь, Вадим, через пять лет, как бросишь, твои показатели станут почти как у некурящего! Но только при полном отказе.

– Сорок лет дымил, а оно, получается, можно откатить назад? – Вадим посмотрел на меня так, как пациенты смотрят, когда не очень верят, но хотят.

– Частично. Я когда бросил, за два месяца одышка прошла. – Приврал, но не совсем, ибо кардиолога мне заменила Система: – А через полгода кардиолог мой сказал, что сосуды выглядят намного лучше.

– Тебе сколько лет?

– Тридцать шесть, – ответил я.

– Тебе-то легче, – буркнул он ворчливым тоном. – Молодой еще, восстановишься. А мне пятьдесят четыре, там уже все…

– Вадим, я в свои тридцать шесть выглядел хуже, чем ты сейчас. Бухал, курил, весил почти сто тридцать кило, печень еле дышала, доигрался до стеноза коронарных артерий – это когда сосуды забиты. Мне сказали: три-пять месяцев, если ничего не менять.

Он притих.

– И ты чего?

– Бросил пить. Бросил курить. Начал ходить пешком, потом бегать. Убрал из холодильника всякое дерьмо и заставил себя есть рыбу, овощи, зелень, орехи и бобовые. За два месяца скинул четырнадцать кило. Сосуды стали чище. Не идеально, но в правильную сторону.

– Четырнадцать кило за два месяца?

– Ну, у меня было откуда скидывать. Когда много запасов, поначалу сходит быстро. А так, желательно терять не больше двух-трех кэгэ в месяц.

Стюардесса прошла с тележкой, и Вадим привычно дернулся, но оборвал себя на полужесте.

– Хотел коньячку с кофе, – признался он. – Привычка. В самолете всегда беру, чтобы взбодриться.

Я промолчал, хотя подумал, что, если человек пьет и чтобы «отпустило», и чтобы «взбодриться», тут явно проблемы еще и с алкоголем.

Вадим попросил у стюардессы воду и машинально сгреб с подноса сахарный пакетик.

– Ну а жрать-то хоть можно по-человечески? – спросил он с тоской, глотнув воды. – Мне Рустам Ильдарович говорил про какую-то средиземноморскую диету, но это же масло оливковое ведрами и рыба три раза в день. Я в Казани живу, а не в Барселоне.

– В Казани тоже продают оливковое масло. Рыба, овощи, орехи, бобовые… Ты главное пойми, Вадим, это не голодовка, ты так же сытно ешь, просто другой набор продуктов. Было большое исследование – у людей с высоким риском, которые перешли на такое питание, за четыре года инфарктов стало на треть меньше.

– На треть? Просто от еды?

– От привычки. Привыкнешь за пару месяцев. Жена твоя, наверное, уже все уши про это масло прожужжала?

– Откуда знаешь? – Он аж дернулся.

– У всех жужжат.

Вадим понимающе хмыкнул, покрутил в пальцах сахарный пакетик и затих. Заговорил тише, без прежней бравады:

– Слушай, Серег, я ведь все это понимаю. Мне кардиолог говорит, жена говорит, дочка из Питера звонит – папа, бросай курить. А я киваю и ничего не делаю. Потому что кажется, что поздно уже.

– Не поздно. Статины тебе выписали? Таблетки от давления?

– Да, но иногда забываю про них.

– Пей каждый день, не через раз. Снизишь давление и плохой холестерин – считай, еще в несколько раз снизишь риски. И полчаса пешком пять дней в неделю. Не бег, не тренажерка – просто ходьба, чтобы пульс чуть поднялся. Ходи так, чтобы разговаривать было трудно.

– Полчаса, – прикинул он. – Это мне три остановки до офиса.

– Вот с этого и начни. Паркуйся за три остановки от офиса и иди дальше пешком. Когда у тебя день рождения?

– Летом, а что? – насторожился Вадим.

– А то, что вкупе все это приведет к тому, что свой юбилей в пятьдесят пять лет будешь себя чувствовать почти молодым.

– Ладно, дал ты мне повод задуматься… Если и правда ущерб можно откатить, хоть немного… – Подумав, предложил: – Не против, если я посплю? Почти не спал.

– Я тоже, так что целиком и полностью одобряю, – улыбнулся я.

Он натянул маску для сна, повозился, устраиваясь в узком кресле, и вскоре ровно, с присвистом на выдохе засопел. Храпел он размеренно, громко, и при его весе, давлении и толщине шеи стоило бы проверить, не прячется ли за этим храпом апноэ. Впрочем, мне бы со своим разобраться – Наиль в летней кухне жаловался, что я храплю не хуже трактора.

Я убрал телефон, закрыл глаза и, кажется, задремал, потому что следующим, что почувствовал, было снижение. Уши заложило, я сглотнул, выравнивая давление, и посмотрел в иллюминатор. Внизу лежала утренняя Москва – огни по равнине от горизонта до горизонта, и где-то там в одиннадцать утра меня ждал мой бывший ученик Борька, то есть Борис Альбертович.

* * *

Из аэропорта, поняв, что заселиться в отель не получится, так как слишком рано, я сразу направился в институт.

В аэроэкспрессе до Белорусской я снова вырубился, привалившись виском к стеклу, и проснулся от объявления конечной. Пересел на кольцевую, доехал до Проспекта Мира, перешел на оранжевую ветку.

В вагоне было тепло, народу после часа пик немного, и я занял крайнее место у двери, вытянул ноги и достал телефон. В приземлившемся самолете, пока ждали, когда нас выпустят, я наткнулся на итоги йельского исследования – группа Бекки Леви двенадцать лет наблюдала за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти, и почти половина за это время улучшила хотя бы один показатель. Кто-то физический, кто-то ментальный, не суть. Главное, что не замедлила ухудшение, а именно улучшила! И это в возрасте около семидесяти!

Я хотел дочитать, но тут над головой раздалось:

– Геша, держись за поручень. – Сказано было достаточно громко, чтобы услышал весь вагон. – Молодым нынче не до нас.

Подняв глаза, я увидел перед собой невысокую женщину лет шестидесяти–семидесяти с чем-то в аккуратном темном пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались короткие седые волосы. Через плечо висела матерчатая сумка с надписью «Библиотека №47 приглашает». Рядом, придерживаясь за поручень левой рукой, стоял высокий, худощавый мужчина примерно такого же возраста, в сером пуховике и клетчатой кепке. Держался он прямо, но левое плечо сидело заметно ниже правого, а пальцы левой кисти обхватывали хромированную трубу не так крепко, как следовало бы. Скорее всего, последствия ишемического инсульта, левый бассейн, давность года три–четыре – определил я автоматически, уже вскакивая с места.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Извините, зачитался.

Женщина строго посмотрела на меня снизу вверх, и лицо ее смягчилось.

– Да ладно, бывает. – Она села, поправив пальто. – Геша, садись.

– Мне полезно постоять, – ответил дед, и по голосу я понял, что он не рисуется.

– Геша, – повторила жена тоном, не терпящим возражений.

Он сел. Левой рукой оперся на подлокотник осторожнее, чем правой – компенсировал разницу в силе хвата, скорее всего, не замечая этого.