Текст книги "Двадцать два несчастья 8 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Двадцать два несчастья – 8
Глава 1
Стоило подумать, что я обязательно разберусь со всей этой чертовщиной, Системой и прочими «контролерами» этого мира, считавшими меня безбилетным пассажиром, как произошло нечто странное.
Какое-то непонятное покалывание прошило обе ладони от запястий до кончиков пальцев, словно я сунул руки в теплую электрическую воду. Признаться, я испугался, даже запаниковал, решив, что чертов инсульт добрался и до меня…
…но продлилось это секунды три, не больше, потом отпустило. Я потряс кистями, подождал, убедился, что повторения нет, и пошел туда, куда и планировал отправиться после выписки Настасьи Прохоровны – проведать Борьку Богачева.
В своей палате Борька сидел на кровати, скрестив тощие ноги по-турецки, и сосредоточенно водил обгрызенным карандашом по листку бумаги. Где он его только нашел? Карандаш, судя по состоянию, уже прожил две полноценные жизни и вступил в третью.
– Селгей Николаис, смотли, это Пивасик! – Борька поднял листок, на котором угадывалось нечто пернатое с несоразмерно большим клювом и единственной лапой. – А вот тут Валела, только хвост не помесяется.
Я присел на край кровати и взял рисунок. Пивасик правда был хорош, хотя, если не знать оригинала, его вполне можно было принять за представителя инопланетной формы жизни. Или за Савелия Крамарова в костюме динозаврика.
– Борь, а расскажи мне, что ты сегодня ел на завтрак?
– Касу и сялку. И сяй с сахалом, – с готовностью начал он загибать пальцы. – Ой, не, не с сахалом, а плосто с молоком. Тетя Лида сказала, сахал для зубов плохо, и я тепель без сахала.
– Значит, тетя Лида сказала… – хмыкнул я и активировал диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Борис Богачев, 5 лет.
Основные показатели: температура 36,4 С, ЧСС 92, АД 95/58, ЧДД 22.
Обнаружены аномалии:
– выраженный дефицит массы тела (ИМТ 3-го перцентиля для возраста и пола).
– железодефицитная анемия легкой степени (расчетный Hb ~105 г/л).
– остаточные фиброзные изменения нижней доли правого легкого.
– гиповитаминоз D.
– множественное нарушение звукопроизношения (функциональное, органическая патология артикуляционного аппарата не выявлена).
Так, с этим понятно. А что с настроением?
Сканирование завершено.
Объект: Борис Богачев, 5 лет.
Доминирующие состояния:
– Доверие безусловное (82%).
– Любопытство деятельное (74%).
– Потребность в одобрении (69%).
Дополнительные маркеры:
– Расширение зрачков при зрительном контакте.
– Открытая поза, наклон корпуса к собеседнику.
– Повышенная вербальная активность.
– Мимическое копирование собеседника.
Доверие безусловное… При живых родителях… К доктору, которого он знает пару недель…
В горле встал комок. Ладно, потом.
А вот множественное нарушение звукопроизношения… Я, конечно, не логопед и не возьмусь ставить точный диагноз, но даже без Системы было слышно, что дело плохо. «Селгей Николаис» вместо «Сергей Николаевич», «смотли» вместо «смотри», «сялку» вместо «сырку», «тепель» вместо «теперь». Ни одного шипящего, ни одного «р», «л» мягкое и смазанное. В пять с половиной лет это, мягко говоря, не норма.
Система, впрочем, подсказала главное: органической патологии нет. Значит, небо целое, уздечка не мешает и нервы в порядке. Просто с мальчишкой никто не занимался и, скорей всего, с ним даже не разговаривали. Райка, видимо, считала, что речь вырастет сама, как сорняк на грядке, а Витьку и подавно было не до артикуляционной гимнастики.
– А я еще знаю букву А и букву О! – сообщил мне повторно ту же самую информацию Борька, отложив карандаш. – Килиеска научил. А «л» не знаю. Там палоска и крузосек, я путаю, как писать.
Палочка и кружочек? Это не «л», это «р»… Блин.
– Разберешься, не переживай, Борис, – сказал я. – Времени до школы хватит.
– А Пивасик может говолить «л»? – спросил он с надеждой.
– Пивасик может говорить все что угодно, включая то, что приличным птицам говорить не положено, – ответил я. – Но «р» он, пожалуй, умеет.
– Тогда пусть меня усит, – решил Борька и заискивающе заглянул мне в глаза.
Интересно, выходит, он и сам понимает, что с ним не все так просто. Ему, без всяких сомнений, нужен логопед. Не через полгода и не когда-нибудь при случае, а срочно, прямо сейчас, пока мозг еще пластичен и мальчишка сам желает учиться. К школе он должен заговорить чисто, потому что иначе к речевым нарушениям добавятся трудности с чтением и письмом, а за ними потянется все остальное. Педагогическая запущенность – это не шутки. Еще и дети начнут передразнивать, в этом тоже мало хорошего.
В Морках, я узнавал, грамотных специалистов по коррекции речи не водилось. Женщину, которая числилась штатным логопедом, я не считаю – у нее вместо диплома какие-то курсы, причем довольно странные. А так-то она, по основному диплому, учитель рисования. И вот какой из нее логопед? Ближайший же специалист принимал аж в Йошкар-Оле, а это полтора часа только в одну сторону, и возить Борьку туда-сюда три раза в неделю некому. Если даже получится временная опека с Фроловой, то работает она сутками, собственного транспорта у нее нет, а автобус ходит дважды в день. Да и своих детей трое, так что глаз да глаз.
Я записал в блокнот: «Логопед для Борьки. Искать варианты. Телемедицина? Волонтеры? Педколледж в Й-О?» И ниже, после секундного раздумья: « Спросить Венеру. Она с детьми ладит».
Немного подумал и дописал: «Или Айгуль» – внучка Настасьи Прохоровны работала учительницей младших классов. Но тут поставил знак вопроса и подчеркнул. Не уверен, но пусть будет и запасной вариант.
Сложив блокнот, я обнаружил, что мальчишка снова рисовал, высунув кончик языка от усердия, и пытался-таки прилепить Валере хвост.
– Селгей Николаис, а у тигла бывает хвост?
– Конечно, – компетентно подтвердил я. – Длинный и полосатый.
– Тогда я тигла тозе налисую, – объявил он, нимало не усомнившись в том, что я прекрасно разбираюсь в тигриных хвостах. – С хвостом и с зубами. Тигл будет охланять Пивасика.
Я посмотрел на его сосредоточенное худое лицо, на тонкие пальцы, сжимавшие карандаш, на выпиравшие ключицы под больничной рубашкой, которая была ему велика. Пацану было пять с половиной лет, из которых, судя по всему, не было в его жизни ни одного нормального. Эмпиема, сепсис, алкоголичка-мать, уголовник-отец, ни садика, ни логопеда, ни собственной зимней куртки. И при всем этом мальчишка, как ни странно, рисовал тигра, который будет охранять попугая, потому что мир, даже такой фиговый, как у Борьки, видимо, устроен так, что кто-то должен кого-то охранять. Сильный всегда должен помогать слабому.
Нет, надо срочно найти логопеда.
Я уже взялся за ручку двери, когда за спиной раздалось:
– Дядь Селез! А я вас тозе налисую! Вы будете тут, лядом с тиглом!
Улыбнувшись, я согласно кивнул ему и вышел.
В коридоре снова достал телефон и увидел два пропущенных от Венеры. Тут же перезвонил.
– Сергей Николаевич, – тревожным голосом заговорила она. – Тимка звонил. Час назад. Пьянющий вусмерть, судя по голосу.
– Так… – напрягся я. – И что он сказал?
– Сказал, что был в прокуратуре и что написал заявление на вас и на меня. Что он нас обоих, как он сказал, «похоронит»! – Она всхлипнула, голос ее задрожал от обиды. – И еще сказал, что вы… что ты… сказал так: «Твой докторишка еще пожалеет, что сунулся в нашу жизнь».
Только этого мне не хватало… Позавчера же Караяннис сказал, что нужно любыми способами избежать всего подобного. И тут опять все не слава богу. А мне в Москву через два дня!
Я прислонился к стене, снова ощутив такое же странное покалывание в руках, причем сейчас оно было гораздо сильнее. Система молчала, но со мной определенно что-то было не так.
– Венера, ты помнишь, он конкретное что-то назвал? Статью, основание?
– Нет. Только «я все написал, там разберутся».
– Ясно. Перешли мне, пожалуйста, дословно, что запомнила. Я скину своему юристу.
– Сергей Николаевич… Я виновата, что не остановила его тогда.
– Виноват он, что столько лет притворялся больным и обманывал тебя, – сказал я. – Не ты. Понимаешь? Все, не переживай. Сделаем так. Я заберу тебя после работы, и пойдем ко мне ужинать…
– Я не могу, Сергей Николаевич, – перебила она, – что люди…
– Да погоди ты! – отрезал я. – Мы же не одни будем, мы…
– Пивасик и Валера не считаются! – снова перебила меня она.
– Венера Эдуардовна! – строго сказал я. – Что за привычка перебивать коллег? Я же говорю, мы будем не одни. Ко мне гости приехали. Помнишь, я рассказывал про команду, которую подбирал для санатория? Вот. Познакомлю тебя с тетей Ниной и своим юристом Наилем. Как раз с ним и посоветуемся насчет Тимофея.
– Да? – удивилась Венера и голос ее дрогнул от радости. – Они приехали? Ну тогда… ладно.
– Вот и договорились.
Попрощавшись с ней, я написал Наилю: «Некий Тимофей Тумаев мог подать в моем отношении заявление в прокуратуру Й-Олы. Проверь».
Ответ пришел через минуту: «Принял, Сергей Николаевич. Разберусь».
Следом связался с тетей Ниной, предупредив ее о том, что вечером у нас будут гости. То есть гостья.
Ну а далее я начал прием пациентов, который до обеда прошел ровно, без экстренных случаев: четверо записанных и один по острой боли, которая, к счастью, оказалась обострением хронического холецистита, а не чем-то хирургическим. Рутина, которая, честно говоря, после последних дней ощущалась почти расслабляющей.
После столовской гречки с котлетой я вышел на больничный двор и прогулялся вдоль забора, вместо того чтобы сидеть в ординаторской. На улице было морозно, но безветренно, снег искрился и чуть поскрипывал под ботинками. Дышалось хорошо-хорошо.
Пятнадцать минут ходьбы после еды, конечно, мелочь, но при моей инсулинорезистентности работающие мышцы забирают глюкозу без посредничества инсулина, и каждый такой бесплатный грамм чуть-чуть отодвигает стеноз сосудов. Если бы такую эффективность придумали в виде лекарства, оно бы стоило очень дорого! А тут бесплатно.
А после обхода, проверяя телефон, увидел пропущенный от Евы и перезвонил.
– Сергей, я закончила предварительную финмодель, – вместо приветствия сообщила Ева. – Хочу посмотреть объект. Приеду завтра. Когда удобно?
– Утром?
– Выеду в семь. К девяти буду.
– Там не везде асфальт, – предупредил я. – Обувь бери соответствующую. Какую не жалко. И теплую.
– Переживу, – чуть помолчав, ответила Ева и повесила трубку.
Остаток рабочего дня пролетел незаметно.
Венеру я забрал после смены прямо из гинекологического отделения. Она ждала у входа в наброшенном на плечи пуховике, с полупрозрачным пакетом, в котором было видно батон, коробку конфет и пачку чая.
Поймав мой недоуменный взгляд, пожала плечами:
– Не с пустыми же руками к вам в гости идти. У нас так не принято.
Потом она молча села в машину и всю дорогу до дома Анатолия неотрывно смотрела в окно. Я, впрочем, тоже не лез с разговорами. Все еще ощущал какую-то неловкость, а она женским чутьем, видимо, поняла, что у меня теперь кто-то есть.
У калитки стоял Наиль в своем элегантном пальто, курил и притоптывал от холода.
– Сергей Николаевич, я, собственно, попрощаться ждал вас, – сказал он, торопливо пряча сигарету. – С утра надо быть в Казани, документы по ООО…
– Успеешь, Наиль, – перебил я. – Останься, поужинай с нами. Заодно по Тимофею поговорим. А пока вот, знакомься…
Наиль заинтересованно покосился на Венеру. Хмыкнув, я врубил эмпатический модуль и не ошибся: юрист определенно запал на Венеру, так что представлялся излишне суетливо, смущая молодую женщину.
А дома тетя Нина, разумеется, распорядилась вечером по-своему. Впрочем, ничего другого я от этой деятельной женщины и не ожидал.
Стол оказался накрыт так, будто к нам собирались не три человека, а целая бригада Япара.
Чугунок со щами из кислой капусты, от которых тянуло так, что слюна набегала еще с порога. Блюдо с пирожками: половина с картошкой, половина с ливером, который, как потом выяснилось, она выторговала у кого-то из соседей. Отдельная миска с квашеной капустой, политой единственным маслом, что она нашла в доме – оливковым. Соленые пупырчатые огурчики, нарезанные вдоль. Истекающие соком лопнувшие помидоры. Маринованные белые грибочки с луком. Вареная картошка, щедро обсыпанная укропом, хотя где тетя Нина нашла в декабре свежий укроп, я так и не понял.
Рядом стояла трехлитровая банка молока. Ну конечно, куда же без нее.
Молоко я решил отдать Венере с Фроловой, а вот остальное… Мысленно извинившись перед своим организмом, я решил, что воротить нос от таких пирожков – грех. Да и от всего остального.
Когда мы все уселись, причем – во избежание домыслов (и без того тетя Нина начала мне вовсю подмигивать и показывать украдкой большой палец) – я сел рядом с Наилем, а Венеру определил к тете Нине.
– Нина Илларионовна, – одобрительно сказал Наиль, демонстративно озирая стол, – вы таким количеством пирожков можете решить любой юридический спор во внесудебном порядке.
– Ешь лучше давай, великий юрист, – со смешком отбрила его тетя Нина, подкладывая ему четвертый, хотя он еще не доел второй. – А то худой какой, смотреть страшно.
Венера сначала сидела тихо, но после второй тарелки щей оттаяла, порозовела и даже улыбнулась, когда тетя Нина рассказала, как однажды спрыгнула с отъезжающего поезда под Ярославлем, потому что ей показалось, что она увидела на перроне Георгия Вицина.
Рассказав юридический анекдот, Наиль отодвинул тарелку и переключился на рабочий тон – порасспросил Венеру о Тимофее и его жалобе, потом отошел кому-то позвонить и вернулся уже с информацией.
– По Тимофею, – тихо сказал он, и все мгновенно притихли и даже перестали стучать ложками. – Я проверил. Пока ничего не зарегистрировано. Это не значит, что не подал, просто система обновляется с задержкой. Но, судя по тому, что Венера рассказала, он звонил пьяный и, скорее всего, не врал. Возможно, пришел, накричал на дежурного и ушел. Даже если написал заявление, оно должно содержать конкретику: какие действия, какой врач, какие нарушения. То, что он там кричал, пока не основание для проверки.
– А если найдется основание? – спросил я.
– Тогда прокуратура направит запрос в Росздравнадзор, те пришлют проверку в ЦРБ. Это не быстро, от месяца до трех. И проверять будут не тебя лично, а учреждение. Вашему главврачу Александре Ивановне это понравится еще меньше, чем тебе.
– Значит, ждем?
– Ждем и не нервничаем, – подтвердил Наиль. – Я попробую разобраться по своим каналам.
Венера, слушавшая весь разговор, негромко сказала:
– Он не остановится. Он упертый, я его знаю. Пока не добьется своего, не успокоится.
– Пусть его, девонька, – успокаивающим голосом ответила тетя Нина, наливая ей чай. – У нас Сергей, чай, не пальцем деланный, доктор заслуженный! Все Морки его уважают, а через это и мне уважения вон сколько уже перепало! Все хорошо будет. Вот увидишь…
Наиль уехал около девяти, пообещав позвонить, как только появится новая информация. Я проводил Венеру до дома Фроловой и вернулся к себе в летнюю кухню. Тетю Нину беспокоить уже не стал, ей нужно было отдохнуть после переезда.
Сев за программу диссертации, я в последний раз прошелся по структуре. Завтра суббота, а во вторник мой бывший ученик, а сейчас мой научный руководитель Борис Альбертович будет смотреть на эти бумаги и решать, стоит ли тратить на меня время. Программа была готова. Характеристику Сашуля подписала. Оставалось не опоздать на самолет – вылетать я решил все-таки из Казани, так как аэропорт в Йошкар-Оле закрыли на реконструкцию.
А когда лег спать, вдруг позвонила Анна Александровна. То есть Анечка.
– Я, наверное, помешала, Сережа? – вкрадчиво сказала она.
– Нисколечко.
– Сережа… Я хотела сказать одну вещь. – Голос у нее изменился, стал еще ниже и мягче. – Сразу не сказала, потом постеснялась, а сейчас… в общем, хочу, чтобы ты знал.
– Что такое? – насторожился я.
– Я, как ты понимаешь, не девочка, – издала смешок Аня. – Замужем дважды побывала. И знаешь… ни разу за всю жизнь не чувствовала ничего похожего на то, что было между нами. У тебя какие-то необыкновенные руки… и не только они. Я до сих пор ощущаю каждое прикосновение. Буквально каждое. Ты понимаешь, о чем я?
Я понимал. Клиентки в спа-салоне говорили примерно то же, и объяснения этому у меня пока так и не было. Ночь с Аней лишь позволила убедиться в том, что эта аномалия никуда не исчезла, а может, даже окрепла.
– Понимаю, – сказал я. – Спасибо.
– Это не комплимент, – возразила она с легким смехом. – Это факт. Скажу прямо, Сереж, я в жизни не бывала на седьмом небе столько раз за одну ночь! Ты вернул мне вкус к жизни. Спасибо тебе за это огромное! Никогда не забуду. И… Когда мы снова увидимся?
– Я во вторник утренним рейсом лечу в Москву, в Казань приеду в понедельник…
– Ничего не планируй! – торопливо перебила Аня. – Вечер и ночь только наши! Ладно?
– Ладно, – улыбнулся я.
После того как мы попрощались, я еще долго сидел, с дебильной улыбкой глядя на погасший экран телефона. Странно. Будь на моем месте кто-то еще… мог бы пойти легким путем дамского угодника. Причем при высокопоставленной покровительнице можно было бы стереть в порошок и Ирину, и Михайленко с этим дураком Лысоткиным, и того же Харитонова… И путь этот, при всей его так себе морали, был довольно приятен. Но не для меня, потому что…
Додумать эту мысль я не успел. Покалывание, начавшее беспокоить утром, вернулось, на этот раз сильнее: прошило ладони, поднялось до локтей, ушло в плечи…
…и отпустило. Перед закрытыми глазами на секунду мелькнула картинка: концентрические кольца, плотные, слоистые, как срез безоара Настасьи Прохоровны.
Система по-прежнему молчала, даже особого стресса не зафиксировала, хотя я снова запаниковал. Аж сердце сильнее забилось.
Я опустился на матрас, укрылся одеялом и долго лежал, прислушиваясь к рукам, потом запустил самодиагностику и не увидел ничего страшного.
Черт, да что со мной не так?
Глава 2
Проснулся я от того, что обе руки, от кончиков пальцев до позвоночника, пронзила боль, которая затихла, но продолжала мелко и настойчиво напоминать о себе.
Четвертый раз за сутки, и с каждым разом, надо сказать, сильнее и дольше. Любой невролог на моем месте, пожалуй, давно бы уже занервничал, а мне, с моим опытом, было еще хуже: когда знаешь слишком много диагнозов, каждый кажется вероятным.
И Система, как назло, молчала. Вчерашняя экспресс-проверка ничего особенного не показала – все оказалось чисто. Ни ишемии, ни невропатии, в общем-то ничего, что объясняло бы покалывание.
Ладно. Раз быстрая проверка ничего не показала, запущу полную.
Сев на узкой кровати и прислонившись спиной к прохладной стене, я запустил полную самодиагностику. Ресурсов она потребляла куда больше, но деваться некуда.
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
День с момента активации: 50.
Текущее физическое состояние: умеренное (положительная динамика сохраняется).
Прогнозируемая продолжительность жизни: 4 года 2 месяца – 5 лет 8 месяцев.
Динамика патологий:
– Атеросклероз коронарных сосудов: стеноз 31,4% (было 32,8%). Регрессия ускоряется. Эндотелиальная функция восстановлена на 47%. Бляшки стабильны.
– Печень: фиброз F1 → F0–F1 (переходная зона, фиброзная ткань −9%). Биохимические показатели в норме. Начальные признаки обратного ремоделирования подтверждены.
– Углеводный обмен: инсулинорезистентность снижена суммарно на 48%. Преддиабет компенсирован, тенденция к нормализации.
– Бронхолегочная система: вентиляция в норме. Сатурация 98–99%.
– Реология крови: вязкость в норме. Риск тромбообразования – низкий.
– Масса тела: 115,4 кг (−13,6 кг от исходного, −2,4 кг за 9 дней). Потеря жировой массы преобладает. Мышечная масса нарастает. Базальный метаболизм +7%.
Ключевые показатели:
– Без алкоголя: 1 187 часов.
– Без никотина: 1 201 час.
– Артериальное давление: 120/76 в покое.
– Пульс покоя: 63.
– Кортизол: превышение в 1,6 от нормы (хронический стресс, 3+ параллельных конфликта). Компенсируется физической активностью, но резерв сужается.
– Сон: нестабильный, 6 часов 24 минуты в среднем за 9 дней (рекомендация: 7–8). HRV 52. Латентность засыпания – 22 минуты.
– Физическая активность: регулярная. VO₂ max: рост на 11% от исходного. Эластичность сосудистой стенки +14%.
Системная оценка: органическое восстановление опережает график. При сохранении текущего режима – выход на «умеренное, ближе к легкому» через 60–80 дней. Однако хронический дефицит сна и повышенный кортизол замедляют восстановление на 20–25%. При нормализации сна прогноз жизни может быть скорректирован до 6–7 лет.
Рекомендация: приоритизировать сон. Тело восстанавливается быстрее, чем ожидалось. Не тормозите его.
Я внимательно прошелся по результатам дважды, но не ради цифр – они были хорошие, местами даже неожиданно хорошие. Так, что я даже улыбнулся. Портили картину только кортизол и сон, но это я и без диагностики знал.
А вот про покалывание – ни слова. Система зафиксировала бы невропатию, ишемию, компрессию, да что угодно, будь что-то такое, но… нет. Значит, странные ощущения, от которых я проснулся, не были связаны с моим здоровьем. Так? Я надеялся, что да.
Впрочем, заламывать руки и переживать времени не было, я в кои-то веки выспался, что было прекрасно, но оттого не успевал нормально выполнить все свои утренние ритуалы, потому что через час приезжала Ева.
Так что, умывшись и выпив стакан воды, я сделал во дворе сокращенную зарядку – двадцать отжиманий, тридцать приседаний, планка на минуту – и, пока тетя Нина накрывала завтрак в доме, успел позвонить в санаторий Тайре Терентьевне и предупредить, что приеду с гостьей.
На крыльце появилась тетя Нина, увидела меня по пояс раздетого и покачала головой:
– Сергей, ты чего свою гимнастику на холоде делаешь? Иди в дом, я там протопила. Завтракать будем!
– Спасибо, Нина Илларионовна, я почти закончил. После завтрака пойду гостью встречать.
– Какую еще гостью? – насторожилась тетя Нина.
– Ну, Еву, дочку Александра Михайловича, помните, я вам о них вчера рассказывал? Приедет из Казани, повезу ее в санаторий.
Тетя Нина ахнула, моментально сменила выражение лица с заботливого на тревожное, поправила волосы и скрылась в доме – видимо, готовиться к приему гостей. Причем случилось это так быстро, что я не успел предупредить, что вряд ли Ева зайдет в дом.
Облившись ведром воды, я растерся полотенцем, оделся и пошел завтракать.
Еда была такой калорийной, что я твердо решил побеседовать с тетей Ниной о том, что жарить яичницу с луком, помидорами и гренками на сале, да заедать драниками, – оно, конечно, вкусно, но… Впрочем, больших «но» я не нашел, учитывая, что это завтрак, с удовольствием употребил всю тарелку, запил горячим крепким чаем с малиновым вареньем и пошел мыть тарелку.
– А ну положь! – со свирепым видом пригрозила мне тетя Нина. – Ишь еще чего удумал!
Пожав плечами, я оставил тарелку и вышел к калитке.
Утро было морозным и тихим. Дым из труб поднимался вертикально, снег хрустел под ногами, где-то через два дома лениво брехала собака.
Я решил прогреть пока машину, а без пяти девять у дома остановился черный Audi Q5 с казанскими номерами.
Ева вышла в темно-сером пальто и кожаных ботинках на рифленой подошве. Темные очки, сумка с ноутбуком через плечо, а в руке термокружка с, надо полагать, кофе.
– Доброе утро, Сергей! – Девушка окинула скептическим взглядом двор Анатолия. – Два часа по трассе и двадцать минут по тому, что ты назвал дорогой, и я на месте. Уверен, что сюда будут ездить?
– Это еще была хорошая грунтовка, – усмехнулся я. – До санатория все хуже, так что… – Я неодобрительно осмотрел посадку ее машины. – Так что лучше поедем на моей. А ездить сюда будут, поверь. Ради красоты и здоровья люди готовы пустыню Гоби пешком перейти.
Она кивнула, потом посмотрела на мой внедорожник, перевела взгляд на свои ботинки и без слов села на пассажирское. Термокружку сунула в подстаканник, а ноутбук положила на колени.
По дороге к санаторию Ева молчала, уставившись в экран компьютера. Видимо, не хотела терять ни минуты рабочего времени. Впрочем, я разговаривать с ней тоже пока желанием не горел. Тут показывать нужно, объяснять наглядно.
За окном густо стоял темный ельник, щедро припорошенный вчерашним снегом, а между деревьями мелькали просветы молочного неба. Грунтовка петляла, ныряя то в колею, то обратно, машину мотало с ухаба на ухаб, и на одной особенно глубокой рытвине Ева, довольно рискованно решившая попить кофе, перехватила кружку покрепче, но даже не охнула. Характер.
Я припарковался у крыльца, и мы вышли. Ева огляделась, и я увидел, как у нее чуть дрогнул уголок рта.
– Сергей, – негромко сказала она. – Ты ведь понимаешь, что это еще хуже, чем я себе представляла?
– Подожди с выводами, – ответил я. – Это просто обертка.
Тайра Терентьевна ждала нас у ворот, закутанная в пуховый платок поверх ватника. Судя по поджатым губам, старуха основательно подготовилась отстаивать честь санатория перед кем угодно.
Я представил ей Еву, которая скупо поздоровалась, и Тайра Терентьевна, повздыхав и поохав, засуетилась:
– Ну, пойдемте. – И пошла вперед не оглядываясь.
По дороге Тайра Терентьевна бормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы мы услышали:
– Плиту в последний раз проверяла в сентябре, работает. Холодильную камеру не трогайте, там компрессор менять надо, но стенки целые… Лепнину в восемьдесят восьмом реставрировали, из Йошкар-Олы бригаду привозили. А трещина – это уже после, когда отопление отключили и стена промерзла.
Ева шла за ней и фотографировала, на первый взгляд, все подряд. Осыпавшийся фасад, заколоченное фанерой окно на втором этаже, осыпавшийся ракушечник фасада – телефон щелкал через каждые три шага. Ржавые перила крыльца скрипнули у нее под ладонью, когда она проверила, держат ли.
В столовой стояла промышленная плита, которую, по идее, еще можно было запустить, если подключить газ. Остальное оборудование, по всей видимости, помнило еще Брежнева. Актовый зал с уцелевшей лепниной на потолке был, пожалуй, единственным помещением, не вызывавшим желания развидеть его, – если, конечно, не считать глубокую трещину через всю стену наискосок.
Комнаты на втором этаже произвели самое тяжелое впечатление, причем даже на меня, готового к чему-то такому. Продавленные пружинные кровати, обшарпанные стены, занавески, выцветшие до неопределенного цвета, порыжевшие ватные матрасы. В коридоре к тому же пахло сыростью. Чаша бассейна, к счастью, осталась цела, но вокруг переливались всеми цветами плесень и разводы от протечек.
Ева остановилась посреди коридора, опустила телефон и потерла переносицу двумя пальцами.
– Сколько палат в рабочем состоянии? – спросила она. – Хотя бы условно рабочем?
– Ни одной, – повздыхав, честно ответила Тайра Терентьевна. – Но стены крепкие, фундамент не просел, и перекрытия ни разу не текли.
– Это главное, – сказал я. – Все остальное – косметика и оборудование.
Хмыкнув, Ева задержалась у бассейна. Скептически осмотрела мокрый потолок, плесень, сгнивший плинтус. Наверняка калькулятор в ее очаровательной головке уже прикинул, в какую сумму обойдется эта «косметика». Однако Ева не стала спорить, промолчала, разве что сделала пометку в телефоне и пошла дальше.
Тайра Терентьевна, уже понявшая, что эта девушка – дочь того самого инвестора Александра Михайловича, совсем распереживалась и шепотом пыталась выведать у меня, есть ли еще надежда на восстановление санатория.
На третьем этаже, в библиотеке, Ева наконец остановилась. На полках ровными рядами стояли запыленные, но целые тома: «Курортология и физиотерапия» Обросова, энциклопедический словарь «Курорты» под редакцией Чазова. «Основы бальнеологии и курортного лечения» Александрова. Подшивки «Вопросов курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры» за тридцать с лишним лет – от семьдесят второго до двухтысячного, аккуратно перевязанные шпагатом.
И на подоконнике досыхал желтоватый скелет кактуса в горшке.
– Кто-то поливал этот кактус, – заметила Ева и посмотрела на Тайру Терентьевну. – Он недавно засох.
– Я поливала, – ответила та и вздохнула: – Сдох все равно.
Ева посмотрела на нее, потом на кактус и спрятала телефон в карман. Похоже, решила, что сбор данных на этом можно закончить, а кактус стал для нее олицетворением всей ситуации в целом.
Но мы не закончили, потому что самое важное я приберег напоследок.
Мы спустились по лестнице – Тайра Терентьевна шла впереди, не оглядываясь. Видимо, заметив недовольное лицо Евы, повела нас другой дорогой, не через корпус, а запасным – и выбрались во двор через заднюю дверь. Я тоже с наслаждением вдохнул морозный воздух после затхлых коридоров.
И вот мы дошли до бювета.
Небольшое каменное строение в стороне от главного корпуса, соединенное с ним теплым переходом, среди заросшего кустарника, с осыпавшимся мозаичным панно на стене. Из четырех краников по-прежнему работал один – крайний левый. Тайра Терентьевна включила рычаги, вода полилась с легким журчанием.
– Попробуй. – сказал я.
Ева глянула на меня с выражением человека, которому предложили добровольно прыгнуть в прорубь, но подставила ладонь и глотнула. Щеки у нее дрогнули, губы сжались в нитку.
– Солоноватая, – выдавила она. – И горчит. Люди это пьют? Добровольно?
– Охотно. Минерализация четыре и шесть, сульфатно-кальциевая. Ближайший аналог по составу – кисловодский «Нарзан». И еще Баден-Баден. Для Поволжья уникальная, второго такого источника здесь нет.
Ева вытерла руку о платок и уставилась на тонкую струйку, которая стекала в фаянсовую раковину, оставляя на ней рыжеватый подтек. Я видел, как у нее в голове пересчитывается финмодель: здание – катастрофа, дорога – катастрофа, персонала нет, лицензий нет, а вот вода…
– Нужна лицензия на добычу, – сказала она уже другим тоном, деловым. – Без лицензии мы не можем использовать воду в медицинских программах, это первое, что спросят при лицензировании учреждения. – Ева постучала ногтем по краю раковины, и рыжая крошка посыпалась вниз. – Значит, это приоритет номер один. Не ремонт, не трубы, не персонал. Сначала – бумага на воду.
Не ожидал я, что она так быстро расставит приоритеты. Алиса на ее месте сказала бы «интересно» и перешла к следующему пункту. Михалыч, скорее всего, захотел бы начать с ремонта, а бумажками пусть специально обученные люди занимаются.
А вот Ева… Ева меня впечатлила. Я даже начинал преклоняться перед ее бизнес-хваткой и мышлением.
– Согласен, – кивнул я. – Наиль должен быть в курсе насчет лицензии.
– Проверю, – буркнула Ева и достала телефон, сделала пометку.
Мы вышли из бювета на мороз, и она, прежде чем пойти дальше, обернулась и окинула взглядом круглое строение с осыпавшейся мозаикой.
