Текст книги "Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ)"

Автор книги: Дана Белая

Соавторы: Сергей Белый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Деда… А сейчас-то можем что-то сделать? – спросила Алёна. – Может… есть ещё возможность кладбище перенести?

– Да куда там, – махнул рукой Савелий. Впервые за это время опустил голову, и от этого стал ещё меньше, ещё жальче. – Сначала гоняли меня. Потом снесли. Вырыли и в общую кучу свалили… – Помолчал, протёр пересохшие губы. – А сейчас попробуй собери там что… да я и пробовал… да не получилось…

– А как пробовали-то? – Алёна подалась вперёд. – Может, ещё… с нашей помощью?

– Да куда тебе… – Дед осмотрел её – с ног до головы, цепко, по-стариковски прищурившись. Опустил пальцы в кружку, протёр лицо мокрой ладонью. – Антошка не смог…, а тебе-то куда… Ведьма ты… или нет. Эх…

– А вдруг, деда? – Алёна почти прошептала. – Одна голова хорошо, а две – лучше. Может, придумаем, а? Я-то и сама из деревни. Знаю, как важно за родом ухаживать.

Посмотрел на неё по-новому. Долго, внимательно, словно пытался прочитать – не врёт ли. Можно ли верить.

– Да как, – сказал наконец. Голос стал тише, спокойнее. – Сказал Антошка, что можно попросить самих предков помочь и перейти на новое место. Мы и место им подготовили, там, подальше, за избой… – Сокрушённо покачал головой. – Но… не получилось. Сил не хватило, сказал внучек… потом попробуем…

Алёна слушала. Так вот что тогда было на кладбище. Вот как затащил старика туда – не силой, а обещанием. Только явно не чтобы помочь. Чего же навий добивался? И хорошо, что не вышло это осуществить.

– Деда… – Алёна осторожно коснулась его колена. – А Антошка… это кто?

Вопрос повис в воздухе. Старик замер. Моргнул несколько раз, будто не понимал, о чём его спрашивают.

Алёна ждала. Боялась, что сейчас снова закричит, снова захлопнется – и хрупкое, едва образовавшееся перемирие рухнет. Но дед молчал. Смотрел куда-то в стену, на фотографию, на люльку. Потом перевёл взгляд на неё.

Старческое лицо Савелия дрогнуло. Морщины разгладились, глаза подёрнулись влагой – и вдруг стал не страшным, не злым, а просто очень старым и очень уставшим человеком. Голос, ещё минуту назад хриплый и надтреснутый, потеплел.

– Внучек мой… – говорил тихо, почти не разжимая губ. – Отрада моя. Вернулся, помогает… Если бы не он, и не знаю, что было бы. Один век свой доживал. А с этими… приехавшими, совсем поплохело. Но Антошка…

Замер. Глаза смотрели сквозь Алёну – в какую-то другую реальность, в мир, где не было ни стройки, ни зимы, ни чужого человека в его доме. Дед провалился в свои грёзы, и любовь к внуку – тёплая, огромная, ничем не вытравить – передавалась даже так, сливаясь с огоньками, пляшущими в печи, и густым, смолистым запахом натопленного дерева.

Алёна осторожно тронула его за колено.

– Деда, а как Антошка-то появился?

Старик моргнул – медленно, словно просыпаясь. Перевёл взгляд на стол, на книгу в тряпичном свёртке, потом опять на Алёну. Замолчал, раздумывая. Видно было, как тяжело решаться – стоит ли говорить чужим людям то, что хранилось в самом сердце.

Решился.

– Да как… Богов просил – и старых, и новых. По поверьям старинным. Петуха чёрного нашёл, алатырь сделал… да ради умилостивления земле отдал. А через три дня пришёл петух к крыльцу… да во внучика обернулся. Дедушкой назвал… – По щеке стекла слеза – мутная, тяжёлая. Вторая потекла по другой щеке, затерялась в бороде. – Прощения попросил за то, что допустил такое. Что не уберёг мамку да деревню нашу. Пообещал, что поможет… отомстит за осквернение…

– Эх… – Алёна покачала головой. – Так месть к хорошему не приводит.

– А ты бы как поступила?! – Дед зло посмотрел, попробовал подняться, но на плечо тут же легла рука Ивана – твёрдая, но не грубая. Усадила обратно на лавку. Старик уже не сопротивлялся. Только дышал тяжело, часто.

Алёна поняла, что сказала глупость. Вспомнила себя. Чувство облегчения после того, как поймала колдуна – того самого, который охотился на неё. Когда очнулась живой в больнице после шабаша. Радость от того, что тётя Нина стала молодой… за счёт других.

Просто… мир делится не на добро и зло. Он делится на своих и чужих. И винить за это Савелия – значит обвинять себя. И всех вокруг.

– Прости, деда, – опустила голову. – Не обдумавши ляпнула. А… как так получилось, что один тут остался, на стройке-то?

Дед молчал. Смотрел на неё, на свои руки – большие, иссохшие, с кривыми пальцами. На лампу, чадящую жёлтым светом.

Алёна следила за его взглядом. На стене у кровати висела выцветшая карточка, сделанная на полароид. Мужчина – скорее всего, Савелий – смотрел гордо, в расписной рубахе, подпоясанный красным поясом. Обнимал улыбающуюся женщину, а второй рукой держал за голову мальчишку лет пяти – весёлого, с большими радостными глазами.

Дед поднялся. Медленно, держась за стену, дошагал до кровати, взял фотографию. И, не глядя на них, начал рассказывать – словно не с ними, а сам с собой.

Говорил, как после войны переехал с родителями и несколькими староверческими семьями из соседнего села. Мальчишкой – чуть старше Антошки. Тут и вырос. Женился на Машке-соседке.

– Первая красавица была! – добавил с неожиданной гордостью, и на миг в глазах вспыхнуло что-то молодое, живое. – Дочка родилась, Дарьей назвали.

Старик не шевелился – стоял у кровати, прижимая карточку к груди. Алёна встала, подошла, помогла сесть на кровать. Дед не отрывался от фотографии. Слёзы текли по щекам, но на карточку не попадали – даже сейчас держал бережно, осторожно, боясь помять или сжать сильнее, чем нужно, чтобы не выпала.

Продолжал уже шёпотом. Слова давались с трудом – выходили медленно, будто перекатывал их во рту, прежде чем выпустить.

Как дочка росла. В школу ходила за пять километров. Умница какая была. А потом в город решила уехать. Собрали её с матерью, благословили девку. Не надо было…, но кто ж знал?

Училась хорошо, на бухгалтера поступила. Говорила – хозяйство потом будет, а с образованием продавать сможем, денег заработаем…

– И к чёрту эти деньги! – голос деда дрогнул.

А на третьем курсе с парнем приехала. На машине, городской весь. Балаболил да хвастал, а сам – тьфу на него – лопату держать не умеет. Две грядки вскопал, ручёнки истёр, на мозоли жаловался как красна девица. А у нас девицы-то так не жаловались!

Алёна слушала. Каждое слово напоминало о деревне, о доме. А про парня даже улыбнуло – её отец тоже белоручек не жалует.

А ещё через год с животом приехали. Этот щёголь руки попросил. Свадьбу сыграли. Внука ждали. Да дождались.

Один раз позвонили из больницы ихней. Сказали – дочка при родах не сдюжила. А от мальчонки папашка отказался.

Дед замолчал. Провёл ладонью по лицу, стирая слёзы.

Растили… как сына. Кровиночка наш. Весь в мамку рос. Да заболел пяти лет. Залехорадило. Его похоронили. У жёнки сердце не выдержало. И её земля забрала.

В этот раз пауза затянулась. Алёна присела рядом, обняла деда за плечи – лёгкий, как высохшая ветка. Внутри образовалась такая пустота, что не нашлось ни одного нужного слова.

Иван, облокотившись на стену, отвернулся, как только поймал её взгляд. Вышел из дома, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Вернулся через полминуты, растирая лицо снегом, ладонями.

Дед помолчал, глядя на закрывшуюся дверь, потом продолжил:

– А село вымирало… – Поставил фотографию на место – туда, где висела всегда. – Дети уезжали, не возвращались. Забирали родителей. Кто то умирал, да я и хоронил. И вот… остался один на несколько домов, часовенку да кладбище. Думал, доживу – и ладно.

Его лицо менялось, пока рассказывал. То гневалось, то сжималось от боли, то становилось безразлично-каменным. А потом… про стройку. Гневно, жалостливо. И про Антошку – искренне, находя в нём утешение.

Весь смысл его существования свёлся к одному – мальчишке, который умер, и теперь снова рядом. Не замечал, кто это на самом деле такой. Или не хотел замечать.

Алёна взяла его большую, иссохшую ладонь, сжала двумя руками. Посмотрела на расклёванную, покрывшуюся свежей коркой кожу. И как я могла называть его колдуном? Лешим? Нет. Просто старый, больной, одинокий человек. А руку ему расклевал этот навий. Тварь, которая прикинулась внуком.

Сидела рядом, и было стыдно. Почему не проверила сразу? Почему не поговорила, не узнала о нём поточнее?

От руки пошёл дымок – тонкий, едва заметный в полумраке. Алёна засучила рукав, покосилась на запястье. Бусины нагревались – одна, вторая, третья.

Поймала взгляд Ивана. Встала.

– Идёт…

Глава 15

Алёна поднялась с табурета, положила руку на плечо старика. Тот сидел, сгорбившись, и смотрел в пол – на свои разбитые ботинки, на грязные половицы.

– Деда, ты тут посиди. – Голос её звучал тихо, почти шёпотом. – А лучше спать ложись. Мы завтра придём. Чай попьём. Всё решим.

Савелий поднял на неё глаза – мутные, выцветшие. Едва заметно кивнул, лёг, сворачиваясь привычным калачиком – подтянул колени к животу, уткнулся носом в старую телогрейку, заменявшую подушку. Глаза его оставались открытыми, но смотрели они уже не на неё. Сквозь неё. В какое-то своё, недоступное пространство, где ещё жили те, кого давно не было.

Алёна выпрямилась. Кивнула Ивану. Тот уже стоял у двери, приоткрыв её, впуская в избу клубы морозного воздуха.

Они вышли. Дверь хлопнула за спиной – глухо, тяжело.

Не успели сделать и нескольких шагов по скрипучему снегу, как на запястье вспыхнула очередная бусина. Алёна вскинула руку, всмотрелась в браслет – тонкая выгоревшая линия пульсировала бледно-зелёным.

– Ваня! – крикнула она в спину парню, уже успевшему отойти на несколько метров. – Дух уже на второй точке!

Иван резко развернулся, почти на ходу сбавляя скорость, поравнялся с ней. На его лице – усталом, заострившемся за эту долгую ночь – мелькнуло недоверие.

– Как? – Он перевёл взгляд на браслет, потом на неё. – Может, ошибка какая? Между точками примерно триста метров.

– Вряд ли. – Алёна уже ускорялась, переставляя ноги быстрее, и он подстроился под её шаг. – Может, почуял что. Ускорился.

Не прошло и минуты – запястье обожгло снова. Алёна вздрогнула, скорее от неожиданности. Бросила взгляд на браслет – третья метка, та, что стояла у старого пня, тоже загорелась.

– Он на третьей метке! – Голос её дрогнул.

Иван ничего не ответил. Только сжал челюсти и прибавил ходу. Переглянулись – оба поняли без слов.

Они побежали. Так быстро, как только позволял снег – глубокий, рассыпчатый, проваливающийся под ногами. Воздух обжигал лёгкие, ветки хлестали по лицу, но Алёна не останавливалась. Только считала про себя: десять шагов, двадцать, тридцать.

Добрались до ловушки.

Она остановилась, согнулась, уперев руки в колени. Глубоко вдохнула – воздух обжёг горло.

– Фух… – Выдохнула, поднимая голову. – Успели.

Всё ещё тяжело дышала после забега, когда подошла к берёзе. Потрогала красную нить, уходящую под снег. Пальцы дрожали – то ли от холода, то ли от напряжения.

– Так, – сказала она, выпрямляясь. – Сейчас немного силы залью. И встретим.

Сняла с шеи красно-оранжевый сердолик. Камень был тёплым – нагрелся от тела. Зажала его в правой руке, левой нащупала нить, тянущуюся от берёзы к центру круга.

На тропе, между деревьями, мелькнула тень. Алёна подняла голову – и увидела. Там, в двадцати метрах, между стволами, что-то двигалось. Быстро. Бесшумно. Луна выглянула из-за туч, и на секунду лес залил бледный, призрачный свет. Этого хватило, чтобы заметить пятно – чёрное, лохматое, нечеловеческое.

Она обернулась к Ивану. Тот кивнул – тоже заметил. Рука его скользнула под куртку и вынырнула уже с пистолетом.

Из-за очередного дерева выскочил он.

Уже не дух, не наваждение, не игра света и теней. Птицеобразное чудовище – тело его было покрыто клоками шерсти, перемешанными с грязными, облезлыми перьями. Оно двигалось на двух ногах, но ноги эти были птичьими – длинными, тонкими, с загнутыми когтями. Руки же, напротив, были почти человеческими – и неестественно длинными, достающими до снега. Когти на них – чёрные, блестящие, по размеру как ножи.

Увидело их. Замедлилось. Остановилось метрах в пятнадцати.

Из его глотки вырвался звук – не то клёкот, не то щёлканье. Клюв, длинный и загнутый на конце, открывался и закрывался, и в его глубине Алёна разглядела мелкие, игловидные зубы.

Чудовище развело руки в стороны, расправило то, что можно было назвать крыльями – перепонки из грязной шкуры, натянутые между длинными пальцами. И зарычало.

Рык этот был негромким, но тягучим, низким – от него закладывало уши. Он нарастал, переходя в завывание, и Алёне показалось, что сам лес застонал вместе с этой тварью.

Иван отступил влево, уходя с линии атаки. Лицо его в лунном свете выглядело бледным, слишком бледным, почти синим. Пистолет он сжал двумя руками, направив на чудовище. Под ногой хрустнула ветка – резко, громко в наступившей тишине.

Раздался выстрел.

Глухой, словно сделанный под водой. Пуля вошла в бок чудовища – Алёна видела, как дёрнулась шерсть, как брызнула чёрная, густая кровь.

Навий взревел. На животе, там, куда попала пуля, выступила влажная полоса – кровь поползла вниз, впитываясь в шерсть, капая на снег. Он присел, согнув длинные ноги в коленях. Когтями процарапал снег – глубоко, до чёрной земли – и прыгнул на Ивана.

Прыжок был длинным, стремительным – но чудовище угодило прямо в ловушку.

Контуры круга, запорошенные снегом, вспыхнули зелёным. Свет этот был неярким, но живым – он переливался, пульсировал, будто под снегом текла река из светящейся воды. Существо, попав в это болото, рухнуло под действием собственной инерции. Распласталось, дёргая несоразмерными для тела конечностями. Лапы проваливались в снег – но не в холодный, рассыпчатый, а в вязкую, тягучую массу, которая не давала подняться.

Под ним одна за другой вспыхивали руны. Сначала те, что были начертаны на снегу – они горели ровно, уверенно. Потом те, что Алёна вырезала на коре ближайших деревьев – эти вспыхивали ярче, ослепляли на секунду и гасли, оставляя после себя дымящиеся линии.

Иван выстрелил ещё два раза – в щёку, в темя. Чёрная кровь брызнула, но тварь даже не замерла. Только взревела громче, забилась сильнее.

Алёна за это время успела достать мешочек – пальцы не слушались, ткань выскальзывала. Подошла вплотную к кругу, высыпала чёрную соль в ладонь. Крупинки кололись, оставляя на коже мелкие царапины. Размахнулась – и бросила в круг.

– Солью чёрной запекаю, плоть живую выжигаю. – Голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Кто в чужое тело влез – сгорит дотла. Кто чужой кровью питался – захлебнётся пеплом.

Крупинки соли падали на шерсть и перья – и вспыхивали. Каждая оставляла после себя маленькую, тлеющую точку, которая росла, расширялась, прожигала кожу. Запах палёной шерсти ударил в нос – резкий, тошнотворный.

И одновременно с этим – внизу живота зашевелилось. Резко, противно. Будто тот самый червь, которого она представляла раньше, вдруг ожил и начал биться в стенки желудка, требуя выхода. К горлу подкатил склизкий, плотный ком.

Навий дёргался, пытался подняться. Лапы его беспомощно проваливались в снег – круг держал крепко, не отпускал. Когти скребли по земле, вырывая комья мёрзлой грязи.

Алёна упала на колени. Снег обжёг ноги через джинсы, но она не чувствовала холода. По щекам потекли слёзы. Капали на губы, на язык. Вкус их был странным – не солёным, как у нормальных слёз, а гнилым. Протухшая вода, стоячая, вонючая.

Тошнота усилилась. Вместе с ней пришли другие ощущения – чужое беспокойство, чужой страх, чужое отчаяние. Это не её эмоции. Это дух внутри. Он чувствует, что его загоняют, что он не может вырваться – и это чувство перетекает в неё по той странной связи, что тянется от живота.

Её рвало. Изгибало над снегом, выворачивало наизнанку. Рядом извивался монстр из Нави, пытаясь снять невидимые оковы, а она, стояла на коленях и не могла даже вытереть лицо.

Иван подбежал. Опустился рядом, убрал с её лица волосы – мокрые, слипшиеся. Поднял, придерживая за плечи. Присел на колено, заглянул в глаза.

– Скажи, что делать! – Голос его был требовательным, громким. Он постучал по её спине ладонью – несколько раз, коротко, сильно, помогая откашляться.

Алёна закрутила головой. Ком в гортани мешал дышать. Поднимался выше, выше – давил на нёбо, на корень языка.

И наконец она смогла его выплюнуть.

Тёмно-красный, желеобразный сгусток упал на снег. Похожий на свернувшуюся кровь – старую, давно не живую. Алёна задышала – жадно, глубоко. Во рту остался привкус металла и гнили.

Начала вставать – Иван помог, поддержал под локоть. Ноги дрожали, но держали.

Схватилась за нитку, потянула. Красная полоска вынырнула из-под снега – тонкая, покрытая инеем. Начала стягивать ноги и руки существа, оплетая их, сжимая, заставляя замереть.

Алёна отхаркнула остатки воняющего месива, вытерла подбородок рукавом. Стиснула зубы – и продолжила.

– Нитью опутываю, духа в теле запираю. – Голос срывался, но она говорила. – Ни вырваться, ни вылезти, ни вздохнуть, ни шелохнуться.

Трясущейся рукой достала гвоздь. Ржавый, кривой, длиной с ладонь. Воткнула в снег остриём вниз.

– Железом прибиваю, к земле примораживаю. Где встал – там и стой, где лёг – там и сгний.

Снова согнулась пополам – острая резь пронзила низ живота, словно кто-то воткнул туда ржавую железку. Алёна замерла, пережидая. Шевеление внутри замедлилось. Боль быстро уходила, оставляя после себя тупое, ноющее ощущение.

Достала Железко. Бабушкин нож. Сжала рукоять – на ладони отпечатались родовые знаки. Дух бился в конвульсиях, пригвождённый к земле, но Алёна не смотрела на него. Полоснула по пальцу – лезвие вошло в кожу легко, почти невесомо. Кровь закапала на гвоздь, на нить, на снег.

– Кровью Рода запечатываю, силой предков замыкаю. Ни одному колдуну не отпереть, ни одному духу не разорвать.

Внутри всё горело – будто не кровь текла по венам, а расплавленный свинец. Алёна держалась на ногах только благодаря Ивану – он стоял сзади, поддерживая её за плечи, и она чувствовала тепло его рук даже через толстую куртку.

– Навь, прими своё. Явь, отпусти чужое. – Голос стал тише, но твёрже. – Кто без зова пришёл – без следа уйдёт. Кто кровь пил – землёй подавится. Кто смерть нёс – в пустоте сгинет. Силой Рода заклинаю: уйди.

Нить вспыхнула белым. Ярко – так, что Алёна зажмурилась. Ослепительная вспышка длилась всего секунду, но за эту секунду она успела увидеть, как дух конвульсивно дёрнулся в последний раз.

И замер.

Дым палёной шерсти, до этого серый и едкий, стал чёрным. Сгустился, приподнялся над телом – и в следующее мгновение рухнул вниз, впитался в снег, исчез без следа.

Иван облегчённо выдохнул. Звук – простой человеческий выдох – донёсся до ушей чистым, не приглушённым присутствием навия. Он наклонился, взял горсть чистого, мягкого снега – умыл её лицо. Убрал пистолет в кобуру под куртку, повернул Алёну к себе.

– Ты как?

– Голова кружится… – ответила прерывисто. Держалась за живот, сдерживая спазмы. – Сейчас. Ещё кое-что надо сделать.

Сунула руку во внутренний карман, достала бархатный мешочек. Вытряхнула на ладонь цепочку – серебряную, тонкую, с мелкими звеньями. Сделала шаг, наступив на круг. Наклонилась над чудовищем, рассматривая его обгоревший, окровавленный череп.

Осознание пришло не сразу. Алёна смотрела на голову твари. Пулевые отверстия исчезли. Затянулись, будто их никогда и не было.

И тут же – крик Ивана. Толчок в живот. Мир перевернулся стремительно – снег под ногами сменился ветками деревьев и чёрным небом с бледным лунным диском посередине. Перед лицом промелькнул длинный коготь – и врезался в землю там, где она только что сидела.

Парень схватил её за руку – дёрнул, потащил по снегу. Сам на ходу достал пистолет. Выстрелы последовали незамедлительно – в этот раз громкие, резкие, разносящиеся по лесу и отдающиеся в ушах.

Её поставили на ноги рывком.

– Бежим! – Иван потянул её за собой. Отпустил на секунду, перезаряжая магазин.

Алёна успела обернуться.

Существо поднималось. Облокотилось на одну конечность – согнутую, дрожащую. Упало. Снова поднялось. Встало на все четыре, расправило крылья-перепонки. Щёлкнуло клювом и посмотрело им вслед.

Алёна побежала. В спину ей дышало нечто огромное, живучее, полное ненависти.

Алёна бежала, не разбирая дороги. Снег хрустел под ногами. Только ненавидящий взгляд, который впивался в спину, прожигал куртку, добирался до позвоночника. Она знала: если обернётся, увидит его совсем близко. И не сможет бежать дальше.

В промежутках между ударами сердца – громкими, как набат – она пыталась придумать, куда бежать. Как спастись. Но мысли путались, натыкались друг на друга и рассыпались.

Иван обогнал её, выскочил вперёд. Развернулся на ходу, вскинул пистолет. Три выстрела – резких, сухих. Догнал, поравнялся.

– Ему похрену пули! – крикнул он, и в голосе его не было паники. Только злая, холодная констатация факта. – Почти не замедляют. Хотя в колено попал. – Перезарядил пистолет на бегу – привычно, быстро, даже не глядя. – План есть?

– В доме… – Алёна с трудом выдохнула слова. Лёгкие горели. – Забаррикадируемся.

Она сжимала в руке цепочку – серебряную, тонкую. Пальцы онемели от холода, но разжать их она не могла. И только сейчас заметила: камни на шее и на запястье молчат. Не греются, не пульсируют. С того самого момента, как она закончила ритуал, они будто умерли.

Показалась изба. Чёрный силуэт на фоне серого неба, дым из трубы – и фигура у двери.

Дед. Вышел, прихрамывая, держась за косяк. Сонный, ничего не понимающий.

– В дом! Быстро! – закричал Иван.

Савелий шагнул вперёд – не туда, внутрь, а навстречу им, разинув рот. Иван выстрелил в воздух – сухо, оглушающе.

– Заходи, кому говорят!

Дед замер. Они подбежали. Иван, коротко выругавшись, схватил старика за грудки, развернул, открыл дверь ногой и втолкнул внутрь. Следом пропустил её – толчком в спину, грубо. Захлопнул. Деревянный засов тяжело лёг на место.

Алёна прислонилась к стене, пережидая, пока перестанет кружиться голова. Дед поднимался с пола – на четвереньках, медленно. Иван отошёл на метр, перезаряжая пистолет. Потом поднял голову, встретился с ней взглядом.

Она уже знала, что делать. Подбежала к двери, выцарапывая ножом Тривержь. Лезвие входило в дерево с трудом – доски были старыми, но крепкими. Чертила быстро, почти не глядя, только чувствуя, как линии ложатся правильно. Прислонила ладонь к центру вязи – и змеи заскользили по поверхности, выжигая на двери, на засове, на косяках повторяющиеся руны. Камень. Защита. Оберег. Камень. Защита. Оберег.

В дверь ударили. Мощно, громко – будто таран. Алёна вздрогнула, но не оторвала руку. Только зубы сжала сильнее.

Между рунами выжигалась вязь – соединяла их, усиливала, делала дерево прочнее. Силы покидали её с каждым мгновением. Кровь капала из носа – на губы, на подбородок, на дверь. Гул в голове нарастал, превращаясь в сплошной, невыносимый звон.

Последние штрихи соединились. Общий узор вспыхнул. И погас.

Алёна упала на колени. В глазах потемнело – не сразу, а постепенно, будто кто-то выкручивал яркость. Слышала шаги Ивана, скрип половиц, тяжёлое дыхание деда. Холодная рука взяла её за затылок, приподняла голову.

– Пей.

Край кружки упёрся в губы. Глотнула, поперхнулась, снова глотнула. Иван умыл её лицо – мокрой ладонью провёл по щекам, смывая кровь и слёзы.

– Алёна… – Он присел напротив, заглянул в глаза. – Думай, пожалуйста. Как его убить?

Молча высвободилась из его рук, подползла к двери на четвереньках. Сняла с шеи амулет – последний, оставшийся – и подоткнула в щель снизу. Перевернулась, прислонилась спиной к стене.

– Продержится… – выдохнула она. – Недолго.

Дверь содрогнулась от нового удара. По дереву пробежала тонкая трещина – от косяка до косяка.

– А убить… – Алёна закрыла глаза, роясь в памяти. Злилась на себя. Ведь предупреждали. Давали серебряную нить. Она же знала, должна была знать. – Убить можно… отрубив голову, сжечь и… осиновый кол.

Иван оглядел избу. У стены, рядом с дверью, стоял топор – старый, но ухоженный, с гладким топорищем и блестящим лезвием. Он взял его, повертел в руках.

– Так. Осина точно сработает?

– Не знаю… – Алёна чувствовала себя отвратительно. Слабость накатывала с каждым ударом – волнами, от которых темнело в глазах. Без амулета долго не протянуть. – Из осины ограды вокруг могил заложных покойников делали. Чтобы не вышли. Заговорённая – не гниёт. Ещё… железо ржавое. Мёртвый металл. Раны от него у нежити не заживают.

Она вспомнила про гвоздь – тот, что остался в ловушке. Надо было не в снег его втыкать, а в голову твари. Сразу. Глупая ошибка.

Иван смотрел на топор. Потом перевёл взгляд на деда, который так и валялся на полу, у самой печи. На лбу и лице у него были ссадины – упал, ударился о доски, но даже не попытался подняться.

Подошёл, приподнял старика, подтащил к лавке. Потряс за плечи, приводя в сознание. Савелий открыл глаза – мутные, ничего не понимающие. Попробовал оттолкнуть Ивана – бесполезно.

– Савелий! – Иван тряхнул его сильнее. – Что в избе из осины?

Дед смотрел затуманенно. Его губы шевелились, но звука не было. Он не понимал, где находится, кто перед ним, что от него хотят.

Скрипнули ставни. Тихий, протяжный звук, от которого у Алёны по спине побежали мурашки.

В окно постучали.

Они обернулись все трое. Даже дед поднял голову, даже Иван замер с пистолетом на полпути к кобуре.