Текст книги "Двадцать два несчастья 8 (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Я помолчал секунду, другую, вспоминая и подбирая.

Час назад мы с Аней шли через двор, и там стоял засыпанный снегом, почти невидимый памятник, который я принял за Тукая. Это оказался не он, но мне отчего-то показалось, что вспомнил я о нем не зря.

Поэтому я прочитал Тукая, с чьим творчеством познакомился уже здесь, в Казани. Прочитал спокойно, без надрыва:

– «О, как хорош родной язык, отца и матери язык. Я в мире множество вещей через тебя навек постиг!..»

Заметил, как у Азы Ахметовны дрогнули веки.

– «Сперва на этом языке, качая зыбку, пела мать. А после – бабушка меня старалась сказкою унять…»

Помолчав, я тихо добавил:

– Габдулла Тукай. Ему не исполнилось и двадцати семи, когда он умер.

Последние мои слова пришлись на щелчок фотоаппарата.

Несколько секунд никто не произнес ни слова. Аза Ахметовна смотрела на меня не мигая, и по модулю я понял, что у нее от эмоций перехватило дыхание. Лев Аронович надвинул очки глубже на переносицу. Грачик кивнул и показал мне большой палец. Одна из девушек у книжного шкафа прижала ладонь к груди.

А Артем стоял с таким лицом, будто его ударили, но он еще окончательно не понял, что произошло. Он осознавал, что проиграл, но не мог сформулировать почему, а я мог: он – поэт, живущий в Казани, – процитировал петербургскую поэтессу, а я – врач из глухой марийской деревни – процитировал поэта, памятник которому стоит совсем недалеко отсюда.

Лев Аронович прочистил горло.

– Раунд за Сергеем, – сказал он. – Бесспорно. Есть возражения?

Одна из девиц открыла рот, но промолчала, не решившись идти против мнения остальных.

Финальную тему выбрала Оксана, но, как повелось, объявил ее Лев Аронович:

– Тема третья. О том, что внутри. О чем молчат.

Артем сел. Я видел, как у него сжались челюсти, а руки чуть подрагивали. Он собирался рискнуть, и я догадывался чем. Ему нечего было терять, а значит, он прочтет свое. Свою «большую вещь», которую никто не видел.

И он прочел:

– Мы носим тишину, как носят шрамы, под свитерами, чтобы не видать. И каждый вечер, запирая рамы, мы учимся друг друга не спасать.

Эти четыре строчки были отрывком, судя по всему, из середины чего-то длинного. Голос Артема изменился, читал он без позы, почти спокойно, и строчки были… в принципе даже неплохие. Образы работали, ритм держался, слова стояли на местах. Но за ними было пусто. Как дом с красивым фасадом, но без людей внутри.

Зал слушал вежливо и даже жиденько поаплодировал. Вежливость – худший приговор для поэта, и Артем это почувствовал, потому что, закончив, не поднял головы. Зрители промолчали, и это, на мой взгляд, было такое молчание, от которого настоящий поэт проснулся бы в холодном поту и сжег бы все свои рукописи.

Пришла моя очередь, и это был последний раунд.

Я не думал о стратегии. Просто всплыло – само, без усилия: наша кухня, Белла в байковом халате, лампа с желтым абажуром. Она сидела за столом и читала вслух, а я только что вернулся из больницы после двенадцатичасовой смены и слушал ее голос, не вникая в слова, потому что важен был не смысл, а то, что она рядом.

И я вспомнил Арсения Тарковского – отца, не сына.

– «Я свеча, я сгорел на пиру», – сказал я. – «Соберите мой воск поутру, и подскажет вам эта страница, как вам плакать и чем вам гордиться, как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть, и под сенью случайного крова загореться посмертно, как слово».

«Как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть» – для человека, который умер и очнулся в чужом теле, это была не просто цитата, а диагноз. Я, может, сказал даже больше, чем хотел.

Ну и ладно. Черт с ним. Зато честно.

Грачик первым нарушил тишину, но не словом. Он взял смычок и повел одну низкую, долгую, как выдох, дрожащую ноту. Нет, не мелодию, а просто звук, который заполнил комнату.

Лев Аронович держал очки в руках и не протирал их – просто сидел и молчал. Оксана, кажется, впервые за вечер забыла про свой «Зенит». Аза Ахметовна стояла неподвижно, и я не мог прочитать ее эмоции даже с модулем – там было слишком много всего, от проснувшегося страха смерти до ликования и радости, что вечер превзошел все ее ожидания.

Аня просто смотрела на меня во все глаза, так, словно не могла наглядеться.

Лев Аронович первым подал голос:

– Надо полагать, Тарковский, – сказал он. – Причем, не Андрей, а его отец…

Он оглядел остальных, считывая их мнения, после чего решительно объявил:

– Раунд за Сергеем. И вечер, полагаю, тоже.

Аза Ахметовна подошла к Артему. Она едва доставала ему до плеча, но он отшатнулся, будто она была на голову выше. Подозреваю, что она видела много таких, как Артем, – талантливых, пустых, с «большими вещами», которых никто никогда не увидит.

Дотронувшись до его плеча, она тихо сказала:

– Темочка, мне жаль. Но ты знаешь, где дверь.

* * *

Друзья, последние две главы и завтрашняя (финал сцены) довольно экспериментальные. Писали их на свой страх и риск, понимая, что тема может вам не понравиться. Поэтому будем благодарны за любой отклик, это позволит нам понять, как строить историю дальше.

Глава 16

Я видел, как много хочет сказать Артем, как внутри него все аж кипит, как он думает, с чего начать свою пламенную речь в ответ на слова Азы Ахметовны…

…и понял, что так просто он не уйдет.

– Нет, – заверещал Артем. – Нет, подождите! Это же нечестно. Откуда я знаю, что он не нагуглил эти стихи на телефоне? Откуда вы все знаете? – Он посмотрел в лицо каждого, ища поддержки и не находя. – Лев Аронович, вы же видите, что это тупая подстава? Он специально все свел к поэтическому поединку! Это Аня его привела, вот она его и натаскала, подсказала, что читать!

Он медленно обвел гостиную пылающим взглядом, остановился на мне и с ненавистью прошипел:

– Вызубрил, да?.. Минутку! – Он с подозрением прищурился, посмотрел на Азу Ахметовну, на Льва Ароновича. – Это же вы предложили… Так, постойте, минуточку… Вы все в сговоре! Решили меня унизить?

Лев Аронович молча протер очки. Грачик отвернулся.

– Артем, – ровно сказала Анна бесстрастным голосом. – Хватит.

– Хватит⁈ – Он резко развернулся, и голос его сорвался на фальцет. – Тебе хватит⁈ Ты притащила сюда этого маргинала, чтобы меня унизить, да? Это у тебя такой способ расставаться? Не по телефону, не как нормальный человек, а вот так – при всех? – Он шагнул к ней и прошипел: – Ты всегда была сукой, Анна. Холодной, расчетливой сукой, вот и папочка твой был такой же…

Он не договорил, потому что я уже стоял между ними. Встал спокойно, без резких движений, просто оказался там, где нужно, – и Артем внезапно уперся грудью в мою ладонь.

– Все, – негромко сказал я. – Ты закончил.

– Да пошел ты…

Он попытался оттолкнуть мою руку, и тогда, как всегда в таких ситуациях, сработала память чужого тела, и я машинально перехватил его запястье, развернул кисть и мягко, но неумолимо завел руку ему за спину. Артем дернулся, зашипел от боли и замер.

– Тихо, – сказал я ему на ухо. – Пойдем. Дверь там.

И это все в оглушительной изумленной тишине.

Он больше не сопротивлялся – собственно, и не мог. Я довел его до прихожей, открыл дверь свободной рукой и выпустил его на площадку. Артем постоял секунду, потирая запястье, потом, зыркнув на меня с ненавистью, пошел вниз по лестнице. А я закрыл дверь.

Мне его не было жалко, потому что хамам сочувствовать не обязательно, но одна мысль все-таки засела занозой: через пару лет он же будет рассказывать эту историю в каком-нибудь кабаке, и в своей версии оглушительно победит. Обязательно победит, а сельский докторишка, сгорая от стыда, сбежит, и все будут восхищенно аплодировать Артему, а Анна с рыданиями на коленях попросит прощения. Именно так и никак иначе.

С мертвенным выражением лица, в котором не было ни торжества, ни жалости, ни сочувствия, ни каких-либо иных эмоций, Аня неподвижно смотрела на закрывшуюся дверь. Я не только понимал, но и буквально видел и ощущал ее эмоции, среди которых были облегчение, вина и тихое удовлетворение, густо смешанные так, что разделить их невозможно. Думаю, она знала, что так случится, и, быть может, для этого и привела меня сюда – не чтобы унизить Артема, а чтобы закрыть дверь, которую не смогла захлопнуть сама.

Оксана первой нарушила молчание. Она обернулась к Ане и негромко, но так, что услышали все, сказала:

– Анька, ну ты даешь. Где ты такого красавчика откопала?

– Я же тебе уже говорила, что в суде, – слабо улыбнулась Аня, и по голосу было слышно, что она еще не до конца пришла в себя.

– Да ну тебя, – снова не поверила Оксана, покачав головой, после чего кивнула в мою сторону. – Держи его крепче, подруга. Настоящий мужик. Такие на дороге не валяются.

Лев Аронович крякнул и повернулся ко мне:

– Молодой человек, а ведь вы нам так и не рассказали толком ни про свои Морки, ни про то, где сейчас дают настолько хорошее разностороннее образование, ни про что. А я, знаете ли, люблю, когда у истории есть не только конец, но и начало.

Мы чинно расселись: Грачик на диване с виолончелью, Лев Аронович в кресле, Оксана на ковре по-турецки, девушки рядом с ней, а остальные гости, которых я до этого момента знал только в лицо, подтянули стулья, табуретки, пуфики и уютно устроились тесным полукругом, – и я стал рассказывать.

Не все, конечно, и не по порядку, но достаточно, самые интересные моменты: как попал в Морки, как оперировал при минимуме оборудования, как мне тайно носят молоко по утрам, а я до сих пор не знаю, кто именно. Про Борьку с эмпиемой, которого вытащили чудом. Про Пивасика, который сбежал и пролетел пятнадцать километров обратно ко мне. Про Олечку Фролову в «Дольче Габбана». Про тетю Нину, которая так готовит минтай, что даже Наиль с удовольствием ел. Кто такой Наиль? А, это юрист, который подсылал гопников сломать мне ноги. За что?.. Ну и в таком духе, но в общих чертах, чтобы ненароком кого-то не задеть. А еще про Чукшу, где на пятнадцать километров вокруг ни одного врача, и как Венера одна вела прием, пока я не приехал.

Ну и, конечно, рассказал про санаторий с заброшенным бюветом, в котором минеральная вода не хуже нарзана, и про марийскую общину, которая взялась его восстанавливать без единой бумажки ради сохранения священной рощи.

Рассказывал я минут двадцать, и за это время никто ни разу не перебил. Слушали, затаив дыхание. Лев Аронович внимал, подперев подбородок кулаком, и по его лицу я видел, что для него это именно та история, которую он хотел. Грачик сидел с закрытыми глазами, как будто наслаждался музыкой. Оксана не фотографировала. Даже Аня, которая знала о многом из этого, смотрела на меня так, будто все это было для нее невероятной новостью.

Тем временем Аза Ахметовна вернулась из кухни с большим казаном, от которого шел запах, заставивший меня вспомнить, что я с обеда ничего не ел. Грачик при виде казана приосанился с видом человека, который говорил: «Вот видите, товарищи, я же предупреждал!».

– Долма, – объявила Аза Ахметовна, ставя казан на стол и торжественно снимая крышку.

По комнате моментально поплыл изумительный запах, от которого у меня свело желудок: мясной фарш с рисом и специями, завернутый в виноградные листья и тушенный до такого состояния, что листья стали аж полупрозрачными, а начинка пропиталась бульоном насквозь. Сверху – насыщенный густой соус из гранатового сока с чесноком и мятой.

– Кто не ест, тот уходит вслед за Артемом, – коварно добавила Аза Ахметовна.

Конечно же, никто не ушел. Я положил себе четыре штуки, надкусил первую, и рот обожгло пряно-кисловато-мясным вкусом. Это было божественно. Амброзия! Ощущение было такое, будто Аза Ахметовна умудрилась запихнуть в один виноградный лист целый тбилисский ресторан. Грачик был прав: отказываться бесполезно, да и незачем. Лев Аронович ел молча, с наслаждением, и сосредоточенно, как человек, для которого кулинария такого уровня – такой же предмет искусства, как и живопись. Оксана не удержалась и сфотографировала долму, прежде чем попробовала.

Мы ели, говорили, слушали, и когда я уже думал, что вечер подошел к финалу, одна из девушек – та, белобрысая, что весь вечер тихо сидела на полу у книжного шкафа, листая телефон, – вдруг подняла голову и посмотрела на меня.

– Подождите, – возбужденно воскликнула она. – Я все поняла! Вы же Епиходов? Тот самый Сергей Епиходов?

Я кивнул и на всякий случай пожал плечами, еще не понимая, к чему она клонит.

– Господи, – ошеломленно выдохнула девушка и повернула экран к Оксане. – Гляди! Это же тот самый доктор! Из того видео.

Пока все пытались осмыслить сказанное, воспользовавшись моментом, Аза Ахметовна исчезла на кухне, многозначительно бормоча что-то про поставленный в печку хлеб.

Оксана взяла телефон, посмотрела на экран, потом на меня, и с ее лица сползла усмешка.

– Аня, – сказала она, – твой Сергей – это же тот самый мужик, за которого целая деревня с вилами вышла?

– С вилами? – Лев Аронович аж привстал. – Какими вилами? Против кого?

– Покажите, покажите! – одна из девушек нетерпеливо потянулась к телефону, но Оксана не отдала, торопливо листая дальше.

– Подождите, тут уже семьсот тысяч просмотров, – воскликнула она, не отрываясь от экрана. – Чума!

– Да расскажите уже, что там! – блеснула из дальнего угла чья-то лысина. – О чем вообще речь?

Грачик молча подвинулся на диване, освобождая мне место, как будто этот мой рассказ требовал более удобной позиции.

– Да там в Морки приехали два внедорожника, – пояснил я, понимая, что отмолчаться не выйдет. – Мои партнеры из Казани. У нас общий бизнес по биологически активным добавкам. Выглядят они довольно своеобразно, если можно так выразиться, среди них бывшие спортсмены есть… Ну, в общем, местные решили, что это бандиты, которые явились выбивать из меня долги.

– Надо полагать, не без оснований? – ехидно поинтересовался Лев Аронович.

– Почему вы так думаете? – усмехнулся я, по-одесски отвечая вопросом на вопрос.

– Наверняка местные решили, что такого хорошего доктора вряд ли сослали в их глушь просто так. Возможно даже, что он сам сбежал. А от чего сбегают? Вы с Анечкой здесь, следовательно, вряд ли сбежали от женщины. Так? Значит – от кредиторов? Логично?

– Артем, – усмехнулся Грачик, – так сбежал из своего драгоценного Петербурга в Казань. А что там в этом Петербурге? Там даже солнца нет!

– Не сбивай, Грачик, – поморщилась Оксана. – Ну давайте, Сергей, не томите. Что там дальше было?

– Лев Аронович, как всегда, прав, – улыбнулся я. – В общем, народ решил, что бандиты приехали по мою голову и вышли коллективно, всей деревней. С вилами, лопатами, ружьями, топорами, кто с чем. Человек семьдесят, включая деда Элая, которому уже за восемьдесят, – это он на видео с импровизированной трибуны кулаком тряс.

– С трибуны! – Лев Аронович аж подался вперед. – Это уже, знаете ли, Емельян Пугачев. Это уже народное вече.

– Баламут и паникер он, а не Пугачев, – ухмыльнулся я. – Дед Элай вроде моркинского информбюро. А вообще, там всего-то небольшое недоразумение было. Разобрались за пять минут.

Лев Аронович тем временем отобрал телефон у девушки и, водрузив очки на нос, внимательно смотрел видео, по-птичьи склонив голову, а Грачик взволнованно заглядывал ему через плечо.

– Это, стало быть, тот самый дед Элай? Колоритный типаж, однако, – определил Лев Аронович, тыча пальцем в экран. – А это кто такая гром-бабища, с лопатой?

– Это, кажется, Сивика Варашевна, – вздохнул я, вспомнив имя одной из своих пациенток. – Она не с лопатой, а с черенком от лопаты. Лопату она где-то потеряла по дороге.

– Сивика Варашевна, – с удовольствием повторил на вкус новые слова Лев Аронович и аж зажмурился от удовольствия. – Имя-то какое. С таким именем только с черенком от лопаты и ходить. А какая мощная женщина!

– Вы мне их покажете, Сергей, обязательно покажете! – сказала Оксана, и это прозвучало не как просьба, а как план. – Я серьезно. Ваша марийская деревня – это же золото. Они же реально с вилами!

– Как бы не пришлось, – негромко сказала Анна, и я не понял, шутит она или нет.

Аза Ахметовна, появившаяся из кухни с огромным блюдом нарезанного горячего хлеба, тяжело поставила ее на стол и спросила:

– Что за вилы? Кого закололи?

– Никого, Аза Ахметовна, – сказал я. – Все живы.

– Жаль, – невозмутимо сказала она и степенно ушла обратно на кухню.

Грачик хрюкнул в кулак.

Мы ушли около одиннадцати. Могли бы чуть раньше, но проводы заняли минут двадцать, потому что в этом доме, как я понял, быстро не отпускали. Кроме того, пришлось раскланяться и распрощаться с каждым из гостей лично.

Прощались в прихожей. Аза Ахметовна расцеловала Анну, потом завернула мне в фольгу кусок свежеиспеченного хлеба и две крупные виноградные грозди, ибо гостей с пустыми руками не отпускают, и легонько пожала мне руку обеими ладонями, не спеша отпускать. Я осторожно высвободился, пока модуль соматической ретроспекции не решил включиться повторно.

– Приводи его, Анечка, – сказала она, после чего посмотрела на меня, приобняла и тихо сказала: – Спасибо, Сережа. Давно у нас не было такого по-настоящему интересного и глубокого человека.

Лев Аронович протянул мне визитку.

– Когда будете в Казани – звоните, Сергей. Мне есть что вам показать. Обещаю вас изрядно удивить.

Мы с Анной вышли на площадку и начали спускаться. За нами вышел Грачик, потоптался на верхней ступеньке, переложил платок из кармана в карман.

– Вы приходите, – тихо сказал он нам вслед и застенчиво улыбнулся. – Я в следующий раз Бабаджаняна сыграю. Вам понравится.

Пролетом ниже я остановился и оглянулся. Маленькая Аза Ахметовна стояла в дверном проеме, и квартира-музей светилась у нее за спиной теплым желтым светом. Запах свежеиспеченного хлеба просочился из ее квартиры, и теперь весь подъезд вкусно благоухал. Грачик и Лев Аронович были рядом с ней на площадке, а Оксана, прислонившись к перилам, навела на нас «Зенит» и щелкнула.

– И не жалко тебе пленку? – крикнула Анна снизу.

– На тебя – нет, – ответила Оксана и, хихикнув, добавила: – На твоего Сережу – посмотрим.

Мы продолжили спускаться, и пока ноги несли меня вниз по широким ступеням, голова была наверху, у двери Азы Ахметовны. Я закрыл глаза на секунду и снова увидел то, что показал мне модуль соматической ретроспекции при рукопожатии: перелом, микроинфаркт, артрит от того, что бесконечно шила, натягивала, грунтовала… Тот, кто ее толкнул, был, видимо, муж. Тот самый муж, который «рисовал декорации, как другие пишут стихи – по ночам, в одиночестве и с бутылкой». Юрочка. «Ю. Р.» на эскизах. Покойный муж, гений с бутылкой и абьюзер с тяжелой рукой.

А самое скверное – то, о чем она даже не догадывается: рубец на передней стенке левого желудочка. Старый инфаркт, перенесенный на ногах – лет восемь, может, десять назад. Тогда это выглядело как слабость, переутомление, как «само пройдет». И прошло. Почти.

Но только не для сердца, потому что мышца не восстановилась – на ее месте теперь плотная, немая ткань, которая не сокращается. Такой рубец не исчезает, он остается – и с каждым годом делает сердце чуть менее надежным.

Надо бы сказать, ведь есть варианты как не дать сердцу ломаться дальше. Но как? «Аза Ахметовна, я тут подержал вас за руку и теперь знаю, что вашему сердцу срочно нужен кардиолог»? Нет, так не пойдет. Но и молчать тоже нельзя.

Я пока не придумал. Но придумаю. В крайнем случае объясню Ане, а та найдет слова, убедит.

Когда мы вышли из подъезда, на улице валил крупный, мокрый и густой снег. Анна взяла меня под руку, и мы пошли молча. Где-то хлопнула дверь подъезда. Проехало такси, медленно, с включенным радио – из окна донеслось «…прогноз на завтра – минус четырнадцать…» – и скрылось, забрав с собой прогноз. Памятник в скверике был весь белый – словно теперь его всего зачем-то щедро посолили крупнозернистой солью.

– Ты их покорил, – констатировала Анна, не глядя на меня.

– Я не старался.

– Вот именно.

Мы помолчали, и некоторое время были слышны только наши шаги по снегу.

– Артем – это моя ошибка, Сережа, – пояснила она. – Которая тянулась слишком долго.

– Я не спрашивал.

– Поэтому и говорю, – вздохнула она. – Я бы не стала объяснять, если бы ты спросил. Извини, я… я и правда надеялась, что он там будет. Думала, увидит тебя, поймет, что все давно кончено, и угомонится.

Вот это я понимал. С женщинами часто работает только то, чего от них не ждешь. Требуешь – закрывается, а промолчишь – расскажет сама.

Когда мы свернули за угол, я вдруг увидел парня лет двадцати, который лежал лицом вниз на тротуаре с ногами на проезжей части. Снег уже припорошил спину и затылок.

Аня смотрела в другую сторону и его не заметила, а я остановился, сказав:

– Подожди, Ань. Тут человеку плохо, кажется.

Присев на корточки, я осторожно перевернул его на бок. Живой – парень замычал, дыхнул перегаром, но дышал ровно, пульс нормальный. Я согнул ему верхнюю ногу в колене, подложил его же руку под щеку – устойчивое боковое, чтобы не захлебнулся, – и стащил ноги с проезжей части.

– Ты всегда так делаешь? – спросила Анна.

Она стояла в двух шагах, прижимая воротник пальто к горлу, и смотрела на меня как-то недоверчиво, мол, подсудимый, хватит ваньку валять и изображать из себя святого.

– Ань, он лицом вниз лежал, – сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. – Если так оставить, даже если не замерзнет, может захлебнуться. Тут дел всего на минуту.

Я проверил его карманы, нашел телефон – экран не заблокирован, последний вызов «Мама». Нажал, выслушал два гудка, после чего сразу же ответили:

– Алло? Ринатик?

– Здравствуйте, ваш сын спит на углу Пушкина и Островского, на тротуаре. Заберите его, пожалуйста, и положите на бок.

– Ой, господи… – Голос в трубке дрогнул, но тут же окреп: – Опять. Спасибо вам. Мы уже выезжаем. А вы кто?

– Прохожий, – сказал я и дал отбой.

Положив телефон ему в нагрудный карман, я встал, отряхнул колени. Анна загадочно на меня посмотрела, и что-то в ее лице снова изменилось – не знаю, что именно, но, когда она снова взяла меня под руку, хватка была другая. Какая-то более хозяйская, что ли. Я же решил, что в эмпатический модуль заглядывать не буду, хватит. А то никакой интриги.

– У тебя колени мокрые, Сережа! – обвиняющим тоном сказала она.

– Переживу.

– Знаю, просто констатирую, – сказала она, одновременно кому-то звоня. Когда дозвонилась, отчеканила в трубку казенным голосом: – Угол Пушкина-Островского, на тротуаре лежит мужчина, сильно пьян, не реагирует. На улице холодно, может замерзнуть.

Спрятав телефон в карман, прокомментировала:

– Так надежнее.

Родители Рината все же приехали быстрее патрульных. Мы не стали с ними говорить, лишь убедились, что все в порядке, они его забирают, а затем пошли к Ане.

У подъезда она достала ключи, открыла дверь, и мы поднялись по лестнице и вошли в квартиру, не зажигая свет.

В темноте только рекламная вывеска с соседнего здания бросала полосу желтоватого света через неплотно задернутые шторы. Анна не стала включать лампу, а просто повернулась ко мне в прихожей, и я видел только блеск ее сережек и глаз.

– Ты сегодня был… – протянула она и не договорила, запнулась.

– Был, – тихо согласился я.

– Молчи, – сказала она и поцеловала меня.

Сбросив пиджак, я положил ладони ей на талию. Платье под пальцами было тонкое, нагретое ее телом, и она подалась вперед, жадно поцеловала, причем не так, как в первый раз, когда мы осторожничали. За этот вечер что-то между нами сдвинулось, и Аня словно забирала то, что теперь считала своим. Ее губы были терпкие от вина, а руки, все еще холодные с мороза, скользнули мне под рубашку, и я вздрогнул: горячий рот и ледяные пальцы.

– Сними это, – хрипло выдохнула она, лихорадочно начав расстегивать бесконечные пуговицы.

Я снял, и она тут же прижалась щекой к моей груди, ее ладони легли мне на ребра и медленно, по миллиметру, поехали вверх. Потом Аня подняла лицо и укусила меня за нижнюю губу – несильно, но ощутимо, по-хозяйски, так что я почувствовал зубы и понял, что эта женщина не из тех, кто просит разрешения.

– Ох, – выдохнул я, потрогав языком губу. – Оказывается, ты кусаешься?

– А ты жалуешься? – Она смотрела на меня снизу вверх, и в полутьме ее глаза блестели так, что у меня аж пересохло в горле.

– Нет. Просто на будущее хочу знать, чего ожидать.

– Ожидай чего угодно, – прошептала она и прижалась губами к моей шее.

Нащупав молнию у нее на спине, я медленно потянул вниз за язычок, ведя костяшками пальцев по позвоночнику и чувствуя, как Анна выгибается навстречу, подаваясь спиной в мою ладонь. Платье послушно соскользнуло с плеч и осталось на полу темным пятном, а под ним я увидел черное кружево – тонкое, почти невесомое, из тех, что случайно не надевают.

– Ань, – сказал я, неторопливо проведя пальцем по кружевной бретельке. – Это ты для квартирника так нарядилась или все-таки для меня?

Она подняла на меня глаза и чуть улыбнулась.

– А ты как думаешь? – сказала она и, не отрываясь от моих губ, нащупала пряжку ремня и принялась расстегивать ее вслепую.

Я подхватил ее, приподнял, прижал к стене в прихожей, и она обхватила меня ногами, скрестив щиколотки на пояснице. Засмеялась мне в шею коротким, низким смехом, когда я, целуя ей ключицу, наткнулся губами на цепочку.

– Эй, осторожнее, это папин подарок…

– Давай сниму.

– Не надо. – Она покачала головой и притянула мое лицо к себе. – Оставь. Пусть будет.

Я целовал ей шею, плечи, ложбинку между грудей, а она запрокинула голову, упираясь затылком в стену, и кончики ее пальцев впивались мне в спину все сильнее. Сначала она просто держалась, потом вцепилась, начала царапать, и по этой нарастающей страсти я чувствовал, как в ней поднимается то, что она весь вечер держала на поводке. Губами я ощутил теплое и чуть влажное от ее кожи кружево, и, когда сдвинул бретельку зубами, она глухо и низко застонала.

– Кровать, – выдохнула она, теряя над собой контроль. – Сережа. Кровать.

Я легко перенес ее через темный коридор в спальню и осторожно опустил на постель. Она потянула меня за собой, и мы упали вместе. Остатки одежды стащили друг с друга торопливо и не глядя, разорванное кружево полетело куда-то в темноту, а мои брюки застряли на щиколотке, и Анна засмеялась, помогая мне выпутаться.

– Не торопись, – гортанно прошептала она, хотя все ее тело говорило об обратном. Она вжималась бедрами и ногтями вела по спине сверху вниз, до поясницы и ниже, так что я зашипел сквозь зубы.

– Значит, не тороплюсь, – сказал я и стал целовать ее – от шеи вниз, через грудь, задерживаясь, чувствуя, как под губами разгорается кожа, как дыхание из ровного становится рваным и как она запускает пальцы мне в волосы и сжимает – сначала мягко, потом до боли, – направляя, подсказывая, требуя.

– Ниже, – простонала она хриплым голосом.

И я послушался.

А потом, когда она вцепилась в простыню и выгнулась так, что между спиной и кроватью можно было просунуть кулак, из горла ее вырвался звук, который Аня безуспешно пыталась задавить, закусив подушку. Я поднялся, и она притянула меня обеими руками, прошептав: «Сейчас, сейчас», – и мы наконец соединились, и после этого ни она, ни я уже не произнесли ни одного связного слова.

Потом мы долго лежали в темноте, совсем без сил. За окном шел снег, и вывеска напротив полосой лежала на потолке. Анна чертила у меня на груди какие-то буквы, не произнося их вслух.

– Что пишешь? – спросил я, перехватив ее палец и поцеловав кончик.

– Приговор, – рыкнула Анна, уткнувшись носом мне в плечо. – Пожизненный.

Я хмыкнул и притянул ее ближе. Она устроилась в ложбинке между плечом и шеей, как кошка, которая нашла единственное правильное место, и некоторое время мы просто лежали и слушали, как за окном шуршит снег.

– Кстати, Сережа, у тебя хлеб от Азы Ахметовны в кармане куртки, – пробормотала она. – И виноград. Не забудь.

– Кажется, мы поспать не успеем, – заметил я, с нежностью проводя ладонью по ее волосам. – Ну я-то уж точно. Мне к пяти утра нужно выдвигаться.

Она подняла голову, посмотрела на меня – растрепанная, с припухшими губами и совершенно шальными, темными от страсти глазами, в которых не осталось ни тени от взгляда той чопорной судьи, что зачитывала приговоры.

– Не успеем, – согласилась она и скользнула вниз, ведя губами по груди, по животу, оставляя горячий влажный след все ниже и ниже. Ее волосы рассыпались по моим бедрам.

– Ань…

– Молчи, – сказала она оттуда. – Тебе вынесен приговор. Обжалованию не подлежит.