Текст книги "Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ)"

Автор книги: Дана Белая

Соавторы: Сергей Белый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

Дома Алёна сразу отправила Ивана в душ – показала рукой в сторону ванной, сунула чистое полотенце. – Переодевайся давай. – Сама пошла на кухню – поставить чайник, заварить мяты.

Из ванной доносился шум воды, а когда стих, хлопнула дверца шкафа. И через минуту из коридора послышались шаги. Алёна обернулась и замерла с чайником в руках.

Иван стоял в дверях кухни. В домашнем спортивном костюме – тёмно-сером, с лампасами по бокам. Штанины чуть коротковаты, кофта на молнии, под которой белая футболка. Волосы мокрые, торчат в разные стороны.

Смотрела, как переминается с ноги на ногу, одёргивает штанины, будто они могли стать длиннее. Потом провёл ладонью по волосам, приглаживая, – они снова встали дыбом.

Алёна прикрыла рот ладонью, плечи затряслись.

– Ну чего? – Развёл руками. – Нормально же…

– Ва-а-ань… – Уже не сдерживалась, смеялась в голос, прижимая ладонь к груди. – Ты… ты как…

– Как кто?

– Не знаю! – выдохнула, вытирая слёзы. – Человек, которого привыкаешь видеть в форме или в рубашке, в этом… – кивнула на него, – смотрится до жути нелепо!

– Спасибо, – буркнул, но в уголках губ уже пряталась улыбка. – Буду знать.

Чайник закипел, щёлкнул выключателем. Алёна разлила кипяток по кружкам, бросила в каждую по веточке мяты. Иван сел за стол, отхлебнул, поморщился – горячо. Села напротив, смотрела на него поверх кружки.

Потом потянулась, тронула за руку:

– Иди сюда.

Пересел ближе. Она прижалась к его плечу, и сидели так молча, пили чай, слушали, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту.

Ни про работу, ни про ведьм, ни про расследования не говорили. Просто сидели, пили чай, потом ели привезённые мамой пирожки – Иван нахваливал, Алёна довольно улыбалась.

Легли ближе к двенадцати. Алёна похлопала по дивану рядом:

Включила ужастик. На экране скрипели двери, кто-то бродил со свечой, тени плясали на стенах. Иван через десять минут вздохнул, повернулся:

– Да уж… с тобой только ужасы смотреть…

– А что не так? – Алёна, не отрываясь от экрана, погладила его по руке.

– Ну… – помялся. – Думал, ты будешь пугаться, а я тебя успокаивать, обнимать. А ты над скримерами смеёшься.

Медленно повернула голову. Посмотрела долгим взглядом. И в следующую секунду резко вцепилась в руку, задёргалась, замахала свободной рукой и пропищала тоненько, как мышонок:

– Ой, боюсь, боюсь, Ванечка! Спаси меня! Я от страха вся трясуся!

Иван вздрогнул так, что диван скрипнул. Рывком сел, набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание, медленно выдохнул. Глаза круглые.

– Алёна, бл…ин! – выдохнул. – Не делай так больше, пожалуйста. А то мне самому страшно стало.

Поднялась на колени, придвинулась, погладила по щеке, заглянула в серые глаза:

– Вот видишь, дорогой, как пугать надо? А не как призрак в туалете… Пугать надо перед туалетом, чтобы добежать не успел!

– Алёна! – Закатил глаза. – Знаешь, ты кто?!

– Самая милая и хорошая?

– Да-да… – вздохнул. – Прям самая-самая…

– Ну вот. – Уложила обратно, прижалась, забралась под руку. – Ложись и не жалуйся. Защищай меня. Мне досмотреть хочется.

Утро началось с запаха кофе.

Алёна проснулась первая – Иван ещё спал, уткнувшись носом в подушку. Постояла в дверях спальни, глядя на него. Потом пошла на кухню, включила турку. Пока варился кофе, достала из холодильника яйца, масло, нашла вчерашний хлеб.

Иван вышел через полчаса – заспанный, лохматый, в том же дурацком костюме. Остановился в дверях кухни, потянул носом воздух.

– Доброе утро. – Алёна поставила перед ним тарелку. Яичница, поджаренный хлеб, тонко нарезанный сыр. – Твой завтрак, дорогой.

– Спасибо, дорогая. – Сел, откусил бутерброд. – Ты просто прелесть.

Семеное утро заиграло новыми красками.

– Мусор выброси.

– Да, конечно.

– Купи вкусняшку.

– Конечно.

– Я полы помыла! Куда прёшь?!

– А… как же?

– Обойди!

Обошёл, бормоча под нос: «Семейная идиллия… мать её…»

В обед поехали в кино. Иван листал афишу в телефоне, Алёна заглядывала через плечо.

– Давай «Чебурашку», – ткнула пальцем.

– Серьёзно?

– А что? Добрый же.

Взяли огромное ведро попкорна, две колы. На середине сеанса Алёна поняла, что попкорн интереснее. Иван, наоборот, смотрел, кажется, даже слишком внимательно.

Потрепала по плечу, наклонилась к уху:

– Пошли.

– Чего? – повернулся. – Ну Алён, заплатили же…

– Да за что? – сморщилась. – Лучше обои рассматривать. Пошли, не будем время тратить. У тебя первый выходной!

Вздохнул, но послушно встал, забирая остатки попкорна. В фойе оглянулся на экран, где Чебурашка как раз кого-то обнимал.

– Эх… ну и куда пойдём?

– А пошли… – Алёна замерла на ступеньках кинотеатра. Глаза округлились. – Ваня! Я ещё на Красной площади даже не была!

До «Охотного ряда» доехали быстро. Вышли из метро – и Алёна замерла. Люди текли в разные стороны, кто-то с детьми, кто-то с огромными пакетами, кто-то просто шёл, задрав голову к небу. А впереди, за массивными красными стенами, высились башни Кремля. Тёмные зубцы на фоне серого неба, башни со звездами, Спасская – как на открытках, только настоящая.

– Офигеть… – выдохнула. – Как много людей… Как красиво!

Повернулась к Ивану, прижалась к плечу на секунду. Потом отпустила, шагнула вперёд.

– А то я… – От воспоминаний лицо стало тише. – Из красивого только Москва-Сити видела… и то… полы там драила. Ещё и молча.

Тряхнула головой – резко, будто сбрасывая прошлое.

– Так! Дальше!

Час ходила по площади, заглядывала в Александровский сад, трогала пальцами кремлёвскую стену, глазела на куранты. У Ивана забрала телефон:

– Твой фоткает лучше. Потом скинешь. – Щёлкала всё подряд: башни, звёзды, кремлёвские ели, людей в национальных костюмах. Потом поймала Ивана за руку, притянула к себе. – Улыбайся!

Попытался. Вышло криво.

– Не-е-ет. – Глянула на экран. – Обнял! За плечи! Мама же смотреть будет. – Щёлк. – Так. А теперь рукой помаши!

Послушно помахал. Алёна чмокнула в щёку, листая снимки:

– Какой ты хорошенький на фото. Прям ммм!

– А так нет? – буркнул, забирая телефон.

– А так вредненький. – ткнула в бок. – Серьёзный как столб. Так… Ладно. Кушать хочется! Пошли в кафе!

– Тут? – оглянулся на манеж, на дорогие вывески. – Кофе самый дешёвый, наверное, рублей пятьсот стоит.

Алёна прищурилась, глядя на него, и довольно кивнула:

– Хм. Молодец. Хозяйственный. – Взяла под руку. – Поехали в магазин и домой. Там отпразднуем.

– Что отпразднуем?

– Выходной же. – зашагала быстрее. – Дело закрыли. Про машину надо подумать!

– Да как? – догнал. – Ну что мы скажем? В рапорте напишу: «Леший пойман и обезврежен… прошу премию»?

Алёна вздохнула, замедляя шаг:

– Эх… да. Тяжело. – Помолчала. – Вот так и помогай полиции… Надо ещё подумать.

– Ну придумаешь – скажешь, – усмехнулся. – Если придумаешь, с меня желание.

– А за то, что я есть, нельзя желание?

– Ой, всё… – махнул рукой и ускорился к метро.

В магазине не задержались. Иван взял тележку и повёл вдоль полок – ходил, придирчиво разглядывал упаковки, сверялся со списком в телефоне. Алёна просто пробежалась по отделу со вкусняшками: шоколад, киви, пирожные – триста пятьдесят девять рублей за две штуки. Красивые, с клубникой и вишней, так и просятся в рот.

Положила коробку в тележку поверх Ивановых продуктов. Глянул, хмыкнул, но ничего не сказал.

С двумя большими пакетами, которые нёс Иван, уже под фонарями дошли до дома. В прихожей Алёна стянула куртку, заглянула в пакеты:

– Так… и чем меня кормить мой Ванечка собирается?

– Не суй нос. – Убрал пакеты за спину. – Приготовлю – потом узнаешь. Иди вон, купайся, отдыхай. Займись чем-нибудь. И на кухню не лезь!

Дверь за ним закрылась – плотно, со стуком.

Алёна постояла в коридоре. Постучала:

– Дай пироженку хоть. Вань!

– Не порть аппетит! – донеслось из-за двери.

Приложила ухо к матовому стеклу – ничего не разглядеть. Только тень мелькает, вода шумит, ящики гремят, посуда звенит. Вздохнула, развернулась и пошла в зал.

Легла на диван, включила первый попавшийся ужастик. Услышала картавый перевод – выключила. Следующий оставила – зомби наступали, жрали, герои бегали с мачете. В голове мелькнуло: она откусывает кусок от Ивана. Передёрнула плечами. Решила просто ждать.

Прошёл час, может, больше. Зомби уже доели оставшихся людей, а Иван всё не шёл. Аппетит разыгрался нешуточный. Тем более аромат оттуда доносился… м-м-м…

Дверь открылась.

Иван, держа в руках сковородку и разделочную доску, поставил на стол жареную целиком курицу. С тёмной, золотистой корочкой, с подтёками жира на боках. Мельком глянул на неё – и снова ушёл. Следом появилась тарелка с пюре – горка, украшенная зеленью. Салат из крабовых палочек. Нарезанные огурцы с помидорами.

Снова ушёл на кухню. Алёна даже присвистнула от удивления, хотя свистеть не умела никогда. Подошла к столу, оторвала кусочек поджаристой корочки – пальцы обожгло, но сунула в рот, зажмурилась. Иван вернулся с двумя кружками – пахло какао, внутри торчали кексы.

– Ва-а-аня… – развела руки, подошла и обняла крепко, уткнулась лицом в плечо. – Я в шоке! Ну ты просто супер-мужчина!

Ели молча. Почти. Алёна мычала от удовольствия, хвалила через каждый кусок. Иван гордо улыбался и подкладывал добавку.

А после ужина просто лежали на диване. Телевизор бормотал что-то дурацкое, Алёна прижималась к Ивану, слушала, как бьётся сердце. Веки тяжелели. Уткнулась носом в плечо и отключилась за минуту.

Последнее, что запомнила – тёплая ладонь на голове, гладящая по волосам, и тихий голос:

– Спи, солнышко.

Проснулась от вибрации.

Телефон надрывался на тумбочке. Алёна поморщилась, зарылась лицом в подушку, натянула одеяло до макушки.

Иван рядом завозился, потянулся к трубке. Сквозь сон донеслось:

– Алён, извини… – и вышел.

Перевернулась на другой бок, уткнулась носом в его подушку. Ещё тёплая. Пахло его шампунем – свежим, чуть терпким. Сквозь дремоту долетали обрывки:

– Да… Когда?.. Понял. Сейчас буду… Да, так точно.

Алёна села рывком, кутаясь в одеяло. Иван стоял в дверях с телефоном в руке. Бледный. Взлохмаченный. Пальцы сжимали трубку.

– На стройке два трупа.

– Как? – голос сорвался, застрял где-то в горле. – Я же… я же всё сделала…

Подошёл, сел рядом, обнял за плечи. Прижал к себе – крепко, до боли. Алёна почувствовала, что дрожит. Или это она дрожит? Уже не разобрать. Пальцы вцепились в одеяло, ткань натянулась, того и гляди порвётся.

– Мы разберёмся, – тихо. Голос ровный, но слышала – тоже на грани. – Одевайся, я пока кофе сварю.

Кивнула. Механически. Голова мотнулась раз, другой. Вышел на кухню, а она ещё сидела в кровати, смотрела в стену. Воздух застревал где-то в горле, не шёл дальше. Её ошибка…

Ехали молча.

«Ларгус» тащился по трассе, дворники шоркали по стеклу, смахивали редкие снежинки. В салоне пахло бензином и пластиком – дешёвым, застывшим на морозе. Алёна покосилась на Ивана. Не реагировал – смотрел вперёд, на дорогу, на редкие встречные машины. Пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки.

Отвернулась к окну. За стеклом тянулись тёмные стволы, снег на обочинах – серый, перемешанный с песком. В груди распирало, не давало дышать.

Не выдержала.

Алёна стукнула ладонью по панели. Громко, с силой. Иван дёрнулся, но промолчал.

– Так. – Повернулась. – Иван, прости меня! – он открыл рот, но не дала сказать – стукнула снова, ещё громче. Ладонь уже горела, но плевать. – Я заигралась! – слова выплёскивались сами, будто их копило внутри всё это время. – Победила ведьм, тётя Нина снова молодая! Ты у меня есть! Захотелось побыть просто маленькой девочкой. Без проблем, понимаешь? – Голос дрогнул, в горле защипало.

Смотрела на него, ловила взгляд, но молчал. Ждал. Слушал.

– В семью поиграть решила. – усмехнулась горько. – «Дорогой, дорогая». Мило… Отлично провели время. Честно. А вокруг, – ткнула пальцем в лобовое стекло, туда, где за снегом и тьмой осталась стройка, – чёрт-те что происходит!

– Алён… – попытался вставить.

– Подожди! – выставила ладонь, не глядя на него. – Мне необходимо выговориться! Я расслабилась. Подумала, что всё знаю. Умная такая! – Стукнула себя кулаком в грудь – глухо, больно, рёбра отозвались тупой болью. – Дура деревенская. Мне девятнадцать! Я не знаю ничего!

Голос сорвался на хрип. Сглотнула, прогоняя ком, – не помогло, всё равно стоял в горле, мешал дышать. В голове всплыла фраза: «Тебе надо стать сильнее». Слова, сказанные тогда, в лесу. Проигнорированные. Отброшенные. Тогда подумала: потом, успею.

Руки Ивана на руле дрогнули. Машина чуть вильнула, выровнял, сжал руль крепче.– Алён.

– Я не договорила! – и тише продолжила. – Прости, что я такая ветреная. Притащила лешего этого. Ничего не проверила. – Ладони сжались в кулаки, ногти впились в кожу, оставив красные полумесяцы. – Прости, что из-за меня у тебя проблемы. Мне, конечно, понравилось быть глупой девочкой. Но… – выдохнула. – Побаловались – и хватит.

Отвернулась к окну, смотрела на мелькающие деревья, на тёмные стволы, на снег, серый в сумерках. За стеклом проплыл указатель – до Заволенья восемь километров.

– Всё. Можешь говорить. Спасибо.

Иван дослушал. Помолчал. Кивнул. Сбавил газ, перестроился в правую полосу, притормозил у обочины. Остановился. Повернулся.

Алёна смотрела на его руки. На побелевшие костяшки. На то, как собирается с мыслями – желваки ходят, губы сжаты в тонкую линию.

– Ну раз мы решили поговорить… – постучал пальцами по рулю, потом сжал – сильно, до скрипа кожи. – То и я выскажусь. – В общем, так. – говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Ты самая лучшая девушка, которую я знаю. Но… – запнулся. Сглотнул. – Вся эта магическая хрень, в которую я попал…

– Колдовская, – машинально поправила.

– Не важно! – вырвалось громче, чем хотел. Громко, жёстко, почти выкрикнул. И тут же тише, почти шёпотом: – Прости. -тПровёл ладонью по лицу – резко, будто смывая усталость. – Я влюбился в тебя. Узнал, что есть это… колдовство. Увидел сам. – повернулся, смотрел в глаза, не отводил взгляд. – И стал слишком на тебя полагаться. Бегаю хвостом, слушаю… Совсем выпал из реальности. Из своей, нормальной.

Молчала. Слушала. Чувствовала, как внутри всё сжимается.

– Лешего, блин, ищу! – усмехнулся невесело, дёрнул уголком рта. – Бред! – Откинулся на спинку сиденья, посмотрел в потолок. Помолчал. – Мне знаешь что шеф сказал? – Голос ровный, усталый. – Что я ночевать там буду, пока не разберусь со всем.

Помолчал. Выдохнул.

– И да. Я согласен. Заканчиваем эту игру. – Повернулся, глядя в глаза жёстко, прямо, – Я расследую происшествия. Ты или помогаешь, или делаешь что хочешь. Но чтобы я не отвлекался на «дорогой-дорогая», когда рядом люди гибнут. Согласна?

– Договорились! – твёрдо и отвернулась к окну.

Повисла пауза. Тишина в машине перестала давить – она просто была. Слышно, как шуршат покрышки по асфальту, как тикают часы на панели. Оба выдохнули. Впервые за последние полчаса.

Не заводил мотор. Смотрел перед собой на пустую дорогу. Пальцы всё ещё сжимали руль.

– А ещё… – замялся. Потеребил ремень безопасности – дёрнул, отпустил, снова дёрнул. – Мне очень понравилось играть в семью. – Алёна замерла. – И… – смотрел прямо перед собой, на дорогу, на снег, на темноту. – Это не игра.

Медленно повернула голову. Смотрела на его, ставшее родным. лицо, на то, как собирается с мыслями, как желваки ходят на скулах.

– Можно иногда устраивать такие дни… – тихо продолжил Иван, будто говорил не ей, будто сам с собой. – Если ты, конечно, не против.

Алёна полчала. Смотрела в окно. За стеклом – снег, столбы, серость. В груди – тепло, которое пыталась задавить.

– Не против.

– Тогда… раз в пару недель?

– Раз в месяц.

– Идёт.

Иван включил поворотник, плавно вырулил обратно на трассу. Машина набрала скорость. В салоне снова стало тихо – но уже по-другому. Не давяще, а спокойно.

Алёна смотрела, как за стеклом проплывают заснеженные поля. Месяц – это нормально. Ровно столько, чтобы не забыть, кто ты есть на самом деле. Чтобы успеть соскучиться. Чтобы работа не смешивалась с жизнью до полной потери себя.

Покосилась на Ивана. Он смотрел на дорогу, но в уголках губ пряталась улыбка. Усталая, но настоящая.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что сказал. Что не промолчал.

Пожал плечами. Протянул руку, накрыл её ладонь своей – тёплой, чуть шершавой. И убрал обратно на руль.

Остаток пути ехали молча. Думая о своём.

Шлагбаум встретил привычной границей – там, за ним, белый снег кончался, начиналось грязное серое пятно стройки. Охранник нажал кнопку. Шлагбаум дрогнул, пополз вверх.

Иван тронул машину. И в ту же секунду по крыше грохнуло.

Резкий удар. Алёна рефлекторно наклонилась, вжала голову в плечи. Иван вдавил педаль тормоза – «ларгус» дёрнулся и замер.

С улицы донёсся громкий мат. Мужик в камуфляже обежал машину, ухватился руками за шлагбаум и с силой поднял его – медленно, с натугой, матерясь сквозь зубы.

Иван только вздохнул и тронулся снова. Проехав, приоткрыл окно:

– Сам потом начальству расскажешь. – Голос холодный. – Где тут кого нашли опять?

– На восьмом участке, там… – начал охранник.

Не дослушал. Закрыл окно, поехал дальше.

Алёна обернулась. Посмотрела в зеркало заднего вида.

У бытовки, не шевелясь, стоял чёрный петух. Красные перья в хвосте горели на солнце. Смотрел прямо на неё. Провожал взглядом.

По спине пробежал холодок. Повернулась к Ивану, открыла рот…

И ничего не сказала.

У дома стоял знакомый «уазик». Иван вышел первым, поздоровался с Макаром и Вадимом – короткий кивок, рукопожатие. Алёна встала сзади, просто кивнула, слушала их разговор.

Два трупа. Один из них – тракторист. Сгорели в доме, в комнате, которую использовали как склад для утеплителя и краски. И чтобы не таскать со склада, держали там пару канистр с топливом.

Тела уже увезли. Криминалисты на месте ничего не смогли сказать – слишком сильно завалено. Как и почему они там ночью оказались – неизвестно.

Иван спросил, обыскали ли бытовки погибших. Оказалось – нет. Предложил пойти.

– Алёна Игнатьевна, вы с нами?

– Нет, – ответила. – Тут осмотрюсь.

Дождалась, пока скроются за углом. Достала из багажника рюкзак и снегоступы. И так… Петух. Какая нечисть может быть петухом? Перебирала в памяти всё, что слышала в детстве. Василиск – того нужно вырастить из яйца чёрного петуха. Но это совсем уже… Хотя ясно: петух не простой.

А вот деда проверить надо. Голова наконец работала.

Дошла до знакомого места. Нашла следы деда. Глубокие, уже запорошенные снегом. Отошла на три метра влево, пошла параллельно, осторожно ступая, оглядываясь. Снегоступы держали хорошо – не проваливались. Шла, пока не увидела то место с сосной. Остановилась под деревом на небольшой поляне. Проверила браслет с двумя камнями на руке – тигровый глаз и агат. Спряталась за дерево.

– Вот я дура! – одними губами. – С собой вообще ничего нет! И опять не готова!

Выходила из дома не думая. Присела на корточки, проверила рюкзак. Огарок чёрной свечи. Нож. Нитки. Травы. Мелочь.

Повертела свечу в руках. Провернуть что-то рядом с домом деда – вряд ли. А пока…

Осмотрелась. Вышла на тропу. Начертила пальцем на снегу руну «Око». Раньше бы не смогла сделать ничего без, хотя бы примерного, знания ритуала. Теперь же…

Руна засветилась, мигнула. Из неё выскользнула маленькая змея – зелёная, тонкая, послушная. Поползла по снегу, продолжая рисунок, вплетая в узор руну Силы. Следом Алёна добавила Лик и Сквозь – чтобы пробиться через заклятье, если оно есть. Распад и Узел – чтобы снять иллюзию.

От нахлынувшего вдохновения прикусила губу. И ещё один узор – Око, Разум, Разлом. Морок на него самого, чтобы дед не увидел, что потерял облик.

Змея исчезла. Переплетённая узорами вязь вспыхнула целиком и погасла, спрятавшись под снегом.

Алёна подожгла свечу, от неё – веточку полыни. Дым потянулся вверх, тонкий, горький, защекотал в носу.

– Дым полынный, дым густой, – зашептала. – Морок сорви, правду покажи. Кто пройдёт – тот явит лик, что скрыт под чарами – открыт.

Вместо родниковой воды зачерпнула снег в ладонь, сжала покрепче. Холод обжёг кожу, пальцы защипало.

– Водой чистой, водой живой, – капли закапали сквозь пальцы на снег, тёмные пятна на белом. – Знак оживи, чары сорви. Пусть явится то, что скрыто.

Красной нити не было. Расстегнула куртку, поёжилась от холода. Воздух резанул по разгорячённой коже. Оторвала торчащую нитку от свитера – тонкую, шерстяную. Иглой проколола палец – капля крови выступила медленно, густая, тёплая. Окрасила нить, провела по ней, втирая.

Свернула нить в знак бесконечности на снегу. Припорошила всё сверху, спрятала.

Отошла за дерево метров на десять, заметая за собой следы. Потёрла ладони, подышала на них. Пальцы совсем замёрзли, не гнулись, кожа на подушечках онемела.

Теперь остаётся ждать.

Телефон зазвонил – громко, резко, разорвал тишину. Зашипела сквозь зубы. Дура! Забыла отключить. Вжалась в дерево, ответила шёпотом, прикрывая трубку ладонью:

– Вань, я занята. Всё в порядке. Как освобожусь – позвоню. У вас там что?

– Нашли украденные вещи. – Голос Ивана звучал напряжённо, с хрипотцой. – Не все. А так, пока ничего. – Пауза. – Ты к деду убежала?

– Не важно.

– Ты забрала свои снегоступы.

– Вань, скоро буду. – быстро, почти беззвучно, вжимаясь в кору. – Не мешай, пожалуйста. Ты тут ничем не поможешь, а мне нужна тишина.

– Алён…

– Целую.

Отключилась. Выключила звук. Убрала телефон в карман, подальше. И замерла. Ждала. Ноги начали мёрзнуть.

Сначала пальцы на ногах – занемели, потерялись, будто их не было совсем. Пошевелила ими в ботинках – вроде отозвались, но глухо, нехотя. Потом ступни – холод пополз выше, к щиколоткам, обхватил кости, забрался под штанины.

Руки давно спрятала в рукава. Потирала ладони через ткань, дышала в воротник – пар таял на губах, оставлял влагу. Переминалась с ноги на ногу, стараясь не шуметь. Снег всё равно поскрипывал. Каждое движение отдавалось противным, слишком громким хрустом в мёртвой тишине леса.

Солнце медленно опускалось.

Тени становились длиннее, тянулись от каждого дерева чёрными пальцами. Лес темнел на глазах – серый становился тёмно-серым. Только снег ещё светился – болезненно-белый, неестественный в этих сумерках.

Краем глаза уловила шевеление справа.

Успела сделать шаг влево, прижаться к дереву спиной, замереть. Кора впилась в лопатки через куртку – шершавая, холодная, живая.

По тропинке шёл петух.

Не спеша. Тяжело переставляя лапы. И только сейчас заметила – походка неправильная. Словно не умеет ходить. Учится. Лапы ставит не туда – слишком широко, слишком криво. Корпус перекашивает при каждом шаге.

Замерла. Боялась дышать. Даже сердце, кажется, перестало биться – или просто стучало так тихо, что не слышала.

Петух дошёл до ловушки. Остановился. Повёл головой влево, вправо. Глаз-бусина блеснул – чёрный, безжизненный, как у дохлой рыбы. Сделал шаг. Ещё один.

Наступил на спрятанные под снегом руны.

Она смотрела и не верила глазам. В груди всё оборвалось. Забыла, как дышать. В один миг тело покрылось липким потом и тут же замёрзло – холодный ужас пробрал до костей, сковал мышцы, не давал пошевелиться.

Петух стоял, перебирал лапами, будто чувствовал что-то под снегом, но не понимал – что. Дёрнулся. Весь, целиком, будто током ударило. Серая дымка закружилась над ним.

Сначала тонкая, прозрачная – как пар над кипятком в мороз. Она завихрилась, сгустилась, потянулась вверх, приобретая форму.

Чёрную. Осязаемую. Двухметровую.

Петух дёрнулся ещё раз. Втянулся в эту дымку медленно. Нехотя. А дымка становилась плотнее, тяжелее, обретала плоть.

Чудовище.

Смотрела на него и не могла отвести взгляд. Тело не слушалось – ноги приросли к снегу, руки висели плетьми, пальцы онемели так, что не чувствовала даже собственных ногтей, впившихся в ладони.

Красные глаза горели – два угля в пустых глазницах. Без зрачков, без белков, просто ровное алое свечение, которое, казалось, прожигало насквозь. Длинный, загнутый клюв – не птичий, не звериный, а какой-то неправильный, слишком большой для головы – щёлкнул раз, другой. Сухо. Страшно. Звук резанул по ушам, хотя была метрах в пятнадцати.

Гниющее тело. Видела каждую деталь, и мозг отказывался их принимать. Обнажённые рёбра торчали наружу, белые, с тёмными пятнами гнили. Между ними, там, где должно быть сердце и лёгкие, – пустота. Чёрная, густая, как дёготь. Кожа свисала лохмотьями – серая, местами зелёная, с подтеками чёрной крови.

Птичьи ноги.

Но не куриные, нет. Огромные с кривыми, вывернутыми назад суставами. Когти – жёлтые, длиной с палец – впивались в снег, но не оставляли следов.

И руки. Длинные, тонкие, непропорционально длинные для этого тела. Они свисали почти до земли, заканчиваясь огромными кистями с такими же когтями. Каждый палец двигался сам по себе – медленно, пробуя воздух, словно щупальца.

Оно остановилось. Щёлкнуло клювом. Замерло. Медленно повернуло голову в одну сторону. В другую и она еле успела спрятаться. Красные глаза шарили по лесу, по деревьям, по теням. Искали.

Она замерла. Прислушивалась. И тут поняла: она не слышит себя. Почти ничего. Ни шагов. Ветер затих. Снег не скрипит под лапами этой твари, хотя стоит на нём всеми своими когтями. Ничего.

Стоит или уходит? Не слышала даже себя. Грудь вздымалась, воздух вырывался белым паром – но звука не было. Пульс отдавался в висках глухими ударами, но они становились… тише. Словно кто-то поворачивал ручку громкости, убавляя мир.

Слова рабочего ударили по голове как молот: «Ворует звуки… когда рядом».