Текст книги "Двадцать два несчастья 8 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Вагон качнулся. Я стоял, держась за верхний поручень, и телефон в руке еще светился экраном со статьей. Женщина покосилась на экран.
– Геша, он про нас читает! – заявила она.
– А что там? – заинтересовался дед и представился: – Геннадий Сергеевич.
Мы познакомились. Как я и подумал, это были супруги с более чем полувековым стажем: Зинаида Павловна и Геша – так она его называла, и он, похоже, давно смирился.
– А читаю я результаты исследования Йельского университета, – ответил я. – Двенадцать лет наблюдали за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти.
– Выборка серьезная, – заметил Геннадий Сергеевич. Голос у него был негромкий, с хрипотцой, но ровный, выдавая человека, привыкшего формулировать. – И что выяснили?
– Почти половина за двенадцать лет улучшили хотя бы один показатель. Когнитивный или физический. Что важно и очень интересно, не замедлили ухудшение, а именно улучшили!
– Это как? Память, что ли? – Бабушка подалась вперед.
– У части – да. Запоминали и воспроизводили больше слов, чем на предыдущих этапах тестирования. У других улучшилась скорость ходьбы. Не просто замедлилось ухудшение, испытуемые прошли контрольную дистанцию быстрее, чем несколько лет назад!
– Погоди. – Дед прищурился. – Это же не усредненные цифры по группе? По группе-то они, наверное, падали.
– Именно. Средние снижаются, это как средняя температура по больнице: один горит, другой остыл, а в итоге нормально. Но исследователи разобрали каждого участника отдельно и увидели, что у значимой доли людей кривая шла вверх.
– А что отличает этих людей? – спросила Зинаида Павловна. – Ну, тех, у которых вверх?
Вагон загрохотал на стрелке, и я переждал пару секунд.
– Несколько факторов. Самое очевидное – ежедневное движение. Даже просто ходьба.
Дед кивнул и вспомнил:
– Я после инсульта первые полгода вообще лежал. Зина подняла. Сначала до кухни, потом до подъезда, потом до сквера и до набережной.
– Еще бы, – фыркнула она. – Инженер-мостостроитель, а валялся пластом, будто мост на него обрушился.
– Мне невролог заявила: вам семьдесят шесть, какое восстановление, привыкайте, – продолжил дед. – Зина ее чуть не убила.
– Я не ее, а заведующую отделением, – уточнила Зинаида Павловна. – Невролог хотя бы не хамила, а заведующая выдала: «Ваш муж в своем возрасте и так ходит – скажите спасибо».
– На следующий день Зина притащила из библиотеки стопку распечаток про нейропластичность, – усмехнулся дед. – Она, видите ли, биолог по образованию.
– Учитель биологии, – гордо поправила жена. – Это, Геша, разные вещи.
– Ну вот, учитель биологии. Она мне объясняет: мозг перестраивается, обходные пути создает. Ты же инженер, тебе должно быть понятно, как мост построить в обход поврежденного участка.
По сути, она описала компенсаторную нейропластичность точнее, чем тот невролог.
Объявили Тургеневскую, часть народа вышла, кто-то зашел, а когда двери закрылись, Геннадий Сергеевич добавил:
– И я построил себе эти обходные пути. Три года строил! Каждое утро зарядка, кроссворды, шахматы на телефоне, прогулка. Левая рука до сих пор слабее, но я ей пишу специально и с эспандером занимаюсь.
– Шахматы – это, между прочим, серьезная нагрузка на мозг, – одобрительно заметил я. – Стратегическое мышление, удержание нескольких вариантов одновременно, зрительная память.
– Вот видишь, Зина, а ты говоришь – опять в телефон уткнулся.
– Я говорю, что ты по два часа сидишь и пялишься в экран, – чуть сварливо парировала она. – Шахматы – полчаса. В остальное время ты читаешь форумы про мосты, которые строил когда-то.
– Вот это, кстати, тоже работает, – подтвердил я. – То, что вы сейчас делаете. Живое общение. Хроническое одиночество по вреду сопоставимо с пятнадцатью сигаретами в день.
– Пятнадцать сигарет? – вытаращилась Зинаида Павловна.
– Ну, это же статистика, – осторожно возразил дед. – Поди проверь.
– Мета-анализ на трех миллионах человек. Проверяли серьезно.
– Ну, у нас с этим, слава богу, проблем нет, – заявила Зинаида Павловна. – У меня рукоделие по вторникам и четвергам, бассейн по средам, а в пятницу клуб книголюбов при сорок седьмой библиотеке. – Она похлопала по матерчатой сумке. – Вот, девочки сделали для всех.
– Да ее дома не застать, – пожаловался Геннадий Сергеевич. – Звоню – не берет. Пишу ей, а она то в клубе своем, то в бассейне. Иной раз думаю: может, роман крутит.
– Геша!
Проехали Китай-город, вагон наполнился. Парень в пуховике протиснулся мимо, задев меня рюкзаком.
– А правда, что память к старости совсем… ну… – Зинаида Павловна не договорила.
– Скорость обработки снижается, это да. Кратковременная память тоже. Но словарный запас, накопленные знания, способность делать выводы на основе опыта – это часто не ухудшается, а растет. И эмоциональная регуляция, кстати. После шестидесяти люди в среднем управляют эмоциями лучше молодых.
– Это потому, что у нас уже нет сил на истерику, – со смешком отозвался дед.
– Нет, это потому, что мозг учится компенсировать. Молодой решает задачу одним путем – быстро, но хрупко. Если путь заблокирован – теряется. А опытный мозг идет несколькими путями параллельно. Медленнее, зато надежнее. Один путь отказал – остальные держат.
– Как мост с несколькими пролетами вместо одного, – усмехнулся Геннадий Сергеевич.
– Именно.
– А Геша год назад кран в ванной починил! – похвасталась Зинаида Павловна и с нежностью посмотрела на мужа.
– Двумя руками, – гордо уточнил дед. – Левой держал, правой крутил.
Объявили Третьяковскую.
– И вот, наверное, самое неожиданное. – Я убрал телефон в карман. – Та же Бекка Леви больше двадцати лет занимается одной идеей: убеждения человека о старении способны влиять на его физиологию. Она называет это «воплощением стереотипов» – во что веришь, тем и становишься. Если человек верит, что старость равна неизбежному упадку, это работает как хронический стресс: повышается кортизол, усиливается воспаление. Человек начинает меньше двигаться, мол, какой смысл в мои годы, перестает учиться, потому что «поздно», да и общается все реже, ведь привычный круг общения редеет. И организм послушно подтверждает прогноз.
– А те, кто не верит? – заинтересованно спросила Зинаида Павловна, глаза ее блеснули от любопытства.
– Те ведут себя иначе. Продолжают ходить, читать, поддерживать контакты. И на тестах объективно выступают лучше. В одной из ее ранних работ люди с позитивными установками жили в среднем на семь с половиной лет дольше.
– Семь с половиной лет? – переспросила она.
– Связь, строго говоря, наблюдательная, причинность не доказана. Но данные копились двадцать лет, и их много. По сути, авторы говорят вот что: если бы общество перестало воспринимать старение как движение только вниз, это само по себе могло бы улучшить здоровье. Потому что ожидания формируют поведение, а поведение – биологию.
– То есть, – заговорил Геннадий Сергеевич, – та невролог, которая сказала «привыкайте», по сути, ухудшила мне прогноз?
– Если бы вы ее послушали, вполне возможно.
– Вот видишь, Зина, – откликнулся он. – Оказывается, ты мне не просто нервы мотала, а прогноз улучшала.
– Ты и без прогнозов развалина, – деланно-ворчливо ответила она. – Но, надо признать, работоспособная. – И рассмеялась.
Вагон затормозил на Октябрьской. Зинаида Павловна встала, одернула пальто и взяла мужа под руку.
– Вставай, мостостроитель. Наша.
Дед поднялся, опершись правой рукой о подлокотник, и выпрямился в полный рост – оказался выше меня на пару сантиметров, хотя когда-то, наверное, был еще внушительнее. Обернулся.
– Спасибо, Сергей, за интересную беседу. Ты же не только развлек, но и сил придал! Веры! Дорогого стоит. Будь здоров!
Я кивнул.
Они вышли, и я смотрел через стекло, как он вел жену к эскалатору. Шел Геннадий Сергеевич ровно, медленнее потока, левое плечо было по-прежнему ниже правого, но с прямой спиной. Она что-то сказала, и он наклонил голову, ответив сдержанной усмешкой.
Двери закрылись, и вагон тронулся в сторону Шаболовской. Я убрал статью в закладки и пересел на освободившееся место.
Из метро на Профсоюзной я вышел в десять с четвертью. Небо стояло низкое, серое, изо рта шел пар, под ногами хлюпала снежная каша пополам с солью, но настроение у меня было приподнятым. После всех моркинских дел снова оказаться в Москве, в привычной институтской среде… В общем, соскучился я капитально.
Вскоре из-за голых лип проступило массивное желтое здание с колоннами. Я остановился.
Мимо прошла девушка в белом халате поверх куртки, с картонным стаканчиком кофе и телефоном между ухом и плечом – вроде бы ничего необычного, но я почувствовал, как сердце ускорило ход.
Удивляясь своему волнению, я постоял еще минуту, потом поправил лямку сумки и пошел ко входу.
Глава 19
Научно-исследовательский институт нейрохирургии встретил меня мрачной торжественностью, впрочем, как и всегда за те сорок пять лет, что я в прошлой жизни ежедневно приходил сюда на работу.
С замирающим сердцем я взошел по истертым за годы ступенькам, точнее, взбежал: пользоваться молодым и упругим телом было чудо как хорошо. Особенно сейчас, когда я привел его в относительную форму.
Открыв массивную дореволюционную дверь, я оказался в просторном вестибюле с низким потолком, пропахшем наукой и старыми книгами. Напротив входа за обычным школьным столом сидела суровая старуха в тяжелой шерстяной шали и читала газету. Я присмотрелся, вроде и видел ее, но вот имени совершенно не помнил. Она окинула меня подслеповатым взглядом ртутных глаз, поправила роговые очки на мясистом носу и строго спросила:
– Вы кто? И куда?
Стекла при этом угрожающе блеснули.
– Я Епиходов Сергей Николаевич, – покорно сообщил я.
Добавить ничего не успел, потому что старуха с подозрением нахмурилась и свирепо заявила:
– Да что вы такое говорите! Епиходов Сергей Николаевич умер два месяца назад. Не надо мне здесь городить огород, я всех ученых лично знаю!
– Так я тоже Епиходов Сергей Николаевич, – повторил я.
Очевидно, мой тон, да и внешность, показались ей совершенно неубедительными, потому что старуха зыркнула на меня, и рука ее незаметно потянулась к тревожной кнопке.
– Постойте, постойте, вот посмотрите. – Я торопливо протянул ей паспорт, предусмотрительно раскрытый на передней страничке.
Старушка цапнула его и клюнула носом в страницу, как Пивасик в Валерину тарелку. Она бдительно вчитывалась, практически водя мясистым носом по ламинированному листу, и тихо шептала слова моей фамилии и имени.
– Интересно, – с разочарованным видом констатировала в конце концов она и, тяжко вздохнув, круглым старушечьим почерком вписала мои данные в пухлый журнал.
– Я здесь буду теперь все время, – на всякий случай сообщил я. – В аспирантуру поступил. К Борису Терновскому…
– Борису Альбертовичу Терновскому, – ядовито подчеркнув скрипучим голосом отчество, неодобрительно поправила меня старуха и укоризненно покачала головой. – А вот в былые времена аспиранты себе такого никогда не позволяли. И относились к научным руководителям уважительно. Тем более Борис Альбертович профессор! – Слово «профессор» она произнесла с уважительным благоговением и только что не перекрестилась.
Я молчал, деморализованный столь справедливым обвинением и беспощадной позицией старухи. А она еще раз внимательно осмотрела меня цепким, рентгеновским взглядом, навечно зафиксировав мой внешний вид в своей памяти, затем куда благосклоннее кивнула и вернула паспорт.
– Я могу идти? – осторожно спросил я.
– Здесь распишись, – буркнула она и протянула мне школьную ученическую ручку ярко-оранжевого цвета с синим погрызенным колпачком.
Я царапнул подпись, в последний момент успев начертать Серегину, потому что по привычке чуть не поставил свою, как бывший академик Епиходов. Рука непроизвольно дернулась, и получилось что-то непонятное, словно детские каляки-маляки. Старуха возмущенно поджала губы, но, так как паспорт я уже убрал, просить его заново для сверки посчитала неприличным.
– Идти знаешь куда? – спросила она недовольным голосом.
Конечно, я прекрасно знал, где находится мой ученик Борька, но на всякий случай, отыгрывая роль новичка-аспиранта, смущенно помотал головой:
– Нет, не знаю. Подскажите, пожалуйста.
– Сейчас. – Она степенно вытащила из ящика стола еще одну потрепанную тетрадку в коричневой коленкоровой обложке, такое впечатление, что та сохранилась еще со времен девятой пятилетки. Неторопливо поводя пальцем по замусоленным страницам, наконец подняла на меня блеклые глаза и торжественно сказала:
– Сорок восьмой кабинет. Это на втором этаже. Надо дойти до библиотеки, и там будут стоять два шкафа. Возле портрета Бехтерева надо повернуть направо. Затем пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз, пройти еще по коридору и зайти в подвал. Через подвал надо выйти наверх по лестнице, потом повернуть налево, и тогда будет такой большой коридор с синими стенами. От входа пятая дверь. Это и будет кабинет профессора Бориса Альбертовича Терновского.
– Понял, – сказал я, ухмыляясь про себя.
Извилистые лабиринты института нейрохирургии были притчей во языцех, хотя, в принципе, все подобные учреждения отличались сложными и донельзя запутанными маршрутами. Помнится, когда-то я был в Институте географии РАН, так там тоже, пока нашел нужную мне лабораторию, долго и нудно бродил какими-то полуподвалами. Так что для наших научных организаций это нормально. Хорошо, что дорогу я знал прекрасно, потому что запомнить старухины подсказки было решительно невозможно.
– Спасибо, – еще раз поблагодарил я бдительную сторожиху и легко взбежал по ступенькам.
Прошел по гулкому коридору, где звуки шагов отбивались от древнего, но содержащегося в довольно приличном состоянии паркета. На ходу я поглядывал на стены, обильно увешанные старыми портретами ученых, которые сделали вклад в отечественную нейрохирургию и медицину, и вспоминал годы той жизни, отчего невольно улыбался.
Шел, шел и внезапно остановился, чуть не налетев на стену. И ошеломленно охнул, а затем даже протер глаза. А ведь было от чего: с огромного портрета на меня смотрел… я сам. Мне сделалось как-то не по себе, пока я разглядывал собственное лицо, годы жизни и смерти под рамкой…
Господи, какой кошмар!
Нет ничего страшнее, чем смотреть на свой посмертный портрет. Усилием воли отогнав наваждение, я торопливо прошел мимо. Эта нежданная встреча с прошлым наложила на мое до того лучезарное настроение гнетущий отпечаток.
Дальше была библиотека. Я заглянул через открытую дверь: огромные стеллажи, заполненные старыми книгами и фолиантами, от которых тянуло плесенью и пылью, старой бумагой, канцелярским клеем и надеждами. Все как и положено в добропорядочном научном учреждении. Не заходя внутрь, я свернул через подвал и немного прошел вперед.
По пути в голову лезли разные мысли о том, что и как сказать, «познакомиться» с Борькой, затем обсудить вопросы с заведующей аспирантурой, сдать ей все то, что она от меня хотела, а также договориться о дальнейших исследованиях. При этом нужно было поставить себя как-то так, чтобы они меня не засадили сидеть здесь, в институте, и я мог вернуться обратно в Морки. В связи с чем мне предстоял довольно сложный разговор с научным руководителем, потому что следовало донести информацию об этом так, чтобы он сам возжелал отправить меня «в поля».
Это было трудновыполнимо еще и потому, что все научные руководители аспирантов, особенно первого года обучения, старались оставить возле себя. Ведь им всегда нужны были сотрудники на побегушках, и часто аспиранты выполняли одновременно роль ассистентов, лаборантов и секретарей. А кроме того, «сверху» не приветствовалось, если аспиранты уезжали на места. Поэтому мои аргументы должны были оказаться настолько весомыми, чтобы Борька сам захотел отправить меня обратно.
Дальше мне предстояло выяснить, когда планируется ближайший Ученый совет, чтобы там утвердили тему моей диссертации. Причем самому быть в это время в Москве, в институте, потому что и тема, и программа, которые прозвучат на Ученом совете, в обязательном порядке вызовут бурю негодования со стороны Лысоткина и Михайленко. Поэтому мне следовало присутствовать, чтобы эти вопросы не решались за моей спиной и без моего участия.
А когда закончу тут, надо будет в обязательном порядке решить еще два важных вопроса. Сперва встретиться с Караяннисом. А потом, что пугало куда сильнее, созвониться и встретиться с Ириной. По правде говоря, именно этого я боялся больше всего. Причем не из-за того, что как-то там опасался самой бывшей жены. Нет. Но я иррационально боялся, как сказала бы Танюха, спалиться, случайно сказать какую-то свою фразу, любимое словечко того Епиходова, тут же вызывав какие-то подозрения. Однако уходить от разговора с Ириной никак нельзя, а то после того телефонного разговора она как-то подозрительно притихла.
Завтра же я планировал созвониться с Марусей и наконец-то с ней встретиться, а возможно, повидаться и с Сашкой. И выяснить, когда именно они собираются отмечать годовщину Беллы и где. По большому счету, Белла ушла под Старый Новый год, и до этого дня еще больше четырех недель, но Маруся говорила, что будет подстраиваться под приезд Сашки. Это тоже стоило уточнить.
Ну и судебные вопросы тоже никуда не делись. А еще не менее важно познакомиться с кем-то из аспирантов или лаборантов Лысоткина, чтобы чуть ближе подобраться к нему и понять, что он сейчас делает с результатами моих исследований. По возможности надо заглянуть в курилку и покрутиться там, чтобы узнать сплетни, которые ходят по институту.
Такой краткий план действий был у меня на данный момент.
Из подвала я поднялся наверх и наконец-то вышел к нужной двери. А через пару минут уже находился на месте и, постучав, открыл дверь.
– Можно? – спросил я, заглядывая в кабинет.
Борька сидел за столом, что-то писал и вид имел важный и даже вполне одухотворенный. При виде меня он прищурился и попытался вспомнить, кто я такой. Но не вспомнил, склонил голову к плечу и стал похож на пингвина, который планирует прыжок в кишащую касатками и морскими леопардами воду. Тем не менее Борька спросил:
– А вы, собственно говоря, кто будете?
– Я Епиходов Сергей Николаевич, – представился я, войдя в кабинет и прикрыв за собой дверь. – Приехал к вам, так сказать, познакомиться.
От неожиданности Борька икнул, но потом, видимо, сообразив, что я и есть его новый аспирант, криво ухмыльнулся:
– Однако! Видимо, это судьба. – Он печально вздохнул и покачал головой. А затем все-таки снизошел до пояснений: – Мой научный руководитель кандидатской и научный консультант докторской тоже был Сергей Николаевич Епиходов. Представляешь? Академик Епиходов. Так вот он гонял меня в хвост и в гриву. Издевался надо мной со всевозможной изощренностью. Даже английский язык заставил выучить. И немецкий, и испанский заодно. А теперь у меня вдруг появился аспирант и тоже Сергей Николаевич Епиходов. Это судьба. Глас судьбы! Так что готовься, Епиходов, и трепещи! Я воздам тебе за все годы моих страданий и мучений.
От неожиданности у меня, что называется, челюсть отпала.
Борька, заметив мой донельзя изумленный и ошарашенный вид, не выдержал и заржал, аки конь:
– Да шучу я, шучу. Но погоняю знатно. Должен же я тоже получить удовольствие от процесса научного руководства.
– Согласен, – кивнул я и вытащил из портфеля листы с программой исследований.
Борька с подозрением покосился на пухлую стопочку листов.
– Что это?
– Программа диссертационного исследования, – пояснил я.
– И сколько там страниц? – поморщился он.
– Около сорока, – ляпнул я, и Борька скис.
– Ты действительно считаешь, что я буду все это читать? – изумленно спросил он.
Я молча развел руками, а Борька насупился:
– Программа исследований не булькает!
– Понял, – отозвался я и вытащил из того же портфеля «Ной» с пятью звездочками.
– Это «Ной», что ли? – чуть скривился Борька, но потом махнул рукой: – Хотя ладно, сойдет. Мы сегодня с Ильясовым по соточке таки бахнем.
Ильясова я знал и уважал. Хороший ученый. Выходит, Борька с ним в одной коалиции. Интересное дело. А ведь раньше они не ладили.
Божечки, сколько всего изменилось за мою смерть. Меня здесь не было всего каких-то полтора месяца, а все уже вверх ногами.
Ну да ладно, разберусь.
Тем временем Борька спрятал коньяк и сказал:
– Ладно, бросай программу на стол, я потом гляну. И пошли.
М-да, не так я представлял себе нашу первую встречу. Сам-то я всегда внимательно относился к аспирантам и докторантам. Но Борька, он и есть Борька. Ох, чую, Маруське будет с ним непросто.
Я оставил документы и пошел вслед за ним. Мы прошли пару поворотов коридора и очутились в пристроенном флигеле. Я хорошо помнил это здание. Здесь обычно сидели аспиранты.
– Сюда, – сказал Борька, он же профессор Борис Альбертович Терновский и толкнул дверь.
Стоило нам пересечь порог, как он безо всякого вступления или приветствия заявил находившимся в комнате аспирантам:
– Знакомьтесь! Это новый аспирант, Сергей Епиходов. Будет здесь теперь работать. В кругу, так сказать, нашей научной семейки.
При этих словах у меня нехорошо екнуло сердце. Нужно было срочно провести разговор и доказать, что мне надо обратно, в Морки. Но, чтобы что-то доказать, собеседник должен хотя бы выслушать. А Борька такой возможности не дал.
– Ну ладно, дальше сами знакомьтесь, – невнятно буркнул он и добавил: – Лизонька, покажи товарищу, где тут и что.
После этой команды он торопливо вышел из кабинета, оставив меня наедине с другими аспирантами.
Хлопнула дверь, и мы посмотрели друг на друга.
В кабинете стояло штук шесть письменных столов со стульями, полупустой книжный шкаф с отваливающейся дверцей и алебастровым макетом черепа, у которого посередине лобной кости жирно алел след от поцелуя. На стене висел большой хоррорный плакат с легкими курильщика и второй, поменьше – с циклом Кребса. Кроме меня, в кабинете находилось четверо: три парня и одна девушка.
Я присмотрелся к ним, они – ко мне. В кабинете повисло напряженное молчание.
– Сергей Епиходов, – повторил за руководителем я, чтобы разрядить обстановку.
– Я Вадим, – первым представился долговязый парень, вихрастый и немного нескладный, в добротном костюме. – Вадим Норкин, – добавил он, чуть смутившись.
– А я Миша Шульц, – сказал второй, невысокий, черноволосый и кареглазый крепыш в черной водолазке, который сидел у окна, чуть отгородившись от остальных папками и вазоном с усыхающим огрызком герани. – Ну а Лизку ты уже знаешь, – добавил Миша и кивнул на девушку.
Лиза была некрасива и явно немолода, с выдающимися вперед большими кривоватыми зубами, глубоко посаженными сероватыми глазками и копной шикарных, отливающих медью волос, которые она небрежно закалывала, так что пряди выбивались, словно перья из вороньего гнезда. Лицо у нее было в красноватых рытвинах от былых прыщей, которые она даже не пыталась замазать тональным кремом. Да и вообще косметикой Лиза явно не пользовалась, если не считать темно-бордового блеска на узких губах.
А вообще все: и длинная, словно монашеская, коричневая шерстяная юбка, и охламонистый свитер невнятной расцветки, и грубые башмаки, – свидетельствовало о том, что Лиза давно махнула на себя рукой, живет лишь ради науки и давно не ждет от этой жизни ничего хорошего.
– Я Лиза Перепечкина, – фыркнула она, смерив Мишу недовольным взглядом.
Последний из аспирантов – высокий темноглазый светловолосый парень с породистым лицом, самый модный и выглядевший относительно благородно, – посмотрел на меня чуть свысока и сказал:
– Я Артур Кржаневский, а ты, дед, кто будешь?
От такого обращения я сперва аж вздрогнул, решив, что он как-то понял, что я и есть тот самый Епиходов. Но потом с облегчением сообразил: они же недавно отучились в институте, и, по сути, им всем еще нет и тридцати лет, ну, может, кроме Лизы, а мне в этом теле аж тридцать шесть, и, конечно, на их фоне я действительно выгляжу дедом.
– Буду заниматься нейрохирургией, – сказал я, оставив без внимания фамильярное обращение.
– Мы все тут занимаемся нейрохирургией, – язвительно хмыкнул Артур и, продемонстрировав, что этот разговор его ужасно утомил, опять углубился в свой ноутбук.
«Да ладно, не больно-то и хотелось», – подумал я.
Лиза посмотрела на меня и сказала:
– Борис Альбертович говорил, что надо познакомить вас со всем, что тут есть…
– Лиза, можно на ты, – сказал я. – Все равно нам придется вместе здесь не один пуд соли съесть, как говорится.
– Никакой соли с вами я есть не собираюсь, – фыркнула Лиза и улыбнулась: – Но, если ты настаиваешь… так и быть. Добро пожаловать в наш маленький коллектив, Сергей!
